День поминовения

НА РАЗВАЛИНАХ Лора Яковлевна

Первые послевоенные годы Лора не любила вспоминать. Конец войны, Победа — счастье, но перестраивать устоявшуюся жизнь, пусть трудную, расставаться с людьми, к которым привыкла, было непросто.

В ноябре сорок третьего наши войска освободили Киев, Лора послала запрос о тетушках. Ответа не было. Она поняла: еще рано, надо подождать. Дождалась конца войны и в сорок пятом уехала в родной город. Ее отговаривали — Варина мать, Варя, Мария Тихоновна: “Куда ты с ребенком? Где жить будешь? Потерпи”. Но Лору тянуло домой, как тянуло всех женщин, намаявшихся в бездомности. Да и работы той, на заводе, уже не было. Завод свертывал оборудование, возвращался в Москву, переходил к мирному труду.

Киев едва оправлялся от пережитого — множество разрушенных зданий, горы обломков. Развалины огорожены заборами и щитами, за которыми идут разборка и сортировка кирпича. Работали пленные немцы, работали и киевляне. За оградой и Лорин дом, вернее, его останки. Надо было разыскивать тетушек, наводить справки, искать жилье, искать работу. Она обратилась в редакцию газеты, каждый ее переезд начинался с этого. Получила отказ.

Вдруг Лора почувствовала: у нее совсем нет сил. “Во мне сломалась какая-то пружина” — так определила она свое состояние. И подчинилась течению общего потока — куда вынесет. Таких, как она, было много. Ей предложили работу воспитателя в детском приемнике в Нежине. Она согласилась, хоть душа не лежала к работе с детьми, не хватало и навыков — она плохой воспитатель, даже для своей дочери.

Лора Яковлевна не любит вспоминать Нежин, бараки приемника, несчастных ребят, осиротевших или потерявшихся, одичавших, озлобленных подростков. Их надо было любить, но она не могла, разумом понимала, но сердцем оставалась холодна. Подростки выматывали все силы, Лора с ними не справлялась. Нежинская жизнь была для нее каторгой. И еще была причина не любить то время. В Нежине она сошлась с мужчиной, без любви, без всякого чувства. Почему? Вероятно, просто от слабости и одиночества. Она покорилась мужику, которому нужна была женщина, вот и все. Работал он там же. Грубый, неотесанный мужик, думала она, с которым и поговорить не о чем. Но как не уважать его за фронтовые страдания — был тяжело ранен, отвоевался в 1944 году. Здесь, в приемнике, он заведовал хозяйством. В такой должности, казалось, мог выбрать себе более подходящую, Лора была худа, нервна, криклива с детьми, у нее на руках дочь. Но оказалось, девочка не мешала: Анатолий Кузьмич потерял в сорок первом жену и дочку, Лиля о ней напоминала. С забот о Лиле и началась эта связь. “Худышечка, надо ее подкормить”, “мамка есть не дает”. Заботу Анатолия Кузьмича о Лиле — всякие подарки и подачки — Лора поначалу отвергала. Однако протесты Лоры сыграли неожиданную роль. “А ты, должно быть, горячая, экая спорщица, так и распылалась”. Он посмеивался, Лилька ела бутербродик или сосала конфетку,— вдвоем они одолели Лорины принципы, а затем он — Лору. Анатолий Кузьмич приходил к ней глубокой ночью, когда разоспится Лиля. Он тихонько стучал в дверь, Лора боялась, что услышат соседки, рядом была комната персонала,— торопилась открыть. Она сопротивлялась, просила уйти, он сердился и шипел: “Тише ты, девчонку разбудишь”. И кончалось одним и тем же.

Она понимала: это пустое, временное, понимала, что сдает важные жизненные позиции. И еще больше хотелось вернуться в Киев.

