Черноморская сирена

IX

Родзянский познакомил дам.

Варвара Алексеевна, к радостному изумлению Оверина, встретила Сирену очень приветливо, выразив, что непременно желала познакомиться с ней. Она отодвинулась, чтобы дать Марианне Николаевне место между собой и какою-то дамой и не пустить Диму сесть около Сирены, и была необыкновенно мила, любезна и оживлена.

Словно бы задавшись целью очаровать новую знакомую, она старалась показать себя с самой лучшей стороны, и действительно понравилась Сирене и своею простотой, и сердечностью, и умом, и серьезными взглядами на жизнь, и тою общественною жилкой, которая сказывалась в ее суждениях.

Не прошло и десяти минут, как обе дамы вели интимный разговор, совсем не похожий на дамскую болтовню. Варвара Алексеевна, поборница женских прав, рассказывала о положении женщин, возмущенная их бесправием, и, между прочим, передавала о тех робких попытках, которые делаются русскими женщинами в Петербурге и Москве, о женском клубе, о медицинском институте.

И Марианна Николаевна, тоже, по видимому, сочувствующая стремлениям женщин к независимости, слушала Варвару Алексеевну с удовольствием, сама говорила с увлечением и искренностью и не думала, казалось, уходить от Вавочки, заинтересованная ею, и не обращала никакого внимания на Оверина и Родзянского. Они сперва стояли около дам и пробовали перевести разговор на другую тему, но это им не удалось, и они стали ходить по палубе.

— Однако, ловко! — рассмеялся, повторяя любимое свое словечко, Оверин.

— Что ловко? — спросил Родзянский.

— Да Варвара Алексеевна, говорю, — ловко отбила от нас Марианну Николаевну.

— И, кажется, очаровала Сирену… Теперь до самого обеда они не разойдутся.

— И нужно было вам их знакомить! К чему?

— Обе дамы этого желали! — уклончиво заметил, улыбаясь, Родзянский. — А вы разве недовольны, если они подружатся? Что-то на это похоже… Я, признаться, не ожидал такого результата. Обыкновенно две хорошенькие женщины, — что два медведя в берлоге…

— Ну, очарована ли Варвара Алексеевна Сиреной — это еще вопрос! — засмеялся Оверин.

— Усложняется положение, Дмитрий Сергеич?

— То-то усложняется… А, впрочем, мне все равно… Наплевать! — как-то решительно проговорил Оверин.

— Будете из Алупки в Ялту ездить?

— Обязательно.

— И каждый день?

— Если Марианна Николаевна позволит, то каждый день.

— И вместе с Варварой Алексеевной?

— Да ну вас!.. И без того напутали этим знакомством и еще дразните! Глядите, и свита вся удрученная бродит! — рассмеялся Оверин.

Действительно, и Завистовский, и инженер, и мичман меланхолически разгуливали по палубе, бросая унылые взгляды на разговаривающих дам.

А они и не думали прекращать беседы. Напротив, она, казалось, приняла интимный характер и велась в пол-голоса.

Оверин заметил, что Вавочка весела, спокойна и словно бы торжествует.

«Ужели Вавочке понравилась Сирена? Ужели она не ревнует к ней?» — думал Оверин.

Действительно, Сирена понравилась Вавочке. Хотя она была на стороже, но уж не смотрела на Сирену, как на врага, после того, как та осторожно успокоила подозрения Вавочки на счет своего коварства и желания увлекать мужчин.

Еще приятнее ей было узнать, что, по всем вероятиям, в июне к ней приедет муж.

И отзыв ее об Оверине на вопрос Вавочки, понравился ли он ей, не внушал ей обычных подозрений.

Сирена просто ответила, что Оверин ей очень понравился, как умный и талантливый человек, которого интересно послушать, но только и всего.

— Говорят, он очень нравится женщинам? — заметила Варвара Алексеевна, желая узнать мнение Сирены о красоте Димы и не догадываясь, что Марианна Николаевна знает об их близости.

— И я слышала… Оверин имеет на это все шансы… Но он не моего романа! Да и вообще я не особенно люблю романы и ухаживателей… Довольно я их видела, чтобы знать им цену! — добавила она полушутя, полусерьезно.

— Да, мужчины не умеют так привязываться, как привязываемся мы, женщины! — значительно проговорила Вавочка, вздохнула и задумалась.

