Черноморская сирена

X

Чудная, теплая, благоухающая ночь, — ночь, полная, какой-то ласкающей неги и чарующей прелести, быстро опустилась над Алупкой вслед за короткими сумерками.

Будто нехотя, лениво и медленно, по затемневшему, точно бархатистому небу поднимался полный, почти круглый и выпуклый диск луны среди ярко горевших звезд и томно мигающих звездочек, и все озарилось волшебным серебристым светом: и виднеющиеся башни дивного Воронцовского дворца, и зеленая гуща его громадного парка, и белая лента шоссе, и ряд дач и домов с их балконами и садиками.

Зубцы Ай-Петри, казалось, повисшей над Алупкой, белели под лунным светом.

Тихое и неподвижное море словно замерло в сладком сне, серебрясь под луною.

Кругом тишина.

Только по временам с дороги доносится тихий смех и говор гуляющих. Все говорят тихо, словно бы боясь потревожить тишину волшебной ночи.

Был десятый час.

Оверин только что поужинал за общим столом в палатке на дворе, в обществе пансионеров небольшого, но превосходного пансиона, и нескольких лиц, приходивших обедать и ужинать, в числе которых были две пожилые тетеньки с мифическими племянниками.

Лениво отхлебывая чай, он сидел один на своем балконе, выходящем из его большой, хорошо меблированной комнаты.

Такая же комната Вавочки была рядом.

Ее не было дома, — она с утра уехала в Ялту.

Оверин взволнованно взглядывал то на море, то на огонек маяка на Ай-Тодоре, то на серебристую зелень деревьев, вдыхая раздражающий аромат глициний, акаций и роз в саду, под балконом. Он весь под обаянием этой дивной ночи, полный грез и томления, желаний и грусти. Нервы его натянуты.

О как ему хочется в эту минуту увидеть Сирену, поговорить с ней, раскрыть ей всю душу и сказать, как он. чисто ее любит, не надеясь ни на что, а просто любит, потому, что ее нельзя не любить… Какими ничтожными кажутся ему прежние увлечения и те женщины, которым он прежде клялся в любви… Неблагодарный, он теперь думал, что только Сирена могла бы дать ему счастие без конца.

Ему не сидится. В этакую ночь и быть одному, когда сердце так и бьется и он чувствует в себе безумие юности, несмотря на свои тридцать шесть лет.

Он сию минуту поскакал бы в Ялту на прелестном караковом иноходце «Красавчике». Татарин Абдурахман дает Оверину этого дорогого своего коника, уверившись, что Оверин лихой наездник и не загоняет и не испортит «Красавчика». И «Красавчик» нанят Овериным на целый месяц. Нанята и коляска для поездок Вавочки. Оверин умел швырять деньги.

Но у Марианны Николаевны, наверное, сидит теперь Вавочка. Какие уж тут интимные разговоры при ней? Какие излияния?

Да, положение усложняется. Необходима развязка.

Вот уже три недели, как они поселились в Алупке, и Оверин за все это время ни разу не брался за перо, несмотря на советы Вавочки поскорее окончить начатую вещь и несмотря на письма редактора. Редактору он отвечал, что хочет отдохнуть, а Вавочке, чтоб отделаться, обещал скоро засесть за работу. Увы! теперь восторженные восклицания Вавочки: «Ах, Дима, какой ты талант, какой ты огромный талант!» — уже потеряли прежнюю силу воздействия и хоть щекотали нервы Оверина, но не располагали его к чтению начатых рукописей и набросков и не вели к благодарным поцелуям. Теперь Диме хотелось бы — да еще как хотелось! — услыхать нечто подобное от другой женщины.

Не до писания было ему и не до чтения своих произведений Вавочке.

В эти три недели он чуть ли не ежедневно ездил в Ялту и бывал у Марианны Николаевны. Являлся он к ней и под разными предлогами («катался и заехал» или «в банк нужно было, перевод получить»), и без предлогов, и нередко как будто нечаянно встречался с нею во время ее прогулок и сопровождал ее на своем «Красавчике». А то устраивал разные parties de plaisir и экскурсии, стараясь усадить Вавочку не в ту коляску, в которой сидела Сирена.

