Дорогой интриг

Глава 18

Король вернулся с охоты на три дня раньше оговоренного срока. С того момента он не встретился со мной ни разу. Не написали ни одной записки, не ответил на мою, не приглашал играть в спилл и прекратил свои визиты к тетушке. Однако саму герцогиню вызывал. Разговор был тяжелым и нервным. Ее светлость не столько рассказывала подробности, сколько возмущалась, перемежая восклицания с жадными глотками из стакана с успокоительным снадобьем:

— Мерзкий, мерзкий гадкий негодяй, этот Ришем! Это его проделки, я уверена! Кому бы такое в голову пришло?! Но как же можно так? Как можно?! Нас подозревают во всех грехах вселенной! Боги, я отравила свою лошадь, подумать только! Бедный, бедный, бедный Фьер. Он даже не стал меня слушать, он верит этому… этому смазливому скоту! И бледной немочи, этой графине, тьфу! А Селия? Как могла эта дрянная девчонка так поступить со мной?! Я же заменила ей мать, и это благодарность?! И вы подумайте, они ищут доказательства и ведь найдут! Найдут!

Уже позже, когда руки ее не дрожали, и герцогиня могла связно разговаривать, тогда я узнала в подробностях, в чем нас обвиняют.

— Они всё перевернули, Шанриз, — прохаживаясь по своему кабинету, где мы уединились, говорила ее светлость. — Нас обвиняют не только в том, что мы опоили герцога приворотным зельем, но и в отравлении Аметиста.

— Что?!

— Именно так, — отчеканила герцогиня. — Если вкратце, то мы чуть не извели жеребца, чтобы дать вам возможность искать королевской защиты. Так мы хотели вернуть вам благоволение моего племянника. Как славно обстряпали, негодяи! — воскликнула она, но взяла себя в руки и продолжила: — Он охладел к вам после бала, и мы воспользовались темной магией, заодно и наведя подозрения на бедняжку Селию, которая получила от брата славных словесных оплеух за то, что полезла к вам. А сотворил всё это непотребство Гард. Якобы кто-то из конюхов показал на него, будто бы барон был в конюшне перед тем, как Аметист начал вести себя странно.

— Какая чушь! — воскликнула я вне себя от негодования.

— Именно, дитя мое, — кивнула ее светлость. — Но это еще не всё. Чтобы окончательно убрать герцога с его гадюкой, Фьер подлил ему за обедом приворотного зелья. Они, оказывается, сидели рядом, и даже есть свидетель того, как барон дернул рукой над бокалом с вином, а после быстро убрал ее под стол, будто что-то пряча. После этого у твари Нибо случилось помутнение, и его отправили во дворец. И это мы затеяли ради того, чтобы мерзавец вдруг вспыхнувшей страстью к вам прогневал государя и был изгнан вместе со своей невесткой. А когда королю доложили о темной магии, тот закончил охоту и приказал всем возвращаться в резиденцию.

Теперь наш дорогой мажордом в темнице, и его наверняка будут пытать, чтобы добиться признательных показаний. В злоумышленниках называют меня и вашего дядюшку. Барона считают исполнителем, впрочем, как и вас. Вот так вот, дорогая моя. Даже похищение ваших платьев называют интригой, которую я выдумала для того, чтобы отправить к вам короля, и тем самым подтолкнуть. Думаю, что и визит Селии к вам вскорости назовут нашими происками и выдумками. В итоге, нас просто сметут. Я вернусь в Аритан, где буду сидеть под стражей. Его сиятельство, хорошо, если просто выгонят со службы и отправят восвояси. Вас удалят от двора, а Фьер… Фьер уже вряд ли выберется из застенков.

— Боги, — сдавленно произнесла я, прижав ладонь к груди.

— Признаться, не знаю, как из всего этого выбираться, — ее светлость покачала головой и упала на стул напротив меня. — Немыслимо! Как он обыграл нас! Как обвел вокруг пальца, как вывернулся, когда уже казалось, что его конец близок. Мерзкий змей, — вздохнула герцогиня. — Я впервые чувствую такое бессилие.

Я сидела оглушенная тем, что узнала, и меня мучил только один вопрос:

— Почему король верит оговору?

— Потому что его следователь представил ему какие-то доказательства, о которых я точно не знаю. Мне сообщили только о выводах, да так, что я сочла слова государя за обвинение.

Прижав ладони к щекам, я с ужасом понимала, что всю эту историю и вправду можно преподнести так, что невиновные станут преступниками. Но тогда это доказывает вину наших противников! Теперь уже не приходится сомневаться в том, что это они отравили Аметиста, и что герцог…

— Он, что же, сам себя опоил? — изумилась я. — Зелье ведь и вправду было выпито!

— Только он мог придумать такое, — ожесточенно ответила ее светлость. — У Селии не хватит ума, а про Серпину я и вовсе не говорю. Она, хоть и может наговорить гадостей, но осторожна и смотрит в рот главе рода покойного супруга. А этот змей мог всё продумать и рассчитать, как и выпить любовного зелья, чтобы перекрыть другой грех – отравление жеребца. Остальное мелочи – предоставить королю необходимые сведения. И теперь, как бы мы не кричали и не взывали к справедливости, скажут, что мы изворачиваемся. Нам не поверят.

— И как же ему сыграло на руку приглашение барона на охоту, — нахмурившись, произнесла я.

— Бедный мальчик, — покачала головой ее светлость, а после топнула ногой и воскликнула: — Надо что-то придумать! Я не собираюсь возвращаться в это отхожее место, в этот забытый Богами Аритан!