Марианна Николаевна сочувственно взглянула на Вавочку и снова подумала:

«Бедняжка. Как она любит Оверина!»

И поспешила ответить:

— Не стоит, по-моему, очень привязываться к ним.

— Пожалуй, вы правы. Именно, не стоит. Но дело в том, что не всегда можно рассуждать, стоит или не стоит. Женщина полюбила — и конец!.. Вы, видно, не испытали сильного чувства, Марианна Николаевна, и избави вас Бог от этого.

Сирена на это промолчала.

— А для женщин, имеющих несчастье любить очень сильно, потеря любимого человека — великое несчастье! — не без драматической нотки в голосе произнесла Вавочка.

Несколько мгновений Варвара Алексеевна молчала.

Вдруг, словно бы охваченная внезапным решением, она сказала с чарующей улыбкой:

— Знаете ли что, Марианна Николаевна? Не сердитесь, — если я позволю себе с вами немного пооткровенничать. Женщина скорее поймет женщину… Хоть я вас мало знаю, но в вас есть что-то такое, что располагает к откровенности… И, наконец, ведь мы в дороге! — прибавила она, смеясь.

Вавочка, казалось, так искренно и просто сказала это, что Сирена, хоть и хвалилась знанием женщин, далека была от каких бы то ни было подозрений и порывисто ответила:

— Будьте уверены, что я не злоупотреблю вашим доверием. Спасибо за него!

Ее не удивил этот внезапный, как ей казалось, порыв интимности.

Путешествуя много и часто в обществе женщин, она знала, как иногда даже совсем незнакомые дамы поверяют друг другу подчас самые щекотливые тайны при случайных встречах в вагонах и на пароходах. Ей самой пришлось не раз выслушивать разные признания, хотя сама она никогда о себе не распространялась.

Понижая голос почти до шепота, Вавочка проговорила:

— Не рассчитывайте, впрочем, на что-нибудь интересное… Моя история одна из самых обыкновенных… Я замужем и разошлась с мужем и притом совсем миролюбиво, без обоюдных упреков… Мой муж слишком джентльмен и эгоист, чтобы беспокоить себя сценами и тем более в драматическом жанре… Он современный супруг! — прибавила она не без иронии.

Вслед затем Вавочка в полушутливом, полусерьезном тоне рассказала, как она, как и многие, опрометчиво вышла замуж (немножко любила, а главное — хотелось положение замужней женщины!) и как потом поняла, что сделала ошибку. Она не бранила мужа. Напротив, даже находила, что он, по своему, порядочный человек и лучше многих других, но отношения его к ней были, видите ли, слишком халатные. Он смотрел на нее, как и большинство мужей, как на известную принадлежность домашнего комфорта, как на недурненькую женщину и притом жену, которая снисходительно смотрела на его увлечения картами, на кутежи и на мимолетные связи, Бог знает с кем. Никакого духовного общения между ними не было. Он — веселый эпикуреец, немного циник и без всяких идеалов, а она была идеалисткой… С годами эта нравственная рознь сказалась сильнее… Жизнь становилась невозможной.

Передавая свою историю и притом в сокращенном изложении, чтобы не утомить слушательницы, Вавочка предусмотрительно умолчала о том, что в течение долгого супружества жизнь ей далеко не казалось такой «невозможной» и отсутствие идеалов в муже вовсе не беспокоило ее. Он был терпимым мужем и не возбуждал к себе неприязненных чувств до той поры, пока не постарел и пока она не влюбилась в Оверина.

Отступила она несколько от истины и тогда, когда объяснила, как долго она боролась с чувством к одному человеку, который ее полюбил и которого она любит…

— Я не делаю из этого тайны… Это — Оверин! — горделиво прибавила она.

И, почти надеявшаяся, что теперь, благодаря ее признаниям, Сирена пожалеет ее и не захочет разбить ее жизни, отнявши Диму, Вавочка ласково и нежно поглядела в лицо Марианны Николаевны и, крепко и значительно пожимая ее руку, шепнула словно бы удовлетворенная:

— Теперь вы все знаете обо мне!

