Черноморская сирена

V

Действительно, она была хороша, эта ослепительная блондинка лет двадцати пяти, высокая, стройная и гибкая, с собранными в коронку на маленькой головке рыжими, отливавшими золотом, волосами, в которых была воткнута алая роза, и черными глазами, светившимися какой-то чарующей и в то же время насмешливой улыбкой.

Свежая, как вешнее утро, в изящно сшитом летнем платье, она шла грациозной, легкою походкой в сопровождении нескольких мужчин, в числе которых был, к удивлению Оверина, и господин товарищ министра. Подбежавший лакей указал им накрытый столик невдалеке от Оверина. Родзянского не было.

Молодая женщина скользнула по Оверину взглядом и села так, что Оверин мог ее видеть.

И Оверин, восхищенный и несколько подавленный, разглядывал ее.

Что-то властное, уверенное в себе и в то же время загадочное, было в выражении этого прелестного лица ослепительной белизны, с нежным румянцем на щеках, с прямым, тонкого очертания носом, красивым лбом и алыми, совсем тонкими губами, уголки которых временами подергивались. Эта загадочность особенно светилась в глазах… в этих улыбающихся, как будто вызывающих и в то же время строгих и холодных глазах. Глядя на них, Оверин понял, почему эту женщину прозвали Сиреной.

Он заметил грацию ее манер и каждого жеста и обратил свое особенное внимание на руки. Руки именно были такие, какие ему нравились: маленькие, узкие, с длинными, тонкими породистыми пальцами, нежные и белые с розовыми маленькими ногтями. Обручального кольца не было, и только один бриллиант сверкал на крошечном мизинце. Заметил Оверин и словно выточенную шею, и родинку на щеке, и крошечные уши и… отвел свой взгляд, как только заметил, что на него взглянули эти черные улыбающиеся глаза.

«Господи! Какое прелестное создание!» — мысленно шепнул Оверин.

«Но где же Родзянский? Ужели он не придет?» — подумал он, нетерпеливо теребя бородку.

Но Александр Петрович уже входил, веселый и сияющий, в новом вестоне и в светлом галстуке. Поздоровавшись с молодой женщиной и с остальной компанией, он подошел опять к Сирене и что-то шепнул ей. Она весело кивнула головой; Родзянский направился к Оверину.

— Ну, пойдемте… Я вас представлю. Она очень хочет познакомиться с писателем… да еще таким красивым.

— Это она говорит или вы? — спросил, вспыхивая, Оверин.

— Как ее зовут?

— Марианна Николаевна.

Несмотря на большую привычку к дамам, Оверин был несколько смущен, что очень шло к нему, когда, после представления его, Марианна Николаевна, крепко пожимая ему руку и взглядывая ему прямо в глаза своими смеющимися глазами, которые словно ласкали, — проговорила необычайно приветливо и даже ласково.

— Очень рада, что случай нас свел. Я читала вас и одною вашею статьей даже увлеклась… Тем любопытнее познакомиться с автором… Вы завтракаете здесь?

— Да.

— Так присаживайтесь к нам и непременно около меня… Господа, позвольте вас познакомить… Дмитрий Сергеич Оверин… Имя это, конечно, всем вам известно.

Оверин, сконфуженно улыбаясь, жал руку красивому брюнету, военному инженеру и юнцу мичману.

Бывший его спутник, маленький, выбритый товарищ министра, любезно заметил:

— Мы уж несколько знакомы. ехали с вами вместе.

И сказал несколько любезных слов по поводу его талантливых статей, которых он, разумеется, никогда не читал.

— Вы сюда отдыхать, конечно? — спрашивала Марианна Николаевна, сосредоточивая на Оверине исключительное свое внимание и словно бы забывая всех остальных.

— Не совсем… Думаю работать.

— Вы что теперь пишете?.. Не секрет?

— О любви в литературных произведениях.

— Интересный сюжет, — протянула она.

— Очень… Если его обработать как следует.

— Да еще по собственным наблюдениям! — насмешливо улыбнулась Марианна Николаевна. — Верно у вас большой их запас, — прибавила она.

— Почему вы так думаете?

— Видно… Да и к тому же писатель… имя… Ну, и без комплиментов, у вас оригинальное лицо. Молодой и седой!.. Это красиво. Женщинам все это нравится… А вы что же не едите устриц? — спрашивала Марианна Николаевна, отделяя устрицу от раковины своею маленькою рукой.

— Только что ел.

— А еще?.. Их можно есть, сколько угодно…

Оверин взял устриц, хотя ему их и не хотелось, и чувствовал, что несколько робеет перед этою женщиной, говорившей с известным писателем не то что с робостью, а даже с насмешкой. От нее лило тонкое благоухание духов «Crab-Apple», и когда она поворачивалась к нему, ее ослепительно-красивое лицо было так близко, что Оверин невольно отводил глаза.

Налили шампанское.

— Пью за ваш талант! — просто и сердечно произнесла Марианна Николаевна.

— Благодарю вас! — горячо отвечал Оверин. — А я пью за…

Он запнулся.

— За что же?… Здоровья у меня много, красоты довольно, богатство есть.

— За большее количество счастливых минут в жизни.

— Счастье — понятие относительное. Что одним кажется счастьем, то другим — пошлыми пустяками! — промолвила Марианна Николаевна. — Все зависит от того, чем довольствуется человек…

— А вы малым не довольствуетесь?

— Мой девиз: все или ничего! — властно проговорила молодая женщина. — Во всяком случае, спасибо за пожелание!

Она чокнулась с Овериным и отхлебнула из бокала.