Неожиданно пришел конец и тяжелой работе и ненужной связи. Весной сорок шестого Лора получила пересланную в Нежинский военкомат из Киева похоронку — официальное извещение о Левиной гибели в начале войны. Лоре всегда безразличны были официальные, бюрократические, как она считала, “бумажки”. Но эта изменила ее жизнь. Прочитав извещение, Лора заплакала, будто именно похоронка сделала ее вдовой,— горе проснулось в ней. Однако с горем пришло и какое-то утешение: казалась, именно теперь она вступила в союз вдов, в миллионную армию обездоленных войной женщин.

Она решила немедленно изменить жизнь: вытащила из-под топчана чемодан и начала укладывать вещи. Анатолий Кузьмич уговаривал остаться, предлагал жениться, удочерить Лилю. Лора отказалась от всего. Через месяц она уже была в Киеве.

Но в родном городе жизнь ее тоже не устроилась. Ей дали временное жилье — комнату, хозяева которой еще не вернулись из эвакуации. Оформили пенсию на Лилю. А с работой не получалось. В редакцию не брали, не было места, внештатно она могла работать, но без гарантированного заработка — “пишите, если подойдет, напечатаем”,— казалось, от нее хотели отделаться. Может, дело было в ее отце?

И опять Лора на случайном месте — учетчик в строительной конторе. Контора ведала разборкой разрушенных зданий, надо было оплачивать кубометры кирпича, годного в дело, от Лоры требовались обмеры, подсчеты, а если в сложенный кирпич заталкивали половинки, она отвечала за неправильные расчеты с работавшими. Работа по разборке была сдельная, непостоянная, за нее брались неустроенные люди, лишь бы иметь заработок, хлебную карточку, но сил работать хорошо у них не хватало. Это были хилые старички, обморочные старушки, может, в самом деле старые люди, а может, просто изнуренные войной, прибавившей им десяток лет. Лора не могла браковать сложенные ими штабеля, заставлять перекладывать.

Она и сама едва тянула эту лямку, ей тоже нужен был заработок, продовольственные карточки — себе, Лиле.

Девочка пошла в школу, по возрасту надо было в четвертый, но по знаниям пришлось поступить в третий класс. Училась она плохо, была непонятлива и этим раздражала мать: “Не в кого ей быть глупой”. Выяснилось: Лиля нездорова; частые ангины, лимфаденит, а как следствие — ревмокардит. Что-то Лора пропустила, недоглядела, вовремя не сообразила. А впрочем — война! Надо бы устроить Лилю в санаторий, но время трудное, и девочка попала в больницу, в тесноту и духоту, на целый месяц.

Одиночество, неустроенность, неприютность. Лора утешала себя: ее жизнь была такой, как у миллионов женщин. С Лилиной болезнью Лора пала духом — она даже жалела, почему не осталась в Нежине. Вышла бы замуж, неплохой был человек, любил Лильку. Потом она стряхивала с себя слабость, бодрилась надеждами: буду писать, что-нибудь примет газета, напечатают, вернусь к любимой работе. Но... не писалось. Героическое время, казалось ей, прошло, новую героику Лора еще не нащупала, в разборке руин ее не видела. А писать о трудной жизни и лишениях не умела: искренне была убеждена, что писать об этом не нужно, не имеет смысла.

Жила Лора приглушенно, пригашенно, на себя непохоже.

Первые послевоенные годы были очень скудны, всего не хватало. Отменили карточки, открылась продажа продуктов по коммерческим ценам, но недоставало денег, не было сил стоять в огромных очередях. А тут еще вернулись хозяева комнаты из эвакуации. Лору переселили в подвал — для Лили, при ее ревмокардите, это было гибельно. И Лора начала хлопотать о другой квартире, но везде получала отказ: “Спасибо, хоть такой угол имеете, с жилплощадью долго еще будет трудно”.

В одном из учреждений Лора встретила свою приятельницу со времен школы — Симу. Обе обрадовались — старых знакомых почти не осталось в Киеве. Сима позвала к себе: “Заходи в любой вечер”. Хотелось поговорить обо всех, кого разметала война. Лора после работы навещала Лилю в больнице, частенько заходила к Симе. Там и встретила она Семена Иосифовича, дальнего Симиного родственника, недавно вернувшегося в Киев, тоже к разбитому дому.