Ей не стыдно-было этих унизительных признаний молодой женщине, с которой она только-что познакомилась. Она слишком дорожила Димой, чтобы не сделать такого ловкого, по ее мнению, маневра. И не на то бы она пошла, чтоб удержать при себе Диму. Когда любят так, как она любит, все допустимо. По крайней мере, отныне она будет менее тревожиться. Эта красавица Сирена добра и великодушна. Надо сделаться ее другом. И если Дима увлечется ею, она не ответит на его увлечение. А Дима не любит безответной любви и скоро охладеет. Наконец, можно и серьезно поссорить их.

Так думала Вавочка, под влиянием страсти, готовая даже очернить, в случае надобности, любимого человека, разыграв роль Яго.

И, радостная, она сказала Сирене:

— Мне хотелось бы поближе сойтись с вами и видеться с вами почаще, Марианна Николаевна. Вы позволите?

— Я буду очень рада… Вообще меня женщины недолюбливают, а вы составляете приятное исключение… Вы где думаете поселиться? В Ялте?

— О, нет. Там слишком шумно… Я хочу жить в Алупке… Ведь это близко от Ялты?

— Пятнадцать верст, но дорога отличная…

— Вот видите… Это не помешает мне приезжать к вам… Надеюсь, что и вас не испугает расстояние?

— Нисколько. Я часто езжу верхом и делаю и не такие экскурсии… Будем вместе совершать поездки…

В эту минуту к Марианне Николаевне подошел старенький моряк и, позевывая, проговорил:

— Вот я и выспался. Скоро и обед. Не раздумали, милая барыня, в обществе старого хрыча сидеть за обедом?

И старик, добродушно рассмеявшись, прибавил:

— Говорите откровенно… Я не обижусь.

— Самым откровенным образом говорю, что рада вместе обедать… И вы, Иван Васильевич, займите несколько мест… Хотите в нашей компании, Варвара Алексеевна?

— С большим удовольствием…

— Увидите одного любопытного петербургского сановника.

— Я его знаю… Завистовский?.. Мы с ним ехали в одном поезде…

— Он самый… Одного инженера, милого юного мичмана и Родзянского… Верно и Дмитрий Сергеич сядет с нами?

— Конечно.

— Так займите, дорогой Иван Васильевич, шесть мест… И я сижу около вас…

— Слушаю-с… А по другую сторону кого прикажете посадить?

— Угодно, Варвара Алексеевна, рядом со мной…? А около вас посадим Родзянского… хотите?…

— Кого угодно… Хоть тайного советника…

— Боюсь, он сделает вам признание в любви! — заметила, смеясь, Сирена. — Он очень влюбчив.

— Юпочник… этот петербургский генерал! Я только удивляюсь, Марианна Николаевна, как вы его не турнете хорошенько! — говорил отставной моряк.

— Он интересен и далеко не глуп, когда не играет роли вздыхателя… И, к тому же, забавен, когда начинает свою роль… Впрочем, он мне не смеет больше говорить о чувствах…

— Отучили?

— Отучила… Варвара Алексеевна! Позвольте вам представить моего старого и доброго друга… Ивана Васильевича Чижа!.. Прелестнейший человек. Он тоже едет в Алупку и не откажет, конечно, дать вам указания, как там устроиться… Варвара Алексеевна Меньковская! — назвала она Вавочку и прибавила: — надеюсь, ваш зоркий глаз видит, что Варвара Алексеевна не купчиха и потому можете при ней ругать их сколько угодно… Иван Васильевич ненавидит купчих и особенно московских! — пояснила она.

Старик галантно снял фуражку, обнажив седую голову и крепко пожимая протянутую ему руку, проговорил:

— В Алупку, а не в Ялту? Вполне одобряю вас, Варвара Алексеевна. Вполне-с. И с особенным удовольствием рад служить вам, чем могу, — с особенной любезностью, присущей старым морякам в разговорах с дамами, говорил старик с странною фамилией. — Отлично сделали, что выбрали Алупку… Прелестное место… один парк чего стоит… и все-таки не так засижено, как Ялта или Гурзуф, и более напоминает старый Крым, когда цивилизации этой самой не было… А главное — там не так мозолят глаза эти подлые проводники-татары и меньше этих бесстыжих пожилых купчих, ищущих, — извините-с, — на старости лет амуров с этими самыми татарами… Просто противно смотреть, что творится в Крыму… А впрочем. сами изволите видеть… Вы когда в Алупку?… Немедленно с парохода или остановитесь в Ялте?