Молодая женщина принимала Оверина радушно и приветливо и держалась с ним по-приятельски, стараясь стать в добрые товарищеские отношения, исключающие какие бы то ни было притязания. Она охотно слушала живой, талантливый разговор Оверина, его скоропалительные, огорошивающие суждения, иногда быстро меняющиеся под впечатлением какой-нибудь беседы или прочитанной статьи. Ее подкупало его простосердечие, доброта и искренность, и она великодушно прощала ему многие недостатки, которые бросались в глаза. Нередко она спорила с ним, как равный с равным, не принимая на веру, как делают многие женщины, всего, что говорит писатель, да еще более или менее известный.

К крайнему удивлению Оверина оказалось, что эта красавица, по видимому, живущая исключительно личными интересами, и начитана, и образована едва ли не больше самого Оверина, и хорошо усвоила то, что читала. Она могла вести «умный» разговор, откровенно сознавалась в том, чего не знает, и нередко, смеясь, высказывала, что «имеет доблесть не бояться говорить собственные глупости».

В этих беседах и спорах они скоро сошлись, и Марианна Николаевна видимо старалась сохранить отношения именно на этой почве и всегда очень ловко и умно отклоняла всякие разговоры о чувстве и похвалы своей особе, когда Оверин, случалось, заводил беседу на эту тему.

— Оставим эти разговоры юным мичманам и старым тайным советникам, Дмитрий Сергеевич! Не правда ли? — замечала она, если Оверин не хотел понять ее тонких намеков.

И он, сконфуженный, умолкал, втайне обиженный и недовольный, что с ним ведут только умные разговоры.

И, разумеется, влюблялся еще более.

Нечего и говорить, что Оверин с первых же дней знакомства познакомил Марианну Николаевну со своею автобиографией и при том добросовестно и мужественно не утаил ничего такого, что могло бы показаться не особенно привлекательным и слишком легкомысленным.

Он с подкупающею простотой сознался, какой он в юных годах был «идиот» по своим взглядам и убеждениям, похожим на юнкерские, и как он прожигал жизнь, проводя ее в кутежах и в ухаживании за опереточными актрисами, как он окончил с грехом пополам университет, поступил на службу и мечтал о блестящей карьере и водил знакомство с хлыщами, и как он, наконец, прозрел, что все это чепуха, что сам он «болван», и сразу порвал с прошлым, стал читать и думать, отправился пешком путешествовать по России и сделался вдруг другим человеком. Его потянуло к литературе, и он начал писать…

Не скрыл он и своих многочисленных романов, хотя они и свидетельствовали о быстроте его увлечений и легкомыслии. В своих автобиографических рассказах Оверин открылся весь и не драпировался в мантию героя, как часто делают влюбленные мужчины, желая импонировать на женщин. Не рисовался он и напускною скромностью людей, считающих себя необыкновенно хорошими, и с откровенною наивностью и простодушием ребенка иногда восхищался сам собой и ждал ободрения, и сам же, ловя себя на этом, добродушно хохотал.

Разумеется, он поднес Марианне Николаевне все написанные им книги в изящных переплетах и с восторженными надписями и нередко просил позволения прочитать ей вслух что-нибудь из своего. И радовался, как дитя, если Марианна Николаевна хвалила. Нечего и говорить, что многие рукописи были им прочитаны Сирене под тем предлогом, что ему хотелось знать ее мнение. Она улыбалась и слушала. Слушала и планы задуманного им и часто критиковала и даже вышучивала то, чем Вавочка восхищалась и за что считала своего Диму «большим талантом». И Оверин понимал, что Марианна Николаевна права, благодарил ее, рвал рукописи, или обещал их переделать. Ах, если б он мог раньше пользоваться ее советами!.. Сколько бы незрелого, торопливого не было напечатано!

Насколько Оверин был на-распашку перед Сиреной, настолько она была сдержана во всем, что касалось ее личной жизни, ее помыслов и идеалов. Счастлива ли она? Чего ждет и чего хочет? Об этом она никогда не говорила и, казалось, не любила говорить.

