Человек не пропал без вести

ВОЙНА!

В небольшом городке слово это звучало неправдоподобно. Неужели действительно война? Неужели где-то гремят выстрелы, когда здесь так тихо? Даже тише обычного. Но именно эта тишина навевала тревогу. Так тревожит предгрозовая тишина: еще не сверкают сполохи молний, но воздух уже сжат и вот-вот задрожит от раскатов грома.　

Даже когда не было занятий, летчики не отлучались в город: мало ли что может случиться. Да и не хотелось ездить туда. Разве объяснишь каждому встречному, что ты не по своей воле сидишь в тылу? Порой даже друг другу стыдно смотреть в глаза: сводки с фронта становятся все тревожнее, а они вместо того, чтобы воевать, учатся здесь в тылу.　

Вновь сформированный полк, в который перевели Анатолия Панфилова, получил новые самолеты. Хищный с виду штурмовик был хорошо вооружен. Но по сравнению с маленьким, вертким истребителем он казался тяжелым. Анатолию это не нравилось. А главное, не хотелось терять время на изучение нового самолета.　

Улучив момент, когда командир отошел в сторонку покурить, Анатолий заговорил с ним:　

— Лучше бы сразу на фронт. Я ведь истребитель, а когда научимся штурмовать, неизвестно.　

— Известно, — ответил командир, — через две недели.　

Анатолий посмотрел на него недоверчиво.　

— Да, да, через две недели, — подтвердил командир. — А истребитель теперь всякий, кто истребляет врага.　

Время шло, а Толя никак не мог приспособиться к новому самолету. Не мог он привыкнуть к тому, что штурмовик тяжелее истребителя. Не то, чтобы сил не хватало. На это Анатолий не жаловался. Просто легонький истребитель «И-16», любовно прозванный летчиками «ишачком», был Анатолию больше по душе. Маленькие крылья этого истребителя казались продолжением рук. На нем все, что угодно, сделаешь, любую фигуру.　

Другое дело — штурмовик. Вооружение у него, конечно, сильнее, есть чем ударить: есть бомбы, пушки, пулеметы. Сам защищен броней. Недаром его прозвали «летающим танком». Но, что ни говори, тяжеловат. Наверное, потому и посадка у Анатолия получается тяжелой. Как ни старается, а садится он неуклюже. И когда комиссар полка Трофимов, полетав с Анатолием, отозвал его после посадки в сторонку, летчик догадался, о чем будет разговор.　

Комиссар начал издалека. Но молодого летчика это не успокоило. Настороженно, с тяжелым предчувствием слушал он комиссара, который доказывал ему, что новое никогда не дается легко, что во всем нужно упорство, время.　

— Упорства, конечно, у вас много, — успокаивал Анатолия комиссар. — Мы, старые летчики, иной раз завидуем вашему упорству. Но сами видите, пока с техникой пилотирования у вас не все благополучно. Выходит, упорство нужно помножить на время.　

Анатолий подозрительно посмотрел на комиссара. Тот с сожалением вздохнул.　

— Придется оставить вас в тылу. Вы еще очень молоды, повоевать успеете, а пока доучивайтесь в спокойной обстановке.　

Панфилов предчувствовал недоброе, но, услышав это, растерялся. Обида тугим комком подкатила к горлу и перехватила дыхание. Совсем по-детски он выпалил:　

— Я не хуже других…　

Глаза его заблестели.　

Овладев собой, Анатолий продолжал:　

— Мне не нужна эта спокойная обстановка. Я буду чувствовать себя в ней неспокойно. Товарищи улетят на фронт, будут воевать, а я…　

— Но ведь фронту нужны люди, отлично владеющие своим оружием, — пытался урезонить его комиссар.　

— Я исправлю свои недостатки.　

— Времени мало, — снисходительно улыбнулся комиссар. — Через несколько дней на фронт.　

— Все равно исправлю, — твердо сказал Анатолий.　

Разговор остался незаконченным.　

Летчики, сразу заметившие резкую перемену в своем молодом друге, обступили его. Узнав, что случилось, все помрачнели. Конечно, неплохо, чтобы парнишка побыл еще в тылу. Успеет навоеваться. Но и без него как-то нехорошо. Сразу и не скажешь, что тянет к нему. Его упорство? Да мало ли таких среди летчиков! Веселость? Он и сыграет, и споет, и спляшет. Нет, пожалуй, и не это. А что же? Может быть, его юношеская, даже детская чистота, его неиссякаемая, неистребимая любовь к жизни?　

Друзья молчали, не решаясь успокаивать Толю. А он горячился:　

— Все равно не останусь, вместо бомбы прицеплюсь, а улечу на фронт.　

— Не шуми, Толя, — положил ему руку на плечо Борис Брагин. — Не шуми, голосом ничего не добьешься. Да и голоса у тебя пока нет, — улыбнулся он, — несовершеннолетний ты, ни разу еще на выборах не голосовал. Ну да ничего, мы тебе своими голосами поможем.　

— Тебе все шуточки, — обиделся Анатолий.　