Я бросила на нее взгляд и испытала злость и обиду за Гарда, который был и вовсе ни при чем во всей этой борьбе за влияние, но пострадать мог именно он. В своем герцогстве ее светлость могла жить припеваючи, а что будет с Фьером? А его жена и сын?! Какое будущее у них, если барона… казнят. За использование темной магии казнили!

— О, Хэлл, — прошептала я, — помоги.

— Молите вашего покровителя, Шанриз, — услышав меня, сказала герцогиня. — Только он теперь может нам помочь.

И в этом она была права, потому что события продолжали развиваться. Дядюшку отстранили от должности, пока шло следствие, но мы понимали, что это обернется полной отставкой и опалой, а затем и концом рода Доло вместе со всеми его ветвями. У Амберли будет самый грустный день рождения, на который никто не придет. И о выгодном замужестве не будет и речи, а если станет известна причина отставки… С этим надо было что-то делать.

Поначалу я попыталась отправить государю еще одно послание, но уже не короткую записку, а обстоятельное письмо, где хотела привести разумные доводы в пользу нашей невиновности. Я была красноречива и убедительна, по крайней мере, мне хотелось в это верить. Впрочем, узнать, насколько это так, мне не удалось. Письмо попросту не приняли. Ни от меня, ни от Тальмы, ни от прислуги графа Доло. Передо мной будто воздвигли стену, преодолеть которую казалось никому не под силу.

И теперь единственный, кто мог хоть как-то повлиять на государя, оставался магистр Элькос. Только вот пробиться к нему было столь же невозможно, как и отправить письмо королю. Я изыскивала способы поговорить с ним, но маг, как обычно, оставался подле господина, а от меня не принимали никакую корреспонденцию, даже предназначенную Элькосу.

— Что же делать? — вопросила я у дядюшки, когда мы остались наедине.

— Ума не приложу, — ответил он. — Я сейчас неугодная персона, со мной почти никто не разговаривает. Даже те, кто не верит в обвинение, предпочитают держаться в стороне, чтобы не попасть под опасное обвинение. Ришем и его свора не держат языков за зубами, по дворцу ходят совершенно дикие сплетни. Они продолжает уничтожать нас и нашу репутацию.

— Государь говорил с вами?

— Самое удивительное, что нет. Он устроил разнос ее светлости, меня же просто удалили из Кабинета. Из этого я делаю вывод, что главной зачинщицей считают ее. И если сказать по совести, даже я уже начинаю задумываться, что обвинения имеют смысл. Понимаю, что это полнейшая ерунда. Сейчас, когда мы так близки к успеху, ей подобные выходки совершенно ни к чему, но, раздумывая, вижу логику. — Его сиятельство покачал головой. — Этак я и в свою вину уверую. Но как же складно придумано… — И вдруг воскликнул: — Я – старый дурак! Я ведь уверился, что ему нечего нам противопоставить. Меня усыпило это бездействие! — А после и вовсе хохотнул: — Я часто воспоминаю, как он сопровождал нас до резиденции после своей прогулки. Какая обреченность была в его взоре, как горестно вздохнул, талант!

Я ответила кривой усмешкой.

— Он не бездействовал. Ришем пытался подобраться ко мне, только безуспешно.

— Да и не слишком-то он усердствовал, — отмахнулся дядюшка. — Я ожидал большего, и это усыпило бдительность. Теперь мы летим в пропасть, но я не понимаю одного, — я ответила вопросительным взглядом, и граф продолжил: — Почему в застенках только Гард? Нас уже должны были схватить или выслать из резиденции, но мы всё еще здесь, даже не под домашним арестом. Прошло полторы недели с момента, как государь вернулся и приказал схватить Гарда, и неделя, как вызвал к себе герцогиню. Однако на этом пока всё. Или же следователи собирают доказательства, или…

— Или?

— Король чего-то ждет. Если бы ожидал вас, то принял бы и письмо, и вас саму. Но он безмолвствует. И это настораживает больше, чем прямые обвинения. И я совершенно не знаю, что делать. Я бы провел собственное расследование, но опасаюсь, что это истолкуют не в нашу пользу. Менее всего мне хочется, чтобы меня обвинили в том, что я запугиваю кого-то или пытаюсь избавиться. Лучшее, что сейчас можно сделать, это ждать.

Подумав немного, я вскинула на его сиятельство взор и отрицательно покачала головой.

— Ждать, пока Гарда отправят на плаху, или же пока нас покроют позором и изгонят прочь? Я не могу допустить такого, дядюшка! — Я вдруг испытала прилив негодования. — Я не могу позволить уничтожить нас! А как же Амбер? Как же все остальные? Род Доло служил королям Камерата многие поколения. Я не помню герцогов Ришемских, но знаю Алгерта Доло – военачальника и политика, который принес немалую пользу королевству. А еще знаю Тьерна Тенериса-Доло, отличившегося в битве при Ванлиге. И знаю Вигера Мадести-Доло, выигравшего дипломатическую баталию за Слеттинские земли у Саммена. Без единого выстрела и кровопролития! И знаю Энтина Фристен-Доло, благодаря которому к Камерату было присоединено побережье Тихого моря. И произошло это четыреста лет назад, когда Стренхетты были так же далеки от королевского трона, как и Гард от звания отравителя.

— Ришемы неплохо защищали южную границу и лишились большой части своих земель во время набегов, — улыбнулся дядюшка. — Но вы правы, история неумолима, и пока Ришемы теряли, род Доло добывал для Камерата новые земли.