Он был фармацевт, фармаколог, всю войну работал в службе обеспечения госпиталей медикаментами и демобилизовался в сорок шестом в звании подполковника. Война разбила его семью: двадцатилетний сын погиб на фронте, жена умерла скоропостижно, когда пришло известие о смерти сына. Он остался вдвоем с дочерью, Лилиной ровесницей, на год старше.

Семену Иосифовичу дали неплохую жилплощадь — две комнаты в общей квартире.

Сима принялась устраивать жизнь двоих одиноких и сосватала их. Лора нравилась Семену Иосифовичу, она же не испытывала никаких чувств, но понимала: он порядочный, спокойный человек, тоже переживший потери и горе Он был ей симпатичен, и все. Главное, как считала Сима, не чувства, а то, что девочки, познакомившись, тотчас подружились. Софочка, старшая, принялась нежно опекать Лилю, та отвечала пылкой привязанностью. Девочки изголодались по настоящей дружбе. Софа уже четыре года жила без матери, а Лиле недоставало внимания и ласки.

Семен Иосифович знал Лориных родителей и, хоть с доктором Фогелем его связывали только дела, бывал в их доме и помнил Лорину мать.

Новый брак Лора не считала изменой Левке: скорее, он был браком по расчету. Ничего, что бы порочило ее, Лора не находила в этой перемене жизни. Жизнь необходимо было менять, сделать это велел хотя бы материнский долг: вытянуть Лилю из болезней она одна не могла.

Однако желание оправдывать себя и прощать доказывало, что новый брак не только разумный поступок, но все же отступление. Да, да, она опять сдавала свои принципы. Сознание этого вызывало почему-то раздражение против дочери. Если бы она была одна, жизнь ее сложилась бы иначе, и не теперь только, но в те, прежние годы, когда они были вместе, Лора и Лева. Жить надо на высоких принципах, а с высоты, Лора знала, не так заметны неустройство, тяготы жизни.

Постепенно они с Семеном Иосифовичем притерпелись друг к другу, а потом и подружились. По-настоящему счастливы были девочки, и отец радовался за Софу, благодарил судьбу и прощал Лоре неумение хозяйничать и то, что она была не так заботлива, как хотелось. Муж предложил Лоре не работать, но она возмутилась: “Быть домашней хозяйкой? Никогда!” Семен Иосифович помог ей найти другую работу, она пошла лаборанткой в кабинет обществоведения одного учебного заведения. Работа библиотекаря: хранить и выдавать учебные пособия — книги, карты, диаграммы. Дело нравилось Лоре, особенно когда надо было подбирать материал по темам и проводить консультации. Студенты и преподаватели оживляли ее жизнь, которая — она это сознавала — была слишком однообразной и скучной. Для большинства людей, перенесших войну, покойная жизнь казалась бы благом, но Лоре не был нужен покой.

Приближались события, встряхнувшие всю жизнь, Лорину тоже. Умер Сталин.

Как только весть о его смерти разнеслась по Советскому Союзу, Лора сорвалась в Москву. Семен Иосифович был против — он не ожидал, что дочь доктора Фогеля, сгинувшего на Севере, может быть так привержена Сталину. Но Лора твердила свое: “Сталин умер, я должна с ним проститься”. Для нее Сталин, Верховный Главнокомандующий, победитель в страшной войне, был также вождем партии, народа, построивших — впервые в мире! — социализм в огромной многонациональной стране. Нет, она никогда не простила бы себе, останься она дома. На похоронах она должна быть.

И Лора помчалась в Москву — прощаться.

За год до войны Лора приезжала в Москву, в институт, и осталась до Майских праздников. Она мечтала попасть на Красную площадь с демонстрацией, и мечта сбылась — Институт имени Плеханова готовил оформление для своей колонны: большой поясной портрет Сталина и громадные красные цветы на стеблях-тростях. Лора трудилась со всеми и была приглашена на демонстрацию.

Увидеть Сталина — вот чего давно хотела Лора. Только бы пройти близко к трибуне, успеть разглядеть вождя.

