Эпизод двадцатый

Джек никогда прежде не пробовал ананасов, даже в Италии у Фальконе, но все равно ароматно пахнущий фрукт, каким бы заманчивым ни был, не пробудил пропавшего аппетита. Казалось, его только что изваляли в грязи... Как ту же свинью, с которой так ярко сравнил его Феррерс, его, ведь Джек, будучи представителем той же группы людей, о которой так пренебрежительно говорил этот тип, ощущал с ними единство.

«От того, что свинью пустили бы во дворец, она не перестала бы оставаться... свиньей».

Если бы только все они знали, что одна из «свиней» сидит за столом рядом с ними... Что бы они тогда сделали? Как поступили?

Джек стиснул пальцы в кулак. Что-то злое и горькое заполнило его душу... И, разбегаясь по венам, отравило все тело. Вспомнился почему-то тот единственный апельсин, который Джек получил в свой день рождения семь лет назад: мать с сестрой купили его у уличного разносчика, чтобы сделать Джеку подарок. Он, счастливый до дрожи, не мог на него наглядеться, о том, чтобы сразу почистить и съесть, не могло и быть речи. Засыпая в тот день, он в темноте любовался на свой апельсин, лежащий на старой, побитой стремянке, заменявшей ему прикроватную тумбу, мечтал, как на завтрак... или обед поделит тот апельсин на троих: себе, матери и сестре, но получилось иначе. Вместо сочного цитруса он обнаружил, проснувшись, нечто черное и скукожившееся... Абсолютно неаппетитное, отвратительное. В тот день он к стыду своему разревелся, ощутив на собственной коже обманчивость всякой мечты... И теперь чувствовал нечто подобное.

После он слышал, что хитроумные продавцы, отварив мелкие апельсины, чтобы они разбухли в воде, продавали их перекупщикам-простофилям. Такой апельсин быстро портился...

Туфель Аманды снова коснулся его под столом. Жест был интимным и дерзким, но сейчас ничто в нем не дрогнуло. Он смотрел на Аманду, а видел внутренним взглядом лишь порченый апельсин, растекшийся отвратительной жижей...

Зря он, дурак, согласился на уговоры Фальконе. Тот преследовал свои цели, не думая, ясное дело, о Джеке, а ему теперь хочется одного: сбежать из этого дома и вообще от Фальконе. Никого ни этот богатый костюм, ни манеры, ни речь не обманут – он как был, так и остался мальчишкой из Уайтчепела. И не больше.

– С тобой все в порядке, мой мальчик? – заботливо осведомился Фальконе, когда после ужина женщины оставили мужчин в столовой одних.

– А как вы полагаете: в порядке ли я? – грубее, чем сам от себя ожидал, откликнулся Джек.

А старик глядел так участливо, понимающе, словно ему действительно было до него дело. Но Джек в это больше не верил...

– Джино, я... – начал было Фальконе, но Джек оборвал его:

– Я – не Джино, меня зовут Джек. И я никакой вам не внук, так, «животное» с улицы, которое вы подобрали. – И тут же: – Я знаю о ваших резонах в деле де Моранвиллей: вы желаете выставиться героем перед миледи Стаффорд, бабушкой мертвого мальчика. И отчего-то решили, что я... и прочие поможем вам в этом. Что ж, надеюсь, у вас все получится...

Он развернулся, чтобы уйти – этот фарс перестал казаться забавным – и старик, чье лицо застыло при этих словах, попытался удержать его за руку – не получилось. Но и уйти Джек не сумел: в дверях появился дворецкий и направился к хозяину дома. Стаффорд, тихий, молчаливый мужчина, совсем не похожий на свою шумную и энергичную супругу, как раз попыхивал толстой сигарой, слуга наклонился к нему и зашептал что-то на ухо. У хозяина дома вытянулось лицо...

– Господа, появилось небольшое неотложное дело, – произнес он с натянутой улыбкой, – я покину вас на какое-то время. Наслаждайтесь сигарами и бурбоном! Я скоро вернусь.

И он поспешил за дворецким, Джек с Фальконе, наблюдавшие эту сцену, направились следом.