— Тогда почему мы должны уйти с позором, когда наш род доказал, что принес немалую славу своим правителям? Наша верность, наша кровь и наши жизни всегда принадлежали Камерату, и Камерат не смеет отворачиваться от нас!

— Но не кричать же нам об этом под окнами короля, — усмехнулся его сиятельство.

— Попробуем подобраться со стороны двери, — ответила я. — Не зря же я столько времени посвятила спиллу. Поглядим, сдержит ли обещание помощи наш тайный друг. — Граф вопросительно приподнял брови, и я пояснила: — Сикхерт.

— Попытаться стоит, — задумчиво кивнул дядюшка.

И я попыталась. Моя охота на главу дворцовой стражи была короткой. Недолгий разговор Тальмы с одним из стражников увенчался успехом, и он взял у нее записку для графа Сикхерта, пообещав передать из рук в руки без лишних глаз. И когда я пришла в уединенную часть парка, где назначила его сиятельству встречу, он уже ждал меня там. Мой пытливый взгляд прошелся по его лицу, но единственное, что я увидела, было сочувствие и улыбка, немного грустная, но все-таки приветливая.

— А я всё гадал, когда же вы решитесь свидеться со мной, — с этих слов графа началась наша встреча. Он взял мои руки в свои и пожал их: — Мне так жаль, что происходит этот ужас. Я не верю ни слову, потому что вы показались мне чрезвычайно разумной для своих юных лет, а уж глава вашего рода давно зарекомендовал себя, как человек мудрый и осторожный. Вы ни за что не стали бы связываться с запрещенными воздействиями, ведь так?

— Вы совершенно правы, — ответила я серьезно, глядя его сиятельству в глаза. — Я законопослушна и разумна, как и мой дядюшка, к которому я прислушиваюсь и почитаю за прозорливейшего человека. Да и ее светлость слишком дорожила своей популярностью, чтобы рискнуть ею столь дурным и неумным образом. А уж его милость, барон Гард, тем паче не заинтересован в уничтожении своей репутации и жизни. Мы все стали жертвами чудовищного оговора и теперь не понимаем, как нам доказать свою невиновность.

Граф Сикхерт отошел от меня, отвернулся ненадолго, но вскоре все-таки на что-то решился и вернул мне свое внимание. Он сунул руку в карман, добыл что-то оттуда, а после опять взял меня за руку, а когда убрал, я почувствовала, что в моей ладони остался свернутый листок бумаги. Я вскинула изумленный взор на главу дворцовой стражи, и он кивнул, показывая, что мне нужно прочитать.

— Это принес мне один из стражей, которые стоят у казематов, — пояснил граф. — Он не решился передать это вам, как просил его барон, однако я подумал, что послание должно дойти до адресата. Простите, я прочел его, потому что должен был знать, чему становлюсь пособником, и, признаться, мучился до этой минуты, потому что… прочтите и всё поймете, ваша милость.

Уже только заслышав имя моего друга, я охнула и принялась разворачивать записку, однако продолжение пояснений заставило меня остановиться и воззриться на Сикхерта. Впрочем, кивнула и вчиталась в то, что было написано грифелем на куске грубой бумаги – должно быть, Фьер сумел найти ключик к стражу, раз тот дал ему всё это. Не знаю, читал ли сам стражник, раз не решился принести мне записку, а отдал ее своему начальнику, но, узнав содержание, поняла, отчего мучился его сиятельство.

«Ваша милость, если вы и найдете логичным то, в чем меня обвиняют, то заклинаю вас – не верьте. Вы – мой единственный друг во дворце, которому я смог довериться, доверьтесь же и вы мне. Я невиновен и не покушался ни на вашего любимца, ни на мерзавца, имени которого не желаю произносить. И если его мне не жаль, то вам бы я не причинил вреда и не сделал больно.

Впрочем, я пишу вам не столько поэтому, сколько вынужден доверить бумаге то, что хотелось бы сказать вам лично. Не уверен, что мы с вами еще свидимся, потому напишу и буду молить Богов, чтобы вы получили мое послание. Если мне не суждено довести своего расследования до конца, то вы должны знать, что я выяснил.

В королевской конюшне служит конюх Баст Логнер, он бывает и в конюшне ее светлости. У Логнера есть сестра – Анди, она служит графине Хальт горничной. Брат и сестра Логнер уроженцы этих мест, они проживали в деревне, именуемой Окраинной. Попасть туда можно по восточной дороге, но есть путь короче, он ведет через лес. А главное вот что – в их деревне живет старуха, которую почитают за ведьму. Не находите сей факт примечательным? Я нашел, но не успел проверить из-за участия в охоте.

Не подвергайте себя риску, однако постарайтесь осторожно узнать про эту ведьму. У меня есть стойкая уверенность, что скверна и приворотное зелье были куплены у этой ведьмы, а Логнер вплел ленту в хвост Аметисту. Только осторожней, заклинаю! Не хочу видеть вас в соседнем каземате.

Искренне ваш друг, Ф.Г.»

— Ох, — выдохнула я. Вскинув глаза на молчавшего графа, я вдруг подумала, что его вера в нашу невиновность по большей части основана на этом письме, однако тут же и отмахнулась от этой догадки. Особой роли это не играло, главное, что он на нашей стороне, хоть и не покажет этого открыто, а значит, окажет посильную помощь.