— Думаю прежде остановиться в Ялте…

— И я до завтра пробуду в Ялте… Когда прикажете, я к вашим услугам! — говорил старик, снова кланяясь.

Он хотел было уходить вниз, но, спохватившись, прибавил, обращаясь к Марианне Николаевне:

— Чуть было и не забыл… Тут один петербургский чинуша как увидел вас, так и обалдел в некотором роде… Упрашивает очень, чтоб я его представил вам… Хотите?… Пусть лишняя жертва будет.

— Интересный человек?

— По-моему, чердак у него не особенно в большом порядке, но это не мешает ему на все фыркать и думать, что он в некотором роде жар-птица и будущая административная шишка. Для меня он забавен своей болтовней. Не знаю, как для вас… Да вот взгляните… Вон цапля стоит в желтых ботинках и в поясе… у штурвала… Такой чистенький, прилизанный, франтоватый… едет что-то ревизовать.

Марианна Николаевна взглянула по указанному направлению и невольно рассмеялась при виде этого тощего, франтоватого господина с моноклем в глазу, с солидным и необыкновенно самодовольным выражением на выбритом, истомленном, желтом лице.

— И вы хотите мне представлять этого шута горохового?

— Обещал даже ему… Впрочем, предупредил, что вы его оболваните.

— Такого и оболванить, как вы выражаетесь, не стоит… И не думайте представлять.

— Слушаю-с… Скажу ему, что вы не любите новых знакомств.

— Говорите что хотите, но только избавьте от знакомства с ним.

Прозвонили в колокол, и публика пошла вниз и стала усаживаться за столы, хорошо сервированные, с безукоризненными скатертями и салфетками, с вазами, полными конфет и фруктов, на середине столов.

Марианна Николаевна представила свою свиту Вавочке, познакомила со всеми старого моряка, и все уселись за один стол, рядом друг с другом. Завистовский поспешил занять место около Вавочки и тотчас же выразил удовольствие, что имел удовольствие познакомиться с дорожною спутницей и, вероятно, желая быть ей приятным, начал расхваливать ей мужа, с которым он имеет честь быть знакомым по клубу и часто с ним играл в карты. Скоро, впрочем, он сообразил, что разговор о муже не может доставить особенного удовольствия жене, которая едет в Крым в отдельном купе с красивым господином, да еще с известным писателем, и поспешил переменить предмет беседы, стараясь занять свою даму.

Оверин сел рядом с Родзянским на конце и был мрачен, как туча, возбуждая беспокойство Вавочки. Ему далеко не нравилось это знакомство, по видимому, прочное, которое завязалось у Вавочки с Сиреной. Он хорошо знал намерения Вавочки, но, разумеется, не догадывался о том, что Вавочка посвятила Марианну Николаевну в тайну их отношений. И Сирена, казалось ему, после разговора с Вавочкой, как будто не обращает на него никакого внимания. А только еще говорила, что рада его видеть и рада его слушать.

«А что за интересная женщина и, Боже мой, как обворожительна!» — мысленно повторял Оверин, бросая, по временам, украдкой на нее взгляды. Взгляды их на одно мгновение встретились, и Оверину показалось, что в глазах Сирены мелькнула насмешка.

Это его окончательно смутило, и он притих совсем, словно обиженный ребенок.

И какой он дурак был, что не поехал один в Крым. Нужно же было взять Вавочку с собой. Вот теперь она будет сторожить его. И всему виной эта его дурацкая мягкость характера. Не может быть он резок с женщиной… Не может он отказывать, когда они его просят о чем-нибудь, да еще если плачут.

— Что, веселенькая вышла поездка, Дмитрий Сергеич? — спрашивал Родзянский.

— Очень веселенькая… спасибо вам, — огрызнулся Оверин.

Он подозвал лакея и велел подать шампанского.

— Дмитрий Сергеич! — обратился к нему старый моряк. — Раскатайте, пожалуйста, Крым, у вас перо хорошее… Я всегда читаю с удовольствием ваши произведения.

— За что же «раскатывать?» — улыбнулся Оверин.

— Есть за что… Я вам сообщу много любопытного по части нравов… Да вы и сами увидите… Глаз-то у вас зоркий, должно быть.

— А вы собираетесь писать о Крыме? — спросила Марианна Николаевна.