Пили за здоровье Марианны Николаевны остальные собеседники. Моряк-юнец произнес восторженную речь, которую Сирена выслушала, казалось Оверину, совсем равнодушно. Говорил и инженер.

— А вы, Василий Аркадьевич? — обратилась она к Завистовскому, — так ничего и не скажете мне?

Маленький, бритый «его превосходительство», не спускавший глаз с Сирены, поднял бокал и проговорил:

— Вы и без речей знаете, Марианна Николаевна, искренность моих пожеланий… Они неизменны с тех пор, как я имел счастье познакомиться с вами три года тому назад.

— Терпеливый же вы, однако, человек… Пью за ваше долготерпение! — воскликнула, смеясь, Марианна Николаевна.

— Терпение — мать всех добродетелей! — шутливо проговорил его превосходительство, несколько смущенный.

Марианна Николаевна усмехнулась и, обращаясь к Оверину, спросила:

— Вы надолго в Крым?

— Как поживётся.

— Надеюсь, эта случайная наша встреча не последняя?

— Хотел бы.

— И я хочу.

Оверин наклонил голову в знак благодарности.

— Мне кажется, что вы интересный человек… Кажется, — повторила она, подчеркивая это слово. — А я люблю сколько-нибудь интересных людей. Их так вообще мало. Все по одному шаблону и говорят они одно и то же.

Понижая голос и слегка нагибаясь к Оверину, она прибавила:

— Среди этих… один Родзянский интересен… Но и он…

Она на минуту остановилась и докончила громко:

— Кажется, из влюбчивых.

— А вы таких боитесь?

— Я никаких не боюсь! — презрительно щуря глаза, промолвила Марианна Николаевна.

— Так что же?

— Надоедают… А вы, Дмитрий Сергеевич, влюбчивы? — неожиданно спросила она. — Я слышала, что писатели влюбчивы… Верно, для изучения?..

— Грешен! — виновато отвечал Оверин.

— Ну, вот! Значит и с вами будет скучно. А я думала, вы хоть будете исключением… Тогда я беру свое слово назад.

— Какое слово?

— О продолжении нашего знакомства.

— Вы так уверены, что я в вас влюблюсь?

— Если в вас мало рассудка, почти уверена.

— Но я постараюсь не влюбиться! — смеясь проговорил Оверин.

— Даете слово?

— Даю!

— Тогда милости просим ко мне в Ялту… Поближе познакомимся и, быть может, сделаемся приятелями… Вы не будете мне говорить то, что говорят все, и я не буду тешиться над вами… Как бы я этого хотела! — горячо и искренно прибавила она.

Завтрак затянулся до двух часов. После шампанского явилось еще более приподнятое настроение. Оверин рассказывал о прошлогодней поездке на Кавказ и всех увлек своим талантливым рассказом. Он так художественно и красиво описывал природу, давал несколькими штрихами такие мастерские и меткие характеристики людей, что все слушали с восторгом, не замечая преувеличений увлекающейся натуры Оверина. И лицо его в эти минуты было такое выразительное, в нем было что-то такое наивно-детское, что Марианна Николаевна, взглядывая на него, видимо была заинтересована.

Оверин совсем забыл, что обещал Вавочке быть к часу, и чувствуя, что на него обращено общее внимание и что Марианна Николаевна слушает его с интересом, продолжал говорить. Словно бы опьяненный присутствием Сирены и инстинктивным желанием ей понравиться, увлеченный сам своими речами, он вдохновенно сыпал остротами, меткими сравнениями, блестящими метафорами.

Он кончил, и когда заговорили инженер и моряк, сразу почувствовалось то, что бывает, когда после хорошего артиста начинает играть бездарность. Марианна Николаевна почти не слушала никого. Разговор скоро оборвался.

— Дмитрий Сергеич! А, ведь, половина третьего? — проговорил, улыбаясь, Родзянский.

— Половина третьего? — машинально повторил Оверин.

— Нас, ведь, ждут… Мы обещали быть в час.

Оверин вспомнил о Вавочке и покраснел.

— Кто вас ждет, Дмитрий Сергеич? — спросила Марианна Николаевна.

— Одна знакомая… Мы вместе ехали из Петербурга… Родственница.

— Так идите, господа… А я думала, мы поедем за город.

— Что-ж, я с удовольствием…

— Нет, нет… Не следует заставлять себя ждать… Идите… идите, Дмитрий Сергеич.

И Оверин сконфуженно встал и начал прощаться.

— Когда же увидимся? — спросила Марианна Николаевна, пожимая Оверину руку крепко, по-английски. — Вечером на бульваре?

— Непременно.

Он заплатил свою часть инженеру и вместе с приятелем вышел из ресторана.

— Ну что, готовы? — спросил Родзянский.

— Готов! — отвечал Оверин и прибавил: — Какая прелесть эта Сирена!

— То-то, я вам говорил… Но только не думайте, что победите ее.

— Я ничего не думаю… И какое мне до этого дело. На нее молиться можно!

Родзянский насмешливо улыбнулся и сказал:

— А теперь надо придумать, почему мы опоздали!

— Очень просто… заболтались с старым приятелем… А с Сиреной встретились на улице, и вы меня ей представили… Всего пять минут говорили… Так, что ли? А то Варвара Алексеевна будет в недоумении завтра на пароходе, когда увидит, что мы знакомы… Надо теперь ухо востро… События усложняются! — весело говорил Оверин.

И когда приятели вошли в гостиницу, Оверин шепнул:

— Голубчик… Не уходите скоро… Посидите вместе у нас и отвлеките Варвару Алексеевну чем-нибудь. Ухаживайте за нею. Будьте добрым товарищем.