Его сиятельство коротко вздохнул и покачал головой:

— Как же жаль, что я не могу помочь вам с расследованием и высказаться в вашу поддержку. Первое опасно, а второе останется не услышанным. Но мое сочувствие…

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — с улыбкой прервала я его. — Мне так важно знать, что есть порядочные люди, которые верят не сплетням и оговору, а тому, что чувствуют. Это неоценимо и обещаю, никогда не забывать вашей доброты. Однако если вы желаете помочь, — я вновь глядела ему в глаза и потому не пропустила ни замешательства, ни досады: — Я прошу вас, ваше сиятельство, помогите мне встретиться с магистром Элькосом. Большего не надо. Только передайте ему, что мне нужно поговорить с ним. Это всё.

Сикхерт вздохнул с заметным облегчением и улыбнулся:

— Скажу, что встретил вас на прогулке, и вы спрашивали о нем. Я слышал, Элькос дружен с вашим семейством, думаю, этого ему хватит, чтобы найти возможность встретиться с вами.

— Благодарю от всей души, — я приложила ладонь к груди и склонила голову.

— Только… — граф удрученно вздохнул: — Не знаю, когда сумею это сделать. Магистр нынче редко попадается на глаза. В последние дни он всё отсутствует в резиденции, со вчерашнего дня и вовсе еще не возвращался. — Я в удивлении приподняла брови, и Сикхерт поспешил меня заверить: — Но как только я увижу мага, то тот час сообщу о вашем желании с ним увидеться. Клянусь!

Дальнейший разговор был пустым и быстрым. Я спросила о здоровье графини Сикхерт, выслушала откровенное вранье о ее сопереживании нашим горестям, после ответила на вопросы о здоровье дядюшки, затем мы еще немного повздыхали и расстались. Теперь, когда я сказала, что хотела, и узнала, о чем не подозревала, желание побыть в одиночестве и подумать стало настоятельным. Да и граф, хвала Богам, явно желал побыстрей закончить опасную и двусмысленную встречу, потому он вскоре откланялся и растворился среди зелени, а я осталась.

Некоторое время я бродила по аллейкам, размышляя над письмом Фьера, и мне не давала покоя фраза: «Но есть путь короче, он ведет через лес…». Перед глазами так живо вставало неожиданное появление герцога рядом с нами с дядюшкой, когда Аметист издевался надо мной. Тогда он сказал, что любит промчаться в галопе и так развеется от дворцовой жизни. А еще явственно страдал при мысли о возвращении, но гнал так, что скорей спешил добраться до резиденции, чем оттянуть появление подле в ней. И только мы с его сиятельством вынудили его остановиться. А ведь мог проскакать мимо и остаться неузнанным… Но как же он мог упустить случай пустить нам в глаза пыль?

А уж не к ведьме ли той он ездил? С жеребцом не вышло, так решил зайти с другого бока и опоить сам себя? Хотя неосторожно… Зачем же самому соваться к ведьме, когда есть Логнеры? Как-то глупо… или нет?

— Хэлл, помоги, — прошептала я и, покачав головой, перенеслась мыслями к магистру Элькосу.

Он-то куда уезжает, да еще так, что король остается без своего мага вторые сутки? Странно, всё странно. И поездка Ришема, и исчезновение магистра, и промедление государя…

— Неужто всё связано? — я прикрыла рот кончиками пальцев.

Элькос ведет свое расследование, а король ждет его результатов? Поэтому мы все еще находимся здесь и свободны в своих передвижениях? Нас не считают виновными? Уж не магистра ли это рука удерживает короля от дальнейших действий? Ах кабы так…

— Надо рассказать дядюшке, — пробормотала я и поспешила вернуться во дворец.

Магистр Элькос появился на следующий день. Он нашел меня в манеже, куда я привела Аметиста, не имея возможности выехать за пределы резиденции. Свобода на ее территории заканчивалась за воротами. Попытка отправиться на прогулку закончилась отказом стражи выпустить нас с дядюшкой. Пришлось довольствоваться манежем. Здесь мы почти не получали удовольствия с Аметистом, но хоть так могли немного поиграть и побегать.

— Шанни.

Я натянула поводья и обернулась на призыв. Маг стоял за ограждением и смотрел на меня, вид у него был усталым. Развернув жеребца, я подъехала ближе, после спешилась и кликнула одного из грумов, находившихся неподалеку. Передав ему своего любимца, я направилась к магистру.

— Доброго дня, — поздоровалась я.

— Всё еще злитесь на меня, — усмехнулся он невесело. Я отрицательно покачала головой. — Тогда где же приветливая улыбка?

— Разве у меня есть повод улыбаться? — спросила я в ответ. — Нас обвиняют в том, в чем мы не виноваты. Мой единственный друг в темнице. Его приписывают всякие мерзости, к которым он не имеет никакого отношения. Графа выпроводили из кабинета, и на его месте уже сидит ставленник герцога Ришема. Будущее нашего рода почти уничтожено, и что же станется с моей дорогой Амберли? Да и со всеми остальным? Имя рода, столько времени верно служившего королям Камерата, вот-вот смешают с грязью под ногами хитрого и бесчестного человека. Истинные виновники останутся нетронутыми, а их жертвы будут наказаны, так есть ли у меня повод улыбаться, господин Элькос?

— Улыбаться надо даже назло бедам, — ответил маг. — Улыбка – это оружие, и у вас оно отточено столь остро, что легко попадает в самое сердце. Улыбайтесь, дорогая, и тогда, торжествуя, враг ощутит горечь поражения.