— Пока не собираюсь, а может быть соберусь.

— И нас грешных опишите? — усмехнулась Сирена.

— Я не достаточно хорошо вас знаю, Марианна Николаевна..

— А стоит описать нашу Черноморскую Сирену, — подхватил старый моряк. — Не даром о Марианне Николаевне и здесь целые легенды ходят.

— Даже легенды? — насмешливо переспросил Оверин, чувствуя, что злится.

— Именно легенды… Помните, Марианна Николаевна, как в прошлом году сочинили, будто вы выходите замуж за германского принца и будто из-за вас застрелился директор департамента? — смеялся моряк.

— И то, и другое не особенно лестно, Иван Васильевич! Да и нечего меня описывать. Вероятно, у Дмитрия Сергеевича есть более интересный и поучительный материал.

— Я более согласен с Иваном Васильевичем и с удовольствием описал бы вас, Марианна Николаевна. Боюсь только, что это не так-то легко.

— Отчего?

— Боюсь быть пристрастным в ту или другую сторону.

— И я думаю в другую? — подчеркнула Сирена.

— Может быть, если вам этого хочется.

Обедавшие уже все встали из-за стола, а компания оставалась еще сидеть. За бутылкой, потребованной Овериным, явилась другая, третья.

Оверин, обыкновенно ничего не пивший, сегодня пил более обыкновенного.

Вавочка это заметила и шутя проговорила:

— А вам разве не вредно пить, Дмитрий Сергеевич?

— Нисколько, Варвара Алексеевна!

И словно бы нарочно налил себе еще бокал.

Сирена пристально взглянула на Оверина и, в свою очередь, участливо заметила:

— А вы слушайте, что добрые люди вам говорят, и не пейте, если вам в самом деле вредно, Дмитрий Сергеевич!

Он вопросительно взглянул на Сирену, но та быстро отвела глаза и, казалось, совсем забыла о нем.

— Пароход пристает к пристани! — доложил буфетчик засидевшейся компании.

— Уже? — вырвалось грустное восклицание у мичмана.

Все рассмеялись.

Вавочка стала прощаться. Дамы поцеловались. Марианна Николаевна звала Варвару Алексеевну завтра же навестить ее на даче и вечером вместе ехать кататься.

Оверин это слышал и только диву давался такой быстрой дружбе.

Он нарочно подошел проститься к Марианне Николаевне в то время, когда Вавочка ушла из кают-компании.

— Вы за обедом были совсем не интересны, Дмитрий Сергеевич! — говорила Сирена, пожимая ему руку. — Не в духе верно? Что за причина?

— Чего мне быть не в духе? Вам так показалось. Нет, я вру. Действительно, я был не в духе.

— Отчего?

— Отчего? Сказать правду?

— Конечно, правду.

— Оттого, что вы за что-то рассердились на меня.

— Я… Христос с вами! За что?

— Да вы совсем не говорили со мной…

— И вы не говорили. Однако, вы капризник и вдобавок балованный, как погляжу. С вами нянчиться нужно… А я нянчиться с людьми не умею. Ну, до свидания. Милости просим ко мне, если только не будете капризничать, балованный писатель… После двенадцати я всегда дома. Заезжайте, всегда буду рада поболтать с вами, если только вы не забудете нашего условия! — прибавила она.

— Будьте покойны. Не забуду. А если и забуду, то…

— То перестанете бывать у меня? Искренно буду жалеть…

— Не то, — вы и не узнаете, нарушил ли я условие.

— На это согласна… Завтра едем кататься… Приходите после обеда. И Варвара Алексеевна будет…

— Будет? — протянул Оверин не особенно весело.

— Дала слово. Напомните, пожалуйста, Варваре Алексеевне, чтоб не забыла, что я непременно ее жду! — прибавила Марианна Николаевна и опять — показалось Оверину — в ее глазах мелькнуло что-то лукавое.

— Непременно напомню! — промолвил Оверин.

— Дмитрий Сергеевич! Помогите мне, пожалуйста. Прикажите выносить вещи! — окликнула Оверина Вавочка из дверей кают-компании.

— Идите… Вас зовут… До свидания, Варвара Алексеевна. Завтра жду вас. — Не забудьте! — крикнула ей Сирена.

