Черноморская сирена

IV

Часу в девятом утра Родзянский стучался в номер Оверина.

Оверин, уже одетый совсем и надушенный, отворил двери.

— Здесь изменили петербургским привычкам, Дмитрий Сергеич? Раненько встали? — громко и весело заговорил Родзянский, довольно видный блондин с рыжими волосами, бородой и усами, с умным, нервным лицом и небольшими острыми, насмешливыми глазами.

— Тише говорите, Александр Петрович… Тише! — прошептал Оверин, крепко пожимая руку приятеля.

— А что? — совсем понижая голос, спросил Родзянский.

Вместо ответа Оверин, улыбаясь, показал рукою на двери соседнего номера.

Родзянский давно и хорошо знал Оверина со всеми его недостатками и любил его, как талантливого писателя и милого человека.

Он усмехнулся более глазами, чем лицом, и шепнул:

— Вчерашняя ваша спутница на бульваре?

— Да.

— А вдовушка?

— Эка вспомнили… Вот уже год, как я сошелся с другой.

— Год? — удивленно шепнул Родзянский. — На этот раз одобряю ваш вкус — прибавил он.

— Очень рад. Идем лучше вниз. Будем чай пить и поговорим.

— Оседлали коника! — подсмеялся Родзянский.

Оверин меланхолически свистнул и произнес:

— Ничего не поделаешь… Супруга бросила.

Они спустились в ресторан, уселись у открытого окна и спросили чаю.

— Теперь вас позвольте допросить. Кто это барыня, с которой вы были вчера?

— Что, небось, ослепила?

— Именно ослепила. Кто она… Как ее фамилия?

— Христофори…

— Она девица, замужняя, вдова?

— Замужем, а быть может, и вдова… Я точно ничего не знаю.

— Да вы давно с ней знакомы?

— Два дня, вернее три, впрочем…

— Каким образом?

— Самым простым… Я был в Одессе и хотел ехать в Киев погостить к родным, как вдруг увидал эту самую барыню на улице в коляске, с багажом. Она так, я вам скажу, меня поразила, что я велел извозчику ехать за коляской. Убедившись, что барыня едет на пристань, я немедленно вернулся в гостиницу, уложился и через двадцать минут был на крымском пароходе и увидал ее на мостике, окруженною мужчинами. Капитан парохода лебезил перед ней. Ну, на пароходе я и познакомился… Замечательно оригинальная женщина, умница и как хороша, как хороша! Оказывается, что она каждую весну и каждую осень проводит в Крыму… Здесь ее прозвали Черноморскою Сиреной. И не даром… Настоящая Сирена.

— Познакомьте меня с ней, Александр Петрович.

— Сделайте одолжение. Приходите вечером на Графскую пристань.

— Нельзя ли раньше… днем. Она где остановилась?

— Тут, близко, в гостинице Ветцеля.

— В котором часу она завтракает?

— В двенадцать.

— В ресторане?

— Да.

— И вы будете там в этот час?

— Буду.

— Ну, так я приду в этот час… Только не проговоритесь при Варваре Алексеевне, а я как-нибудь улизну от завтрака дома… Или будем завтракать позднее.

— Приходите. Сирена утром еще лучше, чем вечером.

— Она долго остается в Севастополе?

— Завтра едет на пароходе в Ялту.

— И вы, Александр Петрович?

— И я.

— И мы с Варварой Алексеевной. Это будет отлично.

— А что скажет ваша спутница?

— Там, батюшка, видно будет. К чему упреждать события.

— Но только я наперед скажу вам, Дмитрий Сергеич, что ничего не выйдет.

— Я и не гонюсь за чем-нибудь… Просто меня заинтересовала Сирена.

— И вы в нее влюбитесь?

— И этого не знаю… А может быть вы не хотите меня знакомить? — засмеялся Сверим.