— А что же друг? — спросила я, пытливо глядя ему в глаза. — Что ощущает друг, слушая, как поносят тех, кто, кажется, был ему дорог? От нас отвернулись все, но это всё мелочи, право слово. Я не сожалею ни об одном из тех, кто улыбался вчера, а сегодня делает вид, что не знаком с нами вовсе. Но мне горько, когда тот, кого почитаешь добрым другом, не спешит ни успокоить, ни поддержать. И искать его приходиться через третьих лиц.

Элькос ответил удивленным взглядом.

— Вы кого-то просили помочь встретиться со мной? Тогда вам стоит извиниться за неприятные слова, Шанни, я пришел сам.

— Граф Сикхерт не говорил с вами?

— Я не видел графа, — ответил маг. — Я вообще сейчас толком никого не вижу, потому что, будто охотничий пес, ищу доказательства вашей невиновности. Я хотел увидеть вас и пришел, использовав первую свободную минуту.

Я испытала неловкость. Да что уж там, мне стало невозможно стыдно!

— Простите меня, магистр, — произнесла я. — Эта безысходность и невозможность что-либо сделать выматывает.

Он махнул рукой. После указал на выход, и я послушно направилась к нему. Взяв мага под руку, я позволила увлечь себя прочь от манежа, где было слишком много лишних ушей. Аметиста я поручила груму, державшему повод, и велела отвести жеребца в конюшню, а потом уже не отвлекалась. Ждала, что скажет мне Элькос, но он пока хранил молчание.

— Магистр, — первой заговорила я. — Мне очень стыдно, что наговорила всё это. Прошу прощения еще раз…

— Пустое, дорогая, я не сержусь, — ответил он. — Прекрасно понимаю ваше недоверие. За всё время, что вы живете при Дворе, мы виделись всего несколько раз, и сейчас меня не было рядом, чтобы поддержать вас добрым словом или советом. Однако дела важней пустых слов и заверений, и потому я предпочел заняться делом. Видите ли, девочка моя, те, кого государь приставил к расследованию, выдвигают обвинение герцогине и ее окружению. Они предъявили доказательства, показания свидетелей и выводы, которые выглядят логичными. Но в деле замешаны запрещенные воздействия, и потому я имею право вести свое расследование. Я – верховный маг Камерата, и разобраться с осквернением чертогов Его Величества не просто обязан, это дело чести. А так как в этом грязном дельце пачкают и ваше имя, то я взялся за дело с удвоенным рвением, потому что не могу не защитить вас. — Я вскинула на него взгляд, и магистр, улыбнувшись мне, продолжил: — Только ради вас я продолжаю бесплодные поиски. Не ради графа Доло и уже тем более не ради герцогини. Как раз в ее вину я мог бы поверить, эта женщина способна на многое.

— Подождите, прошу вас! — воскликнула я. — Вы сказали – бесплодные поиски?

— Именно, — мрачно кивнул Элькос. — Я не могу найти мага, который виновен во всех этих деяниях. Мне не дозволено вмешиваться в сознание неодаренных, даже подозреваемых, чтобы узнать правду. Но мага я определю непременно. Любой маг оставляет свой характерный след, который невозможно подделать или исказить. И тогда я смогу провести допрос, как одаренный одаренному. Закон этого не запрещает, напротив, каждый маг Камерата подчинен мне, а потому обязан открыться. А если противится, то я вскрою его сознание силой. Что до неодаренных, то подобное вмешательство допускается лишь в случае доказанной вины. Барон Гард пока магическому воздействию не подлежит. Государь высказался по этому вопросу предельно ясно.

— О, Хэлл, — я прижала ладонь к груди, осознавая, что вину Фьера еще не считают доказанной, несмотря на то, что на ней настаивают следователи. Но тогда… — Государь не верит своим следователям?

Магистр усмехнулся и скосил на меня глаза:

— Дело касается вас, дорогая, потому он осторожничает. Из этого я делаю вывод, что вы стали ему дороги. Только это спасает барона от допроса с магическим воздействием, да и от физических воздействий тоже. Его допрашивали, но без применения пыток. Более того, на мой взгляд, Его Величество имеет собственные соображения об этой истории. Наш король умен и прозорлив, потому видит и выгоду герцога от устранения герцогини, главы вашего рода и лично вашего. Я этого не допущу, и если уж придется, то настою на допросе тех, кто давал обвинительные показания.

Я слушала его и покусывала губы, решая, стоит ли выдавать Фьера с его расследованием или же промолчать и искать того, кто сможет проверить догадку про ведьму.

— Я хорошо знаю этот взгляд, — усмехнулся Элькос. — И вот это покусывание губ. Говорите, Шанни.

И я решилась.

— Допросите конюха Логнера и его сестру – горничную, она служит графине Хальт. Это ведь они? — я остановилась и заглянула в глаза мага, взор которого вдруг стал непроницаемым. — Они свидетельствуют? Вы сказали о конюхе…

— Нет, — сухо ответил Элькос. — Другой конюх. А теперь пояснения.

И я рассказала ему то, что передал Фьер. И пока я говорила, маг, остановившийся в самом начале моих откровений, скрестил на груди руки, отвел взгляд и слушал. Что он думал в этот момент, мне было неведомо, но надеялась, что Элькос сможет использовать полученные сведения и поможет всем нам отмыться от той грязи, в которую нас окунули. И когда я закончила свой недолгий рассказ, магистр посмотрел на меня и кивнул:

— Я вас услышал.

После подал руку, и мы продолжили наш путь в сторону дворца. Я бросала на него короткие испытующие взгляды, но маг не спешил оглашать свои мысли или делиться намерениями. И когда до конца пути оставалось совсем немного, я не выдержала:

— Почему вы молчите, магистр?