И это сбылось. Лора шла второй с края, ей были хорошо видны все стоявшие наверху.

Еще издали она приметила невысокую фигуру, усы, он стоял, немного выдвинувшись вперед. Ближе, ближе и вот уже совсем близко. Она впивается взглядом, чтобы запомнить его облик. Портреты Сталина она видела везде, сотни портретов, но ей всегда казалось, что художники изображают его без всякого движения, внешнего, внутреннего,— застывшим.

Увидеть его лицо — живое выражение, взгляд — было ее мечтой. И вот она рядом. Спокойное лицо, чуть припухшие веки — восточный прищур, лицо неподвижное, такое, как на портретах,— усталое и равнодушное лицо человека, привыкшего к обожанию и восторгам толпы. Поднимает руку, согнутую в локте, ладонью к плечу — приветствует. А они размахивают цветами, протягивают к трибуне руки, кричат, они наполнены восторгом, и Лора тоже кричит: “Товарищу Сталину — ура!” Быстро идет колонна, проходит трибуну — все позади.

Застывшее холодное лицо. Лицо человека, уставшего от своего величия.

Это было за год до войны.

Как мартовские талые воды стекали с московских холмов вниз к Москве-реке во все времена, так текли теперь по улицам и бульварам нисходящие потоки людей — к центру, к Дому союзов, где стоял гроб с телом Сталина.

Лора попала в тот поток, который двигался по бульварам и, спускаясь с Рождественского на Трубную площадь, впадал в Неглинную улицу.

Сначала люди шли медленно, иногда приостанавливались по требованию милиционеров, потом вдруг бросались бегом, заполняя освободившееся пространство.

Людей становилось все больше, поток делался все плотнее и плотнее, и в начале Рождественского уже начиналась давка. Лора продвигалась по тротуару вдоль домов. Минутами ее так прижимали к стене, что нельзя было вздохнуть, но она помнила, куда идет, хотела дойти и терпела. Все же появился страх: могут раздавить. Где-то впереди кричали, умоляя не напирать, и вопили те, кого стискивала толпа.

Испуганные люди уже старались выдраться из стремнины, свернуть в подворотню, подъезд, вскочить на забор, на подоконник, влезть на дерево. Но толпа перла и перла, не давая отделиться от нее, не позволяя устраниться и спастись.

Водосброс с крутизны Рождественского был стремителен и страшен. Потерявших сознание, полузадушенных толпа, стиснув, тащила с собой.

Лора еще не достигла крутизны, где давка была смертельной, как вдруг ее сильно дернули куда-то кверху и в сторону, левая рука вывернулась назад, затрещало по швам пальто, и, поднятая кверху, без туфель, в одних чулках, она оказалась на подоконнике рядом с огромным мужчиной...

К вечеру объявили, что доступ к телу закрыт. Толпы редели, рассасывались. Рождественский бульвар опустел. Потерянная обувь, сумки и шапки, затоптанные в грязь, остались на крутом склоне. Внизу, на Трубной, “скорая” забирала пострадавших и погибших. Собранные в кучи вещи бросали на грузовики.

В мужских старых галошах, привязанных веревками к ступням, в порванном пальто, без шапки, села Лора на киевский поезд.

Вернулась она девятого марта, скупо, без подробностей, рассказала о том, что с ней было, и надолго замолкла — тяжко, угрюмо. Близкие ее не понимали, между нею и мужем легла какая-то тень. Девочки пытались узнать о событиях этих дней, расспрашивали, но Лора обрывала их резко, и, робея, они ее обходили.

Спустя какое-то время начали выпускать заключенных из лагерей, реабилитированных становилось все больше, но живых было меньше, чем мертвых. На запрос Лоры об отце через несколько месяцев пришел ответ: Яков Борисович реабилитирован. В справке, выданной Лоре, было написано, что умер он в сорок втором году от воспаления легких.