— И не думал не хотеть! — ответил, весь вспыхивая, Родзянский. — Напротив, с удовольствием познакомлю… По крайней мере, увижу, как вы останетесь с носом. Она не петербургская барынька, льнущая к литераторам.

— Она откуда?

— Не знаю. Об этом не говорит… И вообще о себе не говорит. Кажется, живет где-то на юге. Капитан парохода говорил, что она замужем и что муж у нее богатый румын или грек, Бог его знает… Но, видно, не ревнивый. Пускает ее одну в Крым… А здесь она кружит всем головы и над всеми забавляется.

— И у нее нет любовника?

— Говорят, нет. За ней даже один немецкий принц ухаживал и остался в дураках.

— Быть может, с татарами ездит в горы?

— Что вы? Ничего подобного. Если ездит, то всегда в большой компании.

— Странная женщина.

— И очень. Не даром же ее зовут Сиреной.

— Манит и топит в море?.. Это очень, знаете ли, любопытно.

— Не сломайте себе шеи, Дмитрий Сергеич.

— Бог даст не сломаю, Александр Петрович.

В эту минуту в ресторане показалась Вавочка, и Оверин, делая вид, что ее не заметил, заговорил довольно громко, словно бы продолжая разговор:

— Так в двенадцать, значит, мы в редакцию Севастопольского Листка, Александр Петрович?..

— Зачем это вам, господа, в редакцию? — проговорила, появляясь у стола, Варвара Алексеевна. — Неужели и здесь существуют редакции?

Мужчины встали и поклонились.

Родзянский склонил низко голову с тою, несколько аффектированною, почтительностью, с какою часто кланяются дамам, чувствующим неловкость своего фальшивого положения, и, смело взглянув в лицо Варвары Алексеевны, нашел, что она хороша собой и «дама с характером».

«То-то Оверин целый год при ней!» — подумал он, пожимая протянутую ему маленькую и мягкую руку в кольцах.

— Так вы в редакцию? А я думала, что в двенадцать часов мы позавтракаем вместе. Я рассчитывала и на вас, Александр Петрович! — проговорила Варвара Алексеевна, присаживаясь к столу. — Дмитрий Сергеич! будьте любезны, прикажите подать мне кофе.

Родзянский низко поклонился и сказал, что он дал слово быть в двенадцать часов в редакции местной газеты.

— Там, — заговорил Оверин, — оказался сотрудником наш общий старый знакомый. Хочется его повидать. А он бывает в редакции только с двенадцати до часу.

— Да… с двенадцати до часу! — подтвердил Родзянский, убедившись, что Оверин врет по-прежнему с необыкновенною смелостью.

— А не позавтракаем ли мы в час, Варвара Алексеевна? Если вы согласитесь на это, то мы к часу вернемся… Не правда ли, Александр Петрович?

Варвара Алексеевна аппетитно отхлебывала маленькими глотками кофе, заедая его небольшими ломтиками белого хлеба с маслом, и несколько раз неожиданно взглядывала то на Оверина, то на его приятеля.

И хотя оба они сидели с самым невинным видом, тем не менее и эта «редакция», и этот неожиданный «старый знакомый», о котором раньше Дима ни слова не говорил, — а он выбалтывал решительно все, кроме встреч с женщинами, — показались ей почему-то подозрительными. Инстинкт сыщика подсказывал ей, что тут пахнет каким-то заговором. И этот рыжий приятель Димы, с его изысканною любезностью и маленькими острыми глазами, в которых играла усмешка, не внушал ей особенного доверия.

«Верно такой же юбочник, как и Дима!» — подумала Варвара Алексеевна, и вслед затем в голове ее блеснула мысль об этой красавице — Сирене, около которой был вчера приятель Димы.

И ей вдруг захотелось скорей уехать из Севастополя. По крайней мере, Дима не успеет познакомиться с Сиреной и увлечься ею, если она, в самом деле, такая опасная, как говорят.