— Что вы хотите от меня услышать? — спросил он в ответ.

— Что вы обо всем этом думаете? Может ли это нам помочь и что, в конце концов, собираетесь делать?

Элькос остановился и посмотрел на меня. Он скрестил на груди руки и усмехнулся:

— Что вы хотите услышать, Шанни? — повторил свой вопрос маг. — Вы понимаете, кто замешан в этом деле? Какой ответ я могу вам дать? Решение будет принимать король, а я приложу все усилия, чтобы вас не задело. Вас и вашего дядю. Тетку государь и сам теперь не тронет…

— А Гард?! — воскликнула я. — Что будет с ним?

— А с ним я поговорю, как только провожу вас, — ответил Элькос. — Но, как я уже сказал, решение за королем.

— Помогите мне встретиться с ним, — взмолилась я. — Он не принимает моих писем, запретил появляться на его половине, а мне так нужно поговорить с ним…

Магистр вздохнул и взял меня за руки.

— Дорогая моя девочка, — голос мага теперь звучал мягко, — вам не стоит рваться к нему сейчас. Пока нет ясности, государь не станет с вами разговаривать. Дайте мне разобраться во всем, и когда настанет благоприятный момент, я постараюсь устроить вам встречу.

— Но…

— Наберитесь терпения, Шанриз. Сейчас, если вы начнете сыпать обвинениями и догадками с чужих слов, то только навредите себе. Не лезьте в это дело, милая моя, даже если оно касается вас. Ждите, и ожидание будет вознаграждено. Доверьтесь мне и Его Величеству – это самое разумное из того, что вы можете сейчас сделать. А главное, молчите о том, что рассказали мне. Не стоит пугать дичь, пока силок не затянулся. Поступите по-своему и только навредите. Вы меня понимаете?

— Д-да, — с запинкой ответила я, после ссутулилась, вдруг ощутив безысходность, и повторила: — Да, я вас поняла, магистр.

— Умница, — приобняв меня за плечи, улыбнулся маг. — А теперь закончим наше свидание. Идемте. — Мне осталось лишь покориться.

Время наступило тогда, когда я уже вновь готова была впасть в отчаяние. Нет, времени прошло не так уж и много, но нетерпение и злость, не затухавшие ни на один день, превратили время ожидания в истинную муку. Я видела, как прогуливалась по парку принцесса со своей свитой, как она легко смеялась и казалась довольной жизнью, и меня захлестывало желание бежать к ней и выкрикнуть в лицо о лицемерии и подлости Селии. Я видела и Ришема, один раз он даже сопровождал Ее Высочество, когда с ней шла под руку графиня Хальт. И в это мгновение я мысленно сворачивала им шеи, одну за другой, и ощущала невероятное удовлетворение от ужаса, какой виделся мне в их глазах. Совершенно непривычное мне состояние и незнакомые чувства! Никогда я не испытывала такой жгучей ярости и ненависти… Ненависти!!!

Теперь я не сомневалась, что на счету этой троицы едва не состоявшаяся смерть Аметиста, арест и заточение барона Гарда, которого пока не подвергли настоящему допросу только чудом, благополучие моего рода, висевшее на волоске, и, в конце концов, моя мечта, а вместе с ее утерей и крах смысла моего существования. И всё это сплелось в столь тугой жгут, что эти чувства, словно удавка палача, душили меня.

А еще приводила в ярость мысль, что король ни в чем не ограничил свою сестру, фаворитку или ее главу рода, хоть, по словам Элькоса, и допускал, что происходящее выгодно именно Ришему и графине, да и Селия уже показала свое отношение ко мне. Однако они продолжали наслаждаться жизнью, а все, кто оказался оклеветан, вроде бы и не были арестованы, но всё же оказались скованы сложившимися обстоятельствами и решением короля.

«Вы стали ему дороги», — так сказал магистр, но я видела иное. Равнодушие, подозрения и угрозу уничтожения доброго имени. И ничего не менялось, ничего! Впрочем… как говорил дядюшка, мы на свободе, нас не изгнали, и обвинение выдвинули лишь ее светлости. Однако это не уменьшало моего негодования ни на малую толику. Я злилась изо всего на свете. Из-за навета, из-за томительного ожидания и из-за вынужденного бездействия. Просто ожидать своей участи было невыносимо, хотелось двигаться, делать какие-то шаги, искать, доказывать, но не сидеть на месте!

И когда я уже извела себя, в нашу дверь постучали. Тальма, бросив на меня настороженный взгляд, поспешила открыть визитеру, а вернулась с известием, что мне позволено подняться в королевское крыло.

— Боги, — выдохнула я.

Было совершенно непонятно, дозволено ли мне вновь посещать библиотеку, или же государь готов меня принять. Этого пояснения никто мне давать не стал. Тот, кто принес известие, быстро ушел. А мне подумалось, что это могут быть происки врагов, готовых поглумиться над моим бедами, и когда я подойду к чертогам Его Величества, меня вновь с позором выдворят оттуда. Однако рисковать я не стала, а потому, оглядев себя в зеркало, приказала:

— Неси новое платье.

— Какое? — спросила Тальма, и я с досадой фыркнула, но взяла себя в руки и ответила:

— Зеленое, оно хорошо идет к моим глазам.

— Свеженькое? — уточнила служанка, но шлепнула себя по губам и поспешила исполнить приказание.