Оверин приказал лакею вынести вещи и вышел с Вавочкой на верх.

Хорошенькая Ялта сверкнула под лучами солнца у берега моря.

— Куда же мы едем, Вавочка?… Останавливаемся в Ялте?

— На день, на два. А потом в Алупку. Согласен, Дима?

— Вполне согласен, Вавочка. «Алупка, так Алупка!» — сказал молодой турок, когда его сажали на кол, — смеясь проговорил Оверин.

«Ты ведешь „линию“, и я буду вести свою, голубушка! Кто кого лучше обставит, как выражаются москвичи!» — подумал Оверин, решившийся делать вид, будто не замечает никаких «козней» Вавочки.

— Но, быть может, ты не хочешь в Алупку, Дима?

— Отчего не хотеть… Там, как ты говоришь, не так шумно… А скучно станет в Алупке, можно и в Ялту ездить… Не правда ли?

И Оверин, отставив два пальца руки, запел фальшивым тенорком какой-то романс.

— Вещи готовы! — доложил подошедший швейцар из гостиницы «Россия».

— Едем, Вавочка!

Они пошли с парохода, сели в роскошную корзинку-коляску, дожидавшуюся у пристани, и поехали по набережной.

— Красивая Ялта! — промолвила Вавочка.

— Недурна. Жаль только, что у самой пристани бойня… Ароматно!..

— Ты сегодня не в духе. И за обедом был. И пил много. Что с тобой?

— Решительно ничего, Вавочка.

— И ты на меня не сердишься?

— Я? За что мне сердиться?

— Мне иногда кажется, что ты, Дима, скучаешь со мной?

«Вот оно куда пошло!» — подумал Оверин и, мягкий по натуре, счел долгом уверить Вавочку, что она ошибается.

— А я в восторге от Сирены! — проговорила вдруг Вавочка.

«Наконец-то разрешилось!» — подумал Оверин и промолвил:

— Как же, видел, как ты с ней дружески беседовала! Что тебя привело в восторг!

— Все… Умная и вполне порядочная женщина. Немного скептик, правда, но это к ней идет.

— Откровенничала с тобой!

— Не очень… Но вообще мы с ней сошлись.

— Что-ж и отлично… По крайней мере, будет женское общество. А муж у нее молодой? — небрежно спросил Оверин.

— Вероятно, молодой.

— Отчего же вероятно?

— Она не пошла бы замуж за старика… Не такая она женщина!

— А уж ты ее узнала, эту женщину? — иронически протянул Оверин.

— Узнала — не узнала, но поняла… Она совсем не та, чем кажется по наружности… И совсем не кокетка, как я раньше думала… В ней рассудок на первом плане, и она не из тех барынь, которые легко увлекаются.

— С чем ее и поздравляю.

— Ты, кажется, что-то имеешь против нее… А между тем так оживленно с ней утром разговаривал… Не нравится она тебе разве?

— Нравится… С ней интересно поболтать, но приходить от нее в восторг, как ты, не имею ни малейшей охоты… Ты завтра у нее будешь?

— Непременно… Она звала кататься.

— И меня звала…

— Что-ж, поедем?

— Отчего не поехать… Поедем, Вавочка.

Коляска остановилась у роскошной гостиницы, и Оверин приказал показать ему лучшие номера.

Вечером они поехали кататься. Маленький городок оживился. На набережной были гуляющие. Проводники-татары, наглые, самодовольные, в своих расшитых куртках, гарцевали на лошадях. Дамы разглядывали их.

Объехавши город, они остановились у набережной против кондитерской, у веранды на берегу моря, и велели себе подать чаю. За отдельными столиками сидели мужчины и дамы. Вечер был превосходный и с бирюзового тихого моря тянуло прохладой.

Оверин думал о Сирене, вспоминая ее лицо, ее слова, ее жесты, и молча отхлебывал чай.

Через несколько минут к ним подсел старый моряк и стал рассказывать об Алупке. Решено было, что после завтра они отправятся вместе с Овериным и, после осмотра помещений, наймут подходящую квартиру или комнаты в пансионе, и тогда уже Оверин повезет Вавочку.

Вскоре подошел и Родзянский, и Оверин был очень рад, что не пришлось остаться наедине с Вавочкой.

Он начинал тяготиться ее обществом.