— Нет, почему же, я серьезно. — И, обращаясь к стоящим тут же летчикам, сказал: — Пошли, ребята, к командиру и комиссару. Попросим, чтобы Толю не оставляли здесь.　

Когда вышли из комнаты командира, Толя сгреб Брагина в охапку.　

— Теперь-то я и без голоса проголосую за советскую власть. На фронте проголосую.　

А вечером не отходил от самого опытного летчика полка — капитана Шалимова.　

— Ну что тебе еще? — добродушно ворчал капитан. — Ничего не утаил, все рассказал. Главное — рулями работай плавно, не дергай. Это тебе не истребитель. В общем, иди спать. Завтра на самолете покажу.　

Через два дня Анатолий так хорошо посадил машину, что и сам не поверил в удачу. А еще через три дня учеба закончилась. Полк вылетел на фронт.　

На первом фронтовом аэродроме пробыли недолго. Линия фронта волной пожаров катилась на восток. Почти каждый день приходилось менять аэродромы. Это изнуряло больше, чем боевые вылеты. Горько было покидать фронтовые аэродромы. Они как-то сразу становились сиротливо пустынными. И хотя пробыл на нем всего один день, а улетать тяжело. Не верится, что завтра или даже сегодня на них по-хозяйски расположатся враги. Зазвучит чужая речь, чужие самолеты будут уносить отсюда бомбы на восток, чтобы сбрасывать их на советские города.　

Но еще горше было расставаться с людьми. Не хватало сил смотреть им в глаза.　

Где-то под Брянском, в деревне, приютившейся у самого леса, удалось отоспаться за несколько ночей сразу.　

Когда Анатолий проснулся, было уже совсем светло. Но он лежал не шевелясь, чтобы не разбудить остальных летчиков, спавших рядом на сене, разбросанном прямо на полу и прикрытом плотной домотканой рядниной.　

Из-за цветастой занавески, разгораживающей комнату, слышался сдержанный шепот:　

— И мы давай уйдем, — требовал приглушенный мальчишеский голос.　

— Куда же мы уйдем? — тоже шепотом спросил женский голос. Он звучал беспомощно, и казалось, что женщина шепчет не потому, что боится разбудить постояльцев, а потому, что нет у нее уже сил говорить полным голосом.　

— В лес, — настаивал сипловатый шепоток.　

— А избу на кого бросим? Дедовская еще, — не сдавалась мать. И вдруг начала всхлипывать.　

Подождав, когда шепот затих, Анатолий осторожно встал, отряхнул приставшие к одежде травинки и вышел в сени. Из дубового бочонка, похожего на большое ведро, зачерпнул ковшиком воды и спустился во двор. Только успел снять гимнастерку и повесить ее на кол изгороди, как скрипнуло крыльцо. Из дома вышла хозяйка. Следом за ней шел мальчик лет двенадцати; за ним пугливо тянулись две девочки поменьше. Хозяйка держала в руке подойник. Приблизившись, тихо сказала летчику:　

— С добрым утром.　

Анатолий ответил, не поднимая глаз, словно чувствовал себя в чем-то виноватым перед хозяйкой.　

— Полей командиру, — сказала она, обращаясь к сыну. Сама же поставила подойник и вернулась в избу.　

Мальчик робко подошел к изгороди, взял стоявший на траве ковшик и плеснул воды в сложенные черпачком ладони летчика.　

Снова вышла хозяйка. Подождав, когда летчик умоется, она протянула ему холщовое полотенце, расшитое на концах красными узорами. От плотной холстины пахло приятной свежестью.　

Вытершись, Анатолий сложил полотенце по заглаженным утюгом складкам и протянул его женщине.　

— Спасибо, хозяюшка.　

Женщина чуть заметно кивнула. Потом спросила:　

— Уходите?　

Анатолий покраснел.　

— А мы-то как же? — спросила она опять.　

Не выдержав ее взгляда, летчик отвел глаза. Но тут же почувствовал на себе другой, еще более внимательный взгляд. Держа в руке пустой ковшик, мальчик исподлобья смотрел на летчика. Что-то не по летам твердое, даже суровое было в детских глазах.　

А поодаль, будто любопытные пичужки, готовые вспорхнуть, стояли девочки, тоже не сводившие с летчика не то заспанные, не то заплаканные глаза.　

Анатолий надел гимнастерку, затянулся ремнем. Хозяйка и дети следили за его движениями.　

— Что ж поделаешь, — тихо сказал Анатолий.　

Попрощавшись, он медленно побрел к воротам, чувствуя на себе растерянный взгляд женщины, хмурый укор мальчика и пугливое любопытство девчушек. Чувствовал, что ему смотрят вслед, но обернуться не мог. Зачем? Разве им станет легче оттого, что в глазах летчика они увидят слезы?..　

Все так же не поднимая головы, Анатолий прикрыл за собой калитку. Чтобы ни с кем не встречаться, свернул за изгородь и напрямик, огородами быстро зашагал к аэродрому, но не удержался — машинально оглянулся. Женщина и дети все еще стояли у дома и смотрели ему вслед.