Цвет и вправду был освежающим, нежный, словно распускающаяся листва. Это платье было одной из обновок, которые мы с дядюшкой успели заказать в Даммене еще до того, как перед нами закрылись ворота резиденции. Это платье было очаровательным в своей скромности, без всяких излишеств в отделке. Как когда-то выразился его сиятельство: «Скромно, не значит – бедно». Оно подчеркивало мою юность и целомудрие, и этим только украшало.

И волосы мы с Тальмой оставили почти нетронутыми, только собрали на затылке и закрепили изящным бантом с жемчужной сердцевиной. И без лишних ухищрений волнистые волосы легли на плечи и спину мягкими волнами. Рыжий с зеленым дали неплохое сочетание, и глаза казались подернутыми легкой дымкой.

— Красавица, — прижав ладони к груди, объявила Тальма, — как есть – красавица. Глаз не оторвать.

Я отмахнулась и поспешила на выход. Сердце мое взволнованно билось в груди, щеки горели от вдруг прилившей крови, и, наверное, лихорадочное сияние глаз, уничтожило романтическую дымку, но на это мне было попросту плевать, уж простите за грубость. Нервно потирая руки, я поднялась по лестнице, намеренно двигаясь медленно, чтобы дать себе время успокоиться. И когда приблизилась к гвардейцам, затаила дыхание в ожидании, когда алебарды передо мной скрестятся, но стражи остались стоять незыблемыми изваяниями, лишь склонили в приветствии головы. И я вздохнула с облегчением.

Я не стала заходить в библиотеку, сразу отправилась искать короля. Просто не хотелось упускать, возможно, единственный шанс встретиться с государем. Он находился в своем кабинете, и на мою просьбу принять, позволил открыть передо мной двери. Я вошла, затаив дыхание. Мне было… страшно. О-о, меня трясло от страха и волнения! Я опасалась, что не смогу произнести и нескольких слов, однако успокоиться, как оказалось, у меня время было.

Королевский кабинет. Он был… обычным, но невероятно большим, и кроме письменного стола, за которым работал государь, был еще один, за которым собирались его советники. Но сейчас никого, кроме нас двоих здесь не было. Король сидел за своим столом и что-то писал, не обращая на меня внимания, я стояла у двери и ждала, когда мне будет позволено подойти ближе.

Так продолжалось некоторое время, и мое терпение постепенно истончалось. Если Его Величество желал поиздеваться, то у него это вполне получалось. Только вот я не считала, что на мне есть хоть какая-то вина, и потому недавнее волнение постепенно переходило в раздражение. Это помогло собраться с мыслями и почувствовать себя уверенней.

Бросив взгляд на большие напольные часы, я поняла, что нахожусь в кабинете уже четверть часа, и раздражение усилилось. Я могла бы, конечно, изображать статую до тех пор, пока меня будут держать ноги, но не видела в этом занятии никакого смысла. А раз его не было, как и вины, из-за которой я оставалась бы тихой и покорной, то я решительно сошла со своего места и приблизилась к столу Его Величества.

Он даже не поднял головы, только отложил одну бумагу и заменил ее следующей. Я смотрела, как государь откинулся на спинку кресла, устало потер переносицу двумя пальцами и вернулся к чтению документа. Я присела в реверансе, но осталась незамеченной. Поджав губы, я шагнула к столу. Мое дело было слишком важным, чтобы сдаться.

— Доброго дня, Ваше Величество, — повторила я то, что сказала, войдя в кабинет.

Король коротко вздохнул и вернул бумагу на стол, после взял в руку перо и что-то написал в верхнем левом углу. Я смотрела на его склоненную голову и умирала от желания схватить папку, лежавшую рядом с монархом, и ударить его. Поддавшись этому безумному порыву, я даже потянулась и скользнула пальцами по папке, но быстро опомнилась и отдернула руку. А в следующее мгновение услышала едва различимое хмыканье – мой маневр не остался незамеченным, и, кажется, был понят верно.

— Государь, — позвала я, впрочем, безрезультатно.

Уже не зная, что еще сделать, но не вызвать гнев, я отошла от стола, приложила ладонь к сердцу и запела:

Овеянный славой, Богами хранимый

От южных пределов до северных врат,

Ты сердцем воспетый и вечно любимый,

Сияй же вовеки, родной Камерат.

Заслышав первые слова нашего гимна, король повернул голову в мою сторону и воззрился изумленным взглядом. Впрочем, к концу первого куплета, он уже откинулся на спинку кресла, отложил перо и смотрел на меня с искренним интересом.

Король наш великий – отец и защитник

Ведешь нас на битву иль к славе твоей…

— Довольно! — воскликнул государь, оборвав меня на полуслове. — Шанриз, у вас совершенно нет голоса. Вы поете ужасно.

— Но рвение и душевный порыв должны были искупить этот недостаток, — возразила я.

— И знание гимна похвально, — согласился Его Величество, правда, тут же и добавил: — Но всё это не уменьшает моих страданий.

— Зато искупают мои, — ответила я, глядя на него открытым взором.

— Так это месть? — изломил бровь монарх. — Она удалась, и что дальше?

— Я прошу выслушать меня, государь, — склонив голову, произнесла я.

Он накрыл ладонями подлокотники, окинул мне неспешным пристальным взглядом и усмехнулся.

— Признаться, я скучал.

Я открыла рот, собираясь идти в атаку, но тут же его и закрыла, ощутив растерянность. Менее всего я ожидала услышать нечто подобное. Холодность в голосе, равнодушие, строгость и укор – да, но не это признание. Мне казалось, что меня отчитают, может быть, будут язвительны и станут чеканить обвинения, на которые я стану отвечать, защищаться и доказывать, а выходило, что стояла и не знала, что ответить.