– Я инспектор столичной полиции, сэр, меня зовут Ридли, – расслышали они в холле хорошо знакомый им голос. А вскоре и сами увидели Ридли со шляпой в руках. – Мне жаль, что приходится сообщать вам прискорбную новость, но, как самые близкие родственники вы обязаны знать…

– Что здесь происходит? – прервал его речь женский голос, похоже, хозяйки дома. Она выплыла из гостиной и замерла подле мужа. – Вы из полиции?

– Инспектор Ридли, мэм, – представился Ридли. – Я как раз говорил вашему мужу, что, как самые близкие родственники, вы обязаны знать: час назад в собственном доме был обнаружен убитым ваш зять, граф Мишель де Моранвилль.

Эти слова как-то разом отключили все звуки, даже большие часы, никогда будто не замолкавшие, замерли вдруг. Сделалось тихо и глухо, как, наверное, может быть в склепе посреди ночи...

– Но... к-как? – первой опомнилась женщина. – Мы звали его на сегодняшний ужин, он обещался прийти. Н-но...

– … Никогда уже не придет, – сказал Ридли. – Мне жаль. Пуля тридцать восьмого калибра снесла ему полголовы.

Леди Стаффорд сдавленно ахнула и прикрыла руками лицо. Её муж, сделавшись белым, как собственная рубашка, подхватил ее под руку, но, казалось, не сколько желал поддержать взволнованную супругу, сколько сам боялся упасть.

– Как это вышло? – осведомился Фальконе, выступив ближе из тени. – Его застрелили?

Никто не погнал его прочь, сказав, что это его не касается, леди Стаффорд, наоборот, отняла от лица свои руки и с благодарностью на него посмотрела.

Ридли покачал головой.

– Боюсь, все выглядит так, словно он сам покончил с собой, – ответил он на вопрос.

– Сам? – ахнула леди Стаффорд. – Но почему? Боже мой. Мишель не мог этого сделать... Он... он бы не стал... Он... казалось, начинал оправляться...

– И все-таки по всем признакам это самоубийство, мэм.

– Не могу в это поверить... – Она дернулась, и рука мужа, соскользнув с её локтя, упала вдоль его тела да так и осталась безвольно висеть. – Такой скандал... снова, – посетовала она. – И поглядела в раздражении на супруга: – Ну, чего вы молчите? Скажите хоть что-то.

– Что я должен сказать? Я шокирован так же, как вы. Не верится, что де Моранвилль пошел на такое... Должно быть... что-то сподвигло его...

Супруга скривилась.

– Что именно? Он держался три года, а теперь вдруг... не выдержал? Он оставил записку или что-то подобное? – обратилась миледи к инспектору. – Я слышала... самоубийцы... всегда делают так...

– Записки не было.

– Ну а слуги, что сказали они?

– В этот день, полагаю, что неспроста, де Моранвилль распустил слуг по домам.

В очередной раз пораженная, женщина молча открыла и снова захлопнула рот.

– Кто вызвал полицию? – снова осведомился Фальконе.

– Соседская горничная, – откликнулся Ридли. – Слуги слышали выстрел в районе шести часов вечера, сказали об этом хозяйке, но соседи не сочли правильным вмешиваться: мало ли что вызвало выстрел. Возможно, сосед чистил оружие или стрелял по бутылкам...

– За ним такое водилось?

– Скорее нет, чем да, но вам, иностранцу, наверное, не понять: англичанин предпочитает не нарушать чужих личных границ ни при каких обстоятельствах. Вот и соседка так поступила... Но девчушка дружила с горничной де Моранвиллей и решила наведаться к ней, чтобы выяснить, что случилось. Нашла задний вход отпертым, а хозяина дома... застреленным.

– Это ужасно. – Рядом с миледи стояла Аманда, и эти слова принадлежали именно ей. – Почему граф сделал такое?

Ридли посмотрел на нее.

– Сложно сказать, но мы постараемся выяснить это. В любом случае тело отправлено в морг для осмотра... Надеюсь, возражений по этому поводу не возникнет? – Теперь он смотрел на хозяйку. – Доктор Максвелл сможет точнее сказать, было ли это самоубийством, или же...

– Вы сомневаетесь в этом? – перебила его леди Стаффорд.