Спасибо словоохотливому и живому старику-моряку Ивану Васильевичу. Он большую часть вечера доставлял всем удовольствие своими рассказами и воспоминаниями.

Он с любовью вспоминал про прежний Севастополь, в котором пробыл всю осаду, вспоминал про черноморский флот и, конечно, покорил современных моряков, назвав их «цензовыми алтынниками», заботящимися лишь о карьере да о выгодных местах, вспоминал про Крым, когда еще татар не выгоняли, и Крым был полон садов, и с ненавистью говорил про те времена, когда в Крым стали наезжать из России разные прожигатели и прожигательницы, которые совсем изгадили Крым и развратили татар.

— Прежде татары южного берега были совсем другие. Честные, трудолюбивые, непьющие… отличные садоводы, а теперь… полюбуйтесь!.. Вот эти подлецы гарцуют! — указал он пальцем на разъезжающих проводников. Теперь каждый молодой татарин и вино, шельма, дует, и мечтает о лете, когда приедут барыни, и следовательно нажива… Разврат-с дошел до последней степени… Просто тошно глядеть… Многие проводники десятки тысяч зарабатывают… Все бабы пожилые их награждают… И сами татары с презрением смотрят на русских приезжих дам… Удивляются, отчего они так до татар падки. В прошлом году здесь одна кутящая барыня жила… Так просто позор один… При ней дочка и сын студент, а она по ночам с татарином на лодке, или верхом скачет… Генеральша вдобавок… А что делают купчихи… Во всю, можно сказать, гуляют… При всякой какой-нибудь Мемет, или Осман, или Мамут… Вместе на фотографиях снимаются. Спросите-ка какого-нибудь каналью Меметку: чем он занимается? Знаете, что он ответит?

— А что? — спросил улыбаясь Оверин.

— Зимой дрова урублю, а летом русским барынам ухаживай! Карош барын — татар любит… Многие изловчились даже по-французски. «Же ву зем» — так и чешет. Идет барыня одна, — так прямо-таки и предлагают без церемонии: «поедем, душинка, в горы». И как смотрит при этом?… А кто виноват?… Сами же барыни… Нечего сказать, хорошие примеры показывают.

Старик, отхлебнув чая, продолжал:

— Я вот двадцать лет как каждый год живу в Крыму с мая по октябрь… Люблю Крым, — ну, и, знаете ли, для здоровья Крым полезен… Так вся-то эта мерзость у меня на глазах прошла… Помню как повалила публика на южный берег, и какая пошла цивилизация!.. А если, господа, вы хотите видеть настоящих татар, поезжайте в Бахчисарай или в глухие татарские деревни, где нет еще русских туристов… По здешнему жулью не судите о татарах.

Иван Васильевич о себе не говорил. И только на вопрос Оверина: давно ли Иван Васильевич в отставке, он ответил, что вышел в отставку вскоре после войны с чином капитана первого ранга и с усиленною пенсией на правах раненого.

— Ногу немножко хватило… Долго ее залечивал… В Вене вылечили… А вернувшись в Россию, поселился я в Бериславле. Может, слышали про такой городок? Жить там дешево. Сижу в своей мурье один да книжки почитываю… Зима, смотришь, и прошла. А в мае — сюда.

— Вы, значит, не женаты и семьи нет у вас, Иван Васильевич? — спросила Вавочка.

— Семьи нет, а супруга есть, но только в безвестном отсутствии, Варвара Алексеевна.

Старик попробовал усмехнуться, но усмешка вышла не веселая.

Наступила минута неловкого молчания. Всем почему-то стало жаль одинокого старика.

— Глупость сделал, — наконец, заговорил Иван Васильевич, — на старости лет женился на молодой… Ну, и разумеется, что из этого могло выйти, кроме того, что вышло?… Ишь ночь-то какая!.. Теплынь и благодать.

Иван Васильевич хотел было уходить, но Оверин упросил его ехать ужинать в гостиницу.

Все вернулись вместе, и Оверин заказал изысканный ужин.

Разошлись во втором часу.

Сославшись на головную боль и усталость, Оверин тотчас же ушел в свой номер и, поспешно раздевшись, бросился в постель.

Но сон не шел. В голове его носился образ Сирены.

Он мечтал о ней, об этой умной, изящной женщине, и наконец заснул, полный радости, что завтра ее увидит.