Ей было обидно. Самолюбие ее жестоко страдало при мысли, что она должна вечно бояться за человека, которого она безгранично любила. Она втайне презирала легкомыслие своего любовника и тем не менее ужасалась при мысли о разрыве и надеялась прибрать его к рукам и сделаться его женой. Муж, конечно, даст развод. А она знала Оверина, знала, как он безгранично добр и бесхарактерен.

— В час так в час! — весело проговорила Варвара Алексеевна и, желая очаровать Родзянского, как приятеля Димы, взглянула на него ласково, кротко и в то же время кокетливо.

Родзянский слегка выпятил грудь и закрутил свой рыжий ус.

— Надеюсь, Александр Петрович, — заговорила она своим мягким, грудным голосом, — вы не лишите меня удовольствия видеть и послушать вас за завтраком. Я так много слышала о вашем уме, о ваших интересных похождениях от Дмитрия Сергеевича, что вы поймете мое желание поближе познакомиться с таким интересным человеком! — прибавила Варвара Алексеевна с очаровательной улыбкой, которая дала возможность показать ряд мелких, ровных и ослепительно белых зубов.

— Я постараюсь быть, Варвара Алексеевна, хотя боюсь, что не оправдаю ваших ожиданий, — скромно промолвил Родзянский, весь вспыхивая до корней волос от комплимента молодой женщины.

Оверин в это время подумал: «Куда это гнет Вавочка?» и насторожился.

— Скромность, конечно, добродетель…

— Я не очень скромен, Варвара Алексеевна, но дело в том, что Дмитрий Сергеич слишком тороплив в своих определениях.

— Слишком увлекающийся человек, хотите вы сказать?

— Пожалуй, что и так.

— Валяйте, валяйте, не стесняйтесь, Александр Петрович, я привык к критическому отношению к моей особе. Знаете ли, Варвара Алексеевна, никто не ругает меня так, как мои милые приятели и особенно Александр Петрович.

— За что, главным образом? — полюбопытствовала Варвара Алексеевна.

— Да решительно за все! — проговорил, заливаясь хохотом, Оверин.

— Однако?

— За статьи, за легкомыслие, за расточительность, за фантазерство, за скоропалительность действий, за то, что я позволяю себе роскошь говорить, не стесняясь, то, что приятели считают ерундой, одним словом, я в их глазах в роде помешанного и все изощряют надо мною свое остроумие, более или менее удачное! — весело заключил Оверин.

— И тем не менее все любят его! — вставил Родзянский.

— Да, есть такие счастливые характеры. Дмитрию Сергеевичу готовы простить то, что другим не прощают! — промолвила Варвара Алексеевна.

— Потому что в действительности серьезных вин нет, Варвара Алексеевна.

— Будто? — проронила молодая женщина и бросила на него восторженный взгляд. — А что мы, господа, будем после завтрака делать? Кажется, в Севастополе нечего осматривать да и негде гулять. Он хорош в небольшой порции, этот Севастополь… И знаете что, Дмитрий Сергеевич… Вы как хотите, а я с первым же пароходом уезжаю на южный берег… Когда отходит пароход?

— Завтра в час! — ответил Родзянский.

— И отлично. Сегодня после завтрака поедем в Балаклаву и Херсонес, а завтра я еду. А вы как, Дмитрий Сергеич. Остаетесь, или едете?

«Так вот в чем музыка. Увозит меня от Сирены и не знает, что завтра на пароходе будет встреча. Вот так ловко промахнулась Вавочка!» — подумал Оверин и ответил:

— Да что здесь в Севастополе делать? Я с удовольствием уеду.

— И отлично. По крайней мере, мне не будет скучно… А вы остаетесь здесь, Александр Петрович? — спрашивала Варвара Алексеевна.

— Не знаю еще.

— Во всяком случае, не забудьте меня… В Ялте в гостинице «Россия» будет известно, где я поселюсь окончательно. Надеюсь вас видеть, Александр Петрович?

— Непременно.

Посидели еще, поболтали, и Родзянский простился, напомнив Оверину, чтобы в двенадцать часов приходил в редакцию.

— Отчего ты ранее ничего не говорил об этом твоем старом знакомом, Дима? — спросила Вавочка, когда ушел Родзянский.

— Очень просто. Я только что от Родзянского узнал, что наш общий приятель здесь… Однако, извини, Вава, надо письмо писать… Пойду к себе.

— И я буду письмо писать.

Они вышли вместе, и Оверин зашел в номер Вавочки, сказал, что она авантажна и, горячо поцеловав ее, пошел к себе, но вместо писания письма, занялся расчесыванием своей подстриженной бородки и кудрявых волос. Вспрыснув себя духами, он надел новенькое зеленовато-серое пальто, новенькую модную шляпу, взял перчатки и тросточку и довольный, как школьник, надувший учителя, вышел из номера за четверть часа до двенадцати.

Старик извозчик, ездивший с ним вчера и получивший такую плату, что даже ошалел, подал фаэтон и, снимая шляпу, проговорил:

— Куда прикажете, ваше превосходительство?

— Пошел направо.

Отъехавши несколько шагов, он приказал ехать в гостиницу Ветцеля.

Через две-три минуты он был у подъезда гостиницы.

— Дожидайся меня!

— Слушаю, ваше превосходительство!

Он вошел в небольшую залу ресторана. Пожилой отставной моряк, сидевший за газетой и бутылкой пива, поднял на вошедшего равнодушный взгляд и опустил его. Лысенький, добродушный, румяненький капитан второго ранга, сидевший с двумя лейтенантами за столом, на котором стояло несколько пустых бутылок, тоже посмотрел на Оверина веселыми, ласковыми и несколько засоловевшими глазами и, казалось, припоминал: знаком, или не знаком ему Оверин?

И пока Оверин, усевшись в углу, против дверей, чтобы можно было видеть входящих, заказывал себе полсотни устриц, лысенький и толстый моряк не спускал с него глаз и, наконец, решительно поднялся и, широко улыбаясь обрюзгшим лицом с сочными, полными, губами, несколько косолапой походкой, как часто бывает у моряков, приблизился к Оверину и, протягивая широкую мясистую руку, проговорив:

— Дмитрий Сергеич Оверин… Не узнаете? Хе, хе, хе… А еще вместе в Петербурге, в Аркадии, кутили, а потом на тоню ездили… Забыли… Хе, хе, хе!

— Вспомнил, вспомнил! Очень рад… очень… Извините, забыл имя и отчество.

— Петр Петрович… Но только меня больше Петенькой все зовут. Хе, хе, хе! Петенькой! И тогда Петенькой звали… Припоминаете?

Теперь Оверин окончательно припомнил и Аркадию, и тоню, и этого моряка, милого веселого и пьяненького, с которым он познакомился случайно и познакомил его с своею компанией.

Они облобызались.

Пожилой, толстенький моряк стал извиняться, что не может остаться с приезжим, — надо на крейсер, — но все-таки есть время, чтобы выпить за здоровье известного писателя… хе, хе, хе.

— Человек! Бутылку Клико!

Он познакомил Оверина с двумя лейтенантами, и Дмитрий Сергеевич мог убедиться, что и лейтенанты знают его, как писателя. Они горячо жали ему руки, сказали, что они поклонники его таланта, и все пили его здоровье. Оверин в свою очередь потребовал бутылку и пил за здоровье моряков.

Прощаясь, пожилой моряк звал Оверина побывать на крейсере.

— Очень будем все рады.

Оверин обещал непременно приехать.

Когда компания моряков ушла, он принялся за свои устрицы и то и дело поглядывал на часы. Был первый час в начале. Сирена не показывалась.

«Наконец-то!» — подумал он, когда отворились двери. Он поднял глаза и положительно замер от восторга.