Государь усмехнулся и поднялся на ноги. Он приблизился и остановился всего в шаге от меня. Не спеша заговорить, монарх смотрел на меня, а я, ощутив неловкость, сделала то, чего не собиралась – опустилась глаза, не в силах выдержать пристальный взгляд.

— А вы? Вы скучали?

Подняв голову, я устремила на него удивленный взор и вновь попала в ловушку серых глаз. Во рту вдруг отчего-то пересохло, и я облизала губы. Его Величество, следивший за мной, сглотнул и подался вперед. Теперь наши лица оказались слишком близко друг от друга. Я… отпрянула. А после и вовсе отвернулась и обняла себя за плечи, а еще через мгновение мужские ладони легли поверх моих. Я ощутила спиной грудь монарха и нахмурилась, заставляя себя собраться. Происходило нечто такое, что шло вразрез со всеми моими намерениями, а самое ужасное – меня это завораживало. И тепло его тела, и уверенное касание рук, и мягкий, едва уловимый запах мужских духов.

— Так что же вы мне ответите? — немного хрипло спросил король.

— Что я… — мой голос сорвался, и пришлось прочистить горло. А потом я вспомнила все свои переживания, волнение, страх, а еще его молчание, отчуждение и веру в мою вину, и это вернуло праведное негодование, потому следующую фразу я сказала твердо: — Я скажу, что скучала, государь. На третий день вашего отсутствия мне стало не хватать вашего общества, — объятья монарха стали крепче, и я продолжила: — Но потом вы вернулись и оскорбили меня. Обида вытеснила тоску.

И он отпустил меня. Я развернулась и увидела спину короля. Он вернулся к своему столу, но не к прерванному занятию. Уселся на его край и скрестил руки на груди. Теперь государь смотрел на меня иным взглядом. В нем было любопытство и ирония, а еще что-то такое, от чего хотелось склонить голову, попросить прощение и уйти. Но ничего из этого я не сделала.

— Стало быть, вы обижены на меня? — спросил Его Величество. — И что же так сильно ранило вас?

— Несправедливость, — ответила я. — Прошу прощения, государь, но я и вправду считаю обвинения несправедливыми. Все мы, кого считают виновными в этом гнусном и грязном деле, всего лишь жертвы. Бедный барон Гард попал в темницу лишь потому, что оказался удобной жертвой…

— Так вы переживаете за барона? — немного сухо спросил король.

— Он мой друг, Ваше Величество, — ответила я с неожиданно подкатившими к горлу слезами. — У меня слишком мало друзей, чтобы походя отмахиваться от их горестей и бед. И барон никогда бы… — я замолчала, чтоб задавить в себе вдруг проснувшуюся женщину с ее страданиями. Государь теперь не перебивал, просто слушал, и я продолжила, как только ощутила прежнюю твердость: — Я знаю точно, что Гард не опаивал Ришема, как знаю, что он никогда бы не поверил в то, что я могу быть замешана в каком-нибудь преступлении.

— Откуда такая уверенность, ваша милость?

— Потому что он мне доверяет, как и я его милости. Так поступают друзья, они защищают тех, кто им дорог…

— Стало быть, я вам не друг, вы это хотите сказать, баронесса?

Его Величество поднялся со стола и неспешно направился ко мне. Его взгляд вновь наполнился живейшим интересом. Гнева не было, только вот это вот любопытство, будто перед ним стояла неведомая зверушка, а не хорошо знакомый человек. Я вдруг ощутила трепет, осознав, что гнев на самом деле есть, только он скрыт вот под этим взглядом, больше напоминавшим издевку.

— Ну же, ваша милость, выскажетесь до конца, — подначил меня государь. — У вас ведь есть, что еще мне сказать? Давайте, дорогая, не стесняйтесь. Перед вами всего лишь ваш сюзерен, так излейте на него свою желчь. Я вас слушаю, Шанриз, очень внимательно слушаю.

Я сжала кулаки, чтобы подбодрить себя. Осознание всего происходящего было подобно ледяной воде, обрушавшейся мне на голову. Я даже втянула голову в плечи. Если мне сейчас укажут на дверь и велят больше не являться на глаза, то это будет справедливо. Его Величество так долго позволял мне быть собой и говорить, как мне думается, что я совершенно забылась. И вместо того, чтобы облечь слова в иную форму, я и вправду бросила в атаку. Ох, как же глупо…

Однако идти на попятную было поздно, иначе я буду выглядеть жалко, а вот этого мне вовсе не хотелось. И все-таки стоило вернуть учтивость.

— Ша-анри-из, — растянув мое имя, проникновенно позвал король. — Что же вы молчите и не обрушиваете на меня свой гнев?

— Я думаю, — ответила я.

— О чем же? Откройтесь, душа моя, что полнит вашу головку?

— О, государь, там множество мыслей, — сказала я и склонила голову: — Во-первых, это раскаяние за выбранный тон, но извинением мне может быть моя тревога и боль, которые я испытала, уверившись, что вы, Ваше Величество, заверив меня в вашей дружбе и добром отношении, так быстро отказались от своих слов. Вы велели мне не разбрасываться вашим благоволением, и его я трепетно хранила в своем сердце. Но вот первая ложь, и вы сами забрали у меня то, что велели беречь. И как же мне не чувствовать обиду, раз вы пренебрегли моим почитанием вас?

— Что же было, во-вторых?

— А во-вторых, Ваше Величество, мне обидно за