Из некоторых разговоров Оверин узнал, что Maрианна Николаевна из небогатой, хорошей семьи, что она обожает отца, который служит в Одессе и о котором она говорит с гордостью, как о замечательно хорошем и честном человеке, рыцаре долга, и мать — добрейшее, милое создание, что училась в гимназии и после поехала на курсы в Петербург, бывала и в литературных кружках, вышла замуж и замужем шесть лет.

— Так сколько же вам лет? — однажды спросил Оверин. — Вы глядите совсем молодой и походите на барышню.

— Мне двадцать восемь лет. Я моложава! — отвечала она.

О муже она не говорила ни слова. Молод ли он, или стар, что делает, где служит? Об этом она умалчивала, и Оверин не сомневался в том, что она не особенно счастлива в личной своей жизни.

Любит ли она кого-нибудь, любила ли? Или до сих пор сердце ее дремлет, ее не захватило страстью и от этого она такая холодная и насмешливая, так скептически относится к мужчинам и, казалось, живет только умом, не умея увлекаться.

Оверин нередко упрекал ее в скрытности.

— Это правда… Я скрытна во всем, что касается моей душевной жизни. Не привыкла я изливаться… Видно, такая натура.

— В вас гордыня сидит.

— Может быть, и гордыня, кто знает. А быть-может, и застенчивость обнажать свою душу! — уклончиво ответила она, щуря насмешливо свои глаза.

— Вас трудно разгадать. Вы ничего о себе не говорите!

— То-есть, не говорю так много, как вы?

— Я все высказываю, даже то, чего нет, а что может быть, — рассмеялся Оверин, — а вы ничего не говорите.

— К чему вам? Изучать меня? — протянула Сирена.

— Ну, хоть бы для того, чтоб изучать.

— Так на что же вы писатель, да еще считаете себя психологом?… Угадывайте творческим чутьем, если моя особа вас интересует.

— Еще бы!.. Точно вы этого не видите! — воскликнул, перебивая, Оверин.

— Вижу… Как писателя, конечно, увидавшего хорошенькую женщину, да еще прозванную почему-то Сиреной, неглупую и кое-что читавшую, к вашему изумлению, и не преклоняющуюся вдобавок перед вашим великолепием… Сюжет, во всяком случае, может выйти занимательный… Не правда ли?

— Всегда сарказм… всегда насмешки!.. Ужели вы не можете, Марианна Николаевна, говорить со мною иначе?… Или я не стою этого! — проговорил Оверин порывисто, с грустным упреком в голосе, и все лицо его омрачилось.

Что-то мягкое и грустное на мгновение засветилось в лице Сирены и тотчас же исчезло в обычном, несколько резком блеске ее красивых глаз.

— Не сердитесь… Не обижайтесь, Дмитрий Сергеич! — промолвила она, и в голосе ее звучала ласковая нотка:

Оверин восторженно глядел на нее и промолвил:

— На вас сердиться?!.. На вас молиться можно!

— Не сотвори себе кумира… Помните заповедь?… И еще есть заповедь: воздерживайся говорить глупости! — засмеялась Марианна Николаевна.

— Воздержусь… простите… И, как видите, не забываю условия…

— И хорошо делаете… Иначе мне с вами было бы скучно! — прибавила серьезно Марианна Николаевна.

— Не подчеркивайте этого, я и так понимаю! — грустно проговорил Оверин.

— Я только напоминаю вам. Вы, ведь, как человек минуты, забывчивы…

После таких напоминаний Оверин притихал.

Однажды он, после какого-то спора, воскликнул:

— Знаете ли что, Марианна Николаевна!.. Вы не рассердитесь, если я вам скажу неприятную вещь?

— Говорите… Мне так надоело слушать одни приятные вещи… Говорите… Мне интересно знать, что обо мне думает талантливый писатель.

— Вы — сухой, рассудочный человек.

— А дальше что?

— И вы, наверное, никогда никого беззаветно не любили?

— А отца и мать? — засмеялась молодая женщина.