Лора погрузилась в мрачные раздумья. Чувство вины перед отцом — откуда оно? Не она ли поддакивала Леве после ареста Якова Борисовича: “Нет дыма без огня”,— а потом включилась в хор голосов: “Лес рубят — щепки летят”. Хорошо быть в числе незарубленных, а каково было тем, которые превратились в щепки? И главное: почему и как могло до этого дойти?

Вскоре ответ на эти вопросы был получен. Прошел Двадцатый съезд. Материалы съезда читались по всем учреждениям и предприятиям. Лора не была членом партии, но всегда чувствовала себя вместе с партией, шла в ногу. История с отцом, а потом исчезновение Левы, не сразу признанное как гибель,— все это мешало Лоре вступить в ряды коммунистов. Предвидя отказ, она не решалась подать заявление о приеме.

И вот Лора сидит на открытом партийном собрании института. Три часа длится чтение письма Хрущева. Разоблачение страшных злодейств Сталина. Репрессии, казни, убийства. Каждый новый факт, приводимый в письме и подтвержденный документами, пугал ее до дрожи. Все ниже опускалась курчавая Лорина голова, сутулились плечи под тяжестью услышанного. Для Лоры это была катастрофа, крушение ее веры, привязанности — божество оборачивалось злодеем.

Лора долго не могла успокоиться, это был психический шок. Она заболела всерьез. Семен Иосифович поместил жену в госпиталь, в нервное отделение. Выписали Лору через три месяца.

А месяц спустя Лора разошлась с мужем. Был долгий разговор — спокойный, сдержанный, но внутренне напряженный. Согласились: им лучше расстаться. Семен Иосифович не понимал жену — его поражала ее реакция на последние события. Спокойный и добрый муж раздражал Лору, порой она едва его терпела.

Лора ушла из дому — одна, без Лили. Лиля решительно не хотела уходить с матерью, она уже взрослая, может сама решать свою судьбу, а семья ее тут — с отчимом и сестрой. Обе девушки учились на медицинском, вместе хозяйничали, заботились, чтобы в доме было чисто, уютно, учились готовить. В этом доме все держалось на крепкой дружбе и любви. Семен Иосифович, пережив разрыв с Лорой, должен был признаться, что без нее жизнь спокойнее.

А Лора, перетерпев года два бездомности, случайной малоинтересной работы, в конце концов получила комнату, устроилась редактором в издательстве. Родной ее Киев возрождался, рос, хорошел, как и должно столице большой республики. Время от времени Лора печатала в газете “Комсомольское знамя” небольшие заметки. В этой газете когда-то печатался с успехом Лева и временами Лора. Газета тогда называлась “Сталинское племя”,— но меняются времена, переименовываются улицы, газеты, уходят одни, приходят другие люди. Лоре надо было тоже начинать сначала, она ждала, когда на нее нахлынет былое страстное желание писать статьи, очерки, когда ее подхватит сильная тема, в которую можно уйти с головой.

Сейчас Лора ехала к местам крупных боев, определивших окончательно наш перевес в Отечественной войне, нашу Победу. Она знала: Лева погиб не здесь, не в этой земле покоятся его останки. Но здесь, верилось, найдет она свою тему, которой будет служить все оставшиеся годы. Эта тема — борьба за мир. Она вырастает из великого множества солдатских могил, из страданий и потерь. Она уже видела женщин, вышедших на улицы в городах разных стран со знаменами и транспарантами в руках, женщин, проклявших войну и требующих мира — для всех и навсегда.

Лору тянуло к масштабной публицистике, общественный нерв опять трепетал в ней. И она чувствовала: Лева с ней, как тогда, в юности.

Ей хотелось написать о солдатских могилах, о вдовах, которые едут к этим могилам через много лет после конца войны, хотелось бить тревогу, навсегда уничтожить войну.

В пути она вспоминала свою жизнь, и Лева, казалось, ехал вместе с ней. Никогда она не чувствовала себя так близко к нему, как сейчас. Она его видела: глаза блестят, вьющиеся волосы рощей стоят над высоким лбом, он торопится, он бежит, ему всегда некогда,— не ее ли это отражение, не его ли воплощение в ней?