– Я привык сомневаться во всем, такая уж у меня профессия, мэм, – ответил инспектор. Она молча кивнула, дернув своим подбородком, а Ридли продолжил: – Я хотел бы задать вам некоторые вопросы, касательно вашего зятя. Удобно ли вам ответить на них прямо сейчас?

– Сейчас у нас гости, – в растерянности произнесла женщина, – но д-да, да, наверное... – И поглядела сначала на мужу, потом на Фальконе.

Последний поспешно сказал:

– Надеюсь, вы извините нас, если мы с внуком уже сейчас покинем ваш дом, – обратился он к ней. – Дело в том, что мой внук нехорошо себя чувствует... Он еще не привык, – добавил он совсем тихо, взяв леди Стаффорд за руки. – Но я вернусь завтра, чтобы узнать, как закончился этот вечер... и вообще...

Она кивнула.

– В этом доме вам всегда рады, – прозвучал тихий голос.

Джек, всем сердцем желая остаться, но не с Фальконе в столовой, а с инспектором при допросе, вынужден был попрощаться с хозяевами и выйти за дверь в самом подавленном состоянии духа.

А в экипаже, едва они сели, Фальконе первым сказал:

– Я понимаю, ты сердит на меня за умалчивание, мой друг, но, поверь, в этом не было коварного умысла: я всего лишь не нашел в себе сил признаться в сердечной наклонности к... старому другу, миледи Стаффорд. И да, я хотел ей помочь, признаю... Все эти годы со смерти ребенка она каждый месяц справляется у полиции о состоянии дела де Моранвиллей, но подвижек не было ни одной, и я...

– … Решили выставиться героем.

– Может, и так, но разве это не всем нам на пользу? И тебе, и Аманде, и тем более мисс Харпер...

Джек не хотел разочаровываться в Фальконе и в любом другом случае с радостью с этим бы согласился: мол, да, это всем нам только на пользу, но... сегодня он был отравлен токсичной средой, в которой обедал, и потому произнес совершенно другое.

– Я не хочу больше в этом участвовать, – сказал, кивком головы указав в направлении того места, из которого они уезжали. – В этот вечер я как никогда осознал, что никогда под него не подстроюсь, да и не хочу этого.

– Ты обижен и оскорблен, я понимаю, – поспешно возразил собеседник, – но стоит ли, Джек, рубить так вот с плеча? Эти люди – невыносимые снобы, но не все... Вспомни Аманду и... леди Стаффорд. Она согласилась помочь ввести тебя в общество, хотя и знала, что ты...

– Презираемый кокни?

– Сын Аллегры и циркача.

– Вы ей не сказали?

– А был должен?

– Я решил, у вас нет секретов между собой.

Гаспаро Фальконе похлопал его по коленке.

– Ты ошибаешься, Джек, у человека всегда есть секреты... и чаще всего от себя самого.

Джек посмотрел на него, желая узнать, что собеседник подразумевает под этим, но увидел лишь грустный, полный расположения взгляд и отвернулся к окну.

– И все-таки я не могу продолжать этот фарс, – сказал он. – Мне очень жаль.

– А как же дело де Моранвиллей? Мы условились, что, вращаясь в светских кругах, ты сумеешь что-нибудь разузнать.

– Мы надеялись познакомиться с Мишелем де Моранвиллем, сеньор, но он теперь мертв, а значит, нужда в притворстве отпала.

– А вдруг кто-то еще знает что-то! – Собеседник даже подпрыгнул на месте. – Ты не смеешь сдаваться после первой же неудачи.

Джек невесело усмехнулся, глядя, как за окном двигающейся кареты клубится плотный туман.

– Простите, граф, но подставной внук из меня еще хуже, чем полицейский, – произнес он с горьким смешком. – Да и вряд ли меня еще кто-нибудь пригласит! Нам стоит быть реалистами, сэр: как леопарду не свести своих пятен, так нищему кокни не ужиться в светских гостиных. И мне, действительно, жаль! Это было изначально провальной идеей.

Экипаж как раз замедлился и остановился, и Джек, не дожидаясь, пока слуга распахнет дверцу и утвердит лестницу, сам выскочил из кареты, скрываясь в дверях несвоего, увы, дома.

Загрузка...