Черноморская сирена

VII

Варвара Алексеевна всем восхищалась: и пароходом, и видом Севастополя, и бухтой, и броненосцами, и чудным днем, и — главное — своим счастьем и Димой. Оглядывая все кругом, она успела оглядеть и публику и не нашла ни одной хорошенькой дамы. Все немолодые и все не элегантные… Одеты пестро, по-купечески, без того тонкого шика, который свидетельствует об изяществе вкуса.

Несколько возбужденный, Оверин любовался севастопольскою бухтой, наблюдал адмирала, распекающего мичмана, и то и дело бросал жадные взоры на пристань, вглядываясь в подъезжавшие коляски.

«Неужели она осталась в Севастополе и не поедет сегодня? Это было бы ужасно! Уж не шутки ли это Родзянского?» — думал Оверин, и лицо его омрачилось. Быстрый на решения, уж он подумывал о том: не остаться ли ему в Севастополе. Сойти под каким-нибудь предлогом на берег и телеграфировать Вавочке, что нечаянно опоздал.

— Дима! Посмотри… И эта миллионерша Брехунова здесь… Какое богатое безвкусие и какие чудные бриллианты в ушах! С ними молодой человек. Верно, только что приехал с поезда. По виду учитель и интимный друг этой госпожи! — прибавила Варвара Алексеевна шепотом.

Она видела, как радостно сверкнули глаза тучной, краснощекой и очень некрасивой купчихи при появлении скромно одетого молодого человека, здорового, цветущего и румяного, с черными глазами и ослепительно белыми зубами, который с особенной почтительностью здоровался с барыней и дочкой, с ласковою фамильярностью пожимал руку толстяку подростку и церемонно раскланялся с англичанкой. Варвара Алексеевна заметила презрительное выражение, мелькнувшее на умном лице дочери, и что-то лукавое в глазах мальчика-подростка и слышала, как госпожа Брехунова быстро и взволновано проговорила, отойдя с молодым человеком от своих и кидая на него восторженно-жадный взгляд своих больших, несколько выкаченных глаз:

— Отчего опоздали, Владимир Павлович? Из-за вас мы три дня здесь прожили.

— Не мог, Аглая Петровна… У мамаши задержали…

— У мамаши! Ты не врешь?

— Честное слово.

— Ну, верю, верю. А я по тебе стосковалась, соколик мой! Ведь, целый месяц не видались. Теперь ты до осени мой, мой… Слышишь?

До тонкого слуха Варвары Алексеевны долетели и эти слова, сказанные шепотом, и она с нескрываемым презрением оглядывала молодого человека.

— Действительно, красивое молодое животное, — проговорила она, обращаясь к Оверину, когда госпожа Брехунова отошла с учителем.

— Да, — рассеянно протянул Оверин, не обращая особенного внимания на слова Вавочки и снова поворачиваясь к пристани.

Раздался первый свисток, затем второй.

Оверин был в тревоге. Если Сирена не приедет в следующую минуту, он сбежит на берег.

Но в то же мгновение, как он подумал об этом, на двор агентства въехала коляска, за ней другая и третья.

Оверин увидал в первой Марианну Николаевну и уже не смотрел, кто в других. Сердце его радостно забилось. Он просветлел, и все его существо точно мгновенно нашло удовлетворение, и жизнь получила смысл. Одно присутствие «Сирены» делало его счастливым.

Ничего подобного, казалось ему, прежде с ним не было.

«Как же я втюрился!» — подумал он и засмеялся, как ребенок.

И, присаживаясь около Вавочки, веселый, возбужденный и жизнерадостный, он воскликнул:

— Какой прелестный день, Вавочка!

— А в море качать не будет?

— Не думаю… Море, смотри, словно замерло.

И, будто заинтересованный госпожой Брехуновой и молодым человеком, о которых только что говорила Варвара Алексеевна, он спросил:

— Почему ты, Вавочка, непременно решила, что он любовник этой московской дубины?

Вавочка рассказала о том, что заметила и что слышала.