— Я не о такой любви говорю… Не хитрите. Я говорю о любви к мужчине.

— Вас очень это интересует?

— Очень.

— Пожалуй, я вам скажу… И то, заметьте, делаю вам эту уступку, рассчитывая, что облегчу вам изучение моей персоны и что больше вы не будете касаться таких вопросов… Не будете?

— Не буду.

— Вы не ошиблись… Я не из очень любящих натур.

— Ну вот… Я, значит, прав? — торжествующе воскликнул Оверин.

— Еще бы вам ошибаться! — с тонкою иронией заметила Сирена.

— И не любили потому, что не нашли своего героя.

— Быть-может…

— А требования у вас от героя самые строгие?

— Ну, еще бы… Уж если полюбить, то настоящего героя… А то стоит ли?… А пока я еще не нашла такого героя… И знаете ли что? — уж пущусь с вами в откровенности… Иной раз, когда я еще была моложе, подчас я готова была увлечься… Меня трогали высокие слова и горячие признания.

— Их было много?

— Бывали таки… Я слушала и в то же время какой-то бес нашептывал насмешливые мысли, и чары спадали. Признанья казались мне приподнятыми, любовь — капризом самолюбивого мужчины, и сами влюбленные теряли в моих глазах прежнее обаянье… Я подмечала в них смешное, в их словах мне слышалось торжество будущего деспота-мужа или оскорбительная страсть животного… И мое увлеченье пропадало… О, господа! вы не понимаете, как часто вы своими признаниями оскорбляете нас и почему иногда доставляет удовольствие забавляться над вами! — прибавила порывисто Марианна Николаевна.

— Странная вы женщина! — протянул Оверин.

— Не легкомысленная и хорошо знаю, что часто кроется под очень красивыми фразами мужчин… От этого и странная? А женщина, которая нередко ищет в вас, господа, руководителей и учителей, вместо того находит самых обыкновенных ухаживателей, не странная?

— Вы, верно, нападали на нехороших людей?

— Я всяких видела — и хороших, и дурных, но одно скажу: редко видала мужчин, которые без тайной оскорбительной мысли относятся к красивой женщине… Верно человек-зверь в большинстве из вас…

— В вас какой-то бес анализа сидит…

— И пусть сидит.

— И вы никогда не узнаете настоящего полного счастья… Такие натуры глубоко несчастны…

— Я, кажется, не говорила вам, что я несчастна! — вызывающе и резко кинула Марианна Николаевна.

И, заметив, что Оверин совсем смутился от этого резкого тона и виновато, с выражением мольбы, смотрел своими серыми кроткими глазами, она, словно бы пробуя свои чары, дарила его улыбкой, какой-то загадочной и точно ласкающей, и Оверин снова радостно светлел, как прощенный школьник, и какие-то смутные надежды на то, что Сирена может его полюбить, незаметно закрадывались в его голову…

И он уходил от нее, рассчитывая видеть ее на другой же день…

Быть-может, этот день принесет что-нибудь новое? Быть-может, его любовь растопит холодное сердце загадочной женщины? Во всяком случае, она к нему расположена. И она этого не скрывает.

Прощаясь с Марианной Николаевной, Оверин заранее просил позволения заехать к ней на следующий день.

Обыкновенно Марианна Николаевна разрешала, любезно прибавляя, что всегда рада поговорить с ним и послушать его.

И Оверин уходил почти счастливый, крепко пожимая ей руку.

Прежде, в начале знакомства, он как-то при прощании крепко поцеловал ее руку. Сирена быстро отдернула ее и строго заметила, что она этого не любит, и сконфуженный Оверин больше никогда не осмеливался и только украдкой позволял себе любоваться этой маленькой изящной рукой с длинными тонкими пальцами и в мечтах осыпать ее горячими поцелуями.

В последние дни Марианна Николаевна отклоняла его посещения под разными предлогами и раз ему прямо высказала:

— Вы стали какой-то нервный и молчаливый. Я не люблю вас видеть в «сентиментальной задумчивости». Это скучно, и к вам совсем не идет.