— Какая, однако, скотина! — с отвращением промолвил Оверин.

— Ну, и она… хороша.

— Он — гаже… Такой молодой и — Альфонс. Неужели, это животное — студент?

Вдруг разговор среди публики смолк. Все головы повернулись в одну сторону.

— На что это так смотрит публика? — проговорила Варвара Алексеевна.

И, повернув голову, она впилась глазами в ту самую женщину, на которую были обращены глаза всех пассажиров.

Сопровождаемая капитаном парохода, чистеньким, пухленьким, пожилым толстяком с замаслившимися глазками, в чесунчовом пиджаке и форменной фуражке, шла «Сирена», улыбающаяся, веселая и свежая, как будто не замечая, что все глаза устремлены на нее и что все любуются ее ослепительною красотой и простым, но необыкновенно элегантным костюмом.

Вслед за ней шел Завистовский, инженер и мичман, с которыми Оверин познакомился вчера, и поодаль Родзянский.

Войдя в рубку, «Сирена» увидала седенького, маленького старичка, отставного моряка, который потягивал белое вино, слушая с ироническою усмешкой долговязого франта чиновника. Подойдя к нему, она радостно проговорила:

— Здравствуйте, дорогой Иван Васильевич! Очень рада снова встретиться.

И, крепко пожимая ему руку, промолвила:

— Опять в свою любимую Алупку едете?

— А то куда же?.. Она все же меньше загажена московскими купчихами, чем Ялта. А вы давно ли пожаловали сюда?.. Опять на прежнюю дачу?

— Третьего дня… На прежнюю дачу.

— Непременно побываю у вас… Побеседуем, как в прошлом году… И хорошеете же вы, Марианна Николаевна, дай Бог не сглазить… Что, многих оболванили в Севастополе за эти три дня? — смеялся старик.

— А вот я вам потом расскажу… Дайте только спуститься в каюту… За обедом около меня садитесь.

— За обедом и поговорим, а я, простите, милая барыня, сейчас закачусь спать.

Молодая женщина спустилась вниз.

— Кто эта красавица, капитан? — спрашивал чиновник, ошалевший от восторга.

— Что, небось, ошарашила ваше превосходительство?

— Замечательно хороша.

— То-то хороша… Эта черноморская Сирена.

— Прозвище такое?

— Да. Назвали ее так потому, что она оболванивает вашего брата, молодых людей… Да и старых тоже. А фамилия ее Христофори.

— Представьте меня ей.

— Извольте… Только предупреждаю: женщина она не легковесная! — строго проговорил старик.

Вдруг его собеседник вскочил с дивана, словно бы почувствовал под собой иглу, и почтительно поклонился.

Вошедший Завистовский любезно протянул руку и спросил:

— И вы отдыхать?

— Нет, ваше превосходительство… Командирован министром.

— А-а-а! — значительно и словно бы одобряя, протянул Завистовский.

И любезно улыбнувшись и сделав приветливый жест рукою, его превосходительство скрылся вниз.

— Должно быть петербургская шишка? — осведомился отставной моряк.

— И не маленькая — Завистовский! — солидно и внушительно произнес чиновник.

— Я его раз видел в прошлом году здесь. Кажется, тоже страдает по нашей Сирене… Что, он холостой?

— Холостой.

— Юпочник, должно быть? — усмехнулся старик.

— Есть грешок… Так вы, капитан, представите меня Сирене?

— Непременно хотите?

— Хотел бы.

Старик не без улыбки взглянул на тщедушную неказистую фигурку петербургского чиновника и промолвил:

— Если она согласится, перед обедом представлю… Только если она вас оболванит, ваше превосходительство, не пеняйте… А теперь я спать пошел.

Когда «Сирена» прошла, все пассажиры, бывшие на палубе, интересовались узнать, кто эта красавица. Откуда она и куда едет? Особенно интересовались дамы, и одна из них тотчас же послала мужа собрать справки о ней у капитана.

— А, ведь, ты не прав, Дима! — проговорила Варвара Алексеевна.

Она вдруг сделалась серьезной и с пытливою тревогой взглянула на Оверина.

— В чем не прав, Вавочка?

— Ты говорил, что в ней ничего особенного… Она красавица — эта Сирена.

— Ты находишь? — небрежно кинул Оверин.

— А разве ты этого не находишь?

— Недурна, даже очень недурна, если хочешь, но…

— Но что?

— Холодная натура, должно быть… Да вот расспроси о ней лучше Родзянского.

— Он тоже в ее свите?

— А не знаю… Кажется, она нравится ему… Александр Петрович! — позвал Родзянского Оверин.

И когда тот подошел и, поздоровавшись с Варварой Алексеевной и Овериным, присел около них, Варвара Алексеевна не без иронии заметила.

— Вот сюрприз вас видеть, Александр Петрович! Вчера вы, кажется, и не знали, что едете сегодня?

Родзянский не тотчас ответил. Он заметил, как подмигнул ему Оверин, и вспомнил, что вчера на вопрос Варвары Алексеевны об отъезде из Севастополя отозвался неопределенно.

— Не знал, Варвара Алексеевна. Только сегодня утром решил ехать. Такой чудный день и так приятно прокатиться на пароходе! — прибавил он, улыбаясь.

— Вы до Ялты?

— До Ялты.

— И ваша знакомая, эта очаровательная Сирена, в Ялту?

— Да.

— Надолго?

— Кажется, на месяц.

— А вы, Варвара Алексеевна, тоже в Ялте поселитесь?

— Не думаю… Там все-таки город… Шумно… Я бы хотела отдохнуть где-нибудь в более, тихом местечке… Говорят, Алупка хороша… Вы, кажется, хвалили Алупку, Дмитрий Сергеич?

— В Петербурге мне о ней говорили, Варвара Алексеевна. Впрочем, и Ялта не дурна! — промолвил Оверин.

— Я ничего не знаю. Я первый раз в Крыму. А вы?

— И я в первый раз… Вот Дмитрий Сергеевич раньше бывал здесь, кажется?

— Недолго… Всего две недели и только в Ялте, проездом на Кавказ.

— А ваш друг, Александр Петрович, сейчас меня поразил! — заговорила Варвара Алексеевна.

— Он имеет эту способность, — усмехнулся Родзянский.

— Вообразите, он не находит ничего особенного в «Сирене». А по моему она красавица. Не правда ли?

— Еще бы.

— И умна?

— И умна, и мила, и остроумна! — горячо продолжал Родзянский.

— Короче… совершенство?

— Не хотите ли убедиться в этом… Познакомьтесь с ней! Хотите? Я вас познакомлю.

— Не стоит на короткое время. Она будет в Ялте, а я буду в Алупке, — подчеркнула она. — А, впрочем, познакомьте. — Я люблю красивых и интересных женщин! — вдруг перерешила Варвара Алексеевна, сообразив, что может помешать Диме наедине разговаривать с Сиреной на пароходе. А эти разговоры вдвоем… знает она их!

«Наверное, эта барыня — и надо ей было ехать сегодня — будет кокетничать с Димой. Дима интересен и нравится женщинам. И наверное, он врет, говоря, что не находит в ней ничего особенного… Того и гляди, увлечется!» — подумала Варвара Алексеевна, вглядываясь в Оверина с тщательно-скрываемой тревогой и с тем мучительным предчувствием опасности, которое часто охватывает ревнивых женщин.

Но Оверин отлично разыгрывал роль, желая не возбудить подозрения Вавочки на первых порах и несколько труся ее решительного характера. Он весело и беспечно напевал вполголоса фальшивым тенорком какой-то романс и, казалось, его нисколько не занимали разговоры о Сирене.

Расспросивши у Родзянского все, что можно было у него расспросить о Сирене, Варвара Алексеевна окончательно решила поселиться в Алупке.

Подальше от этой Сирены — лучше. И надо было с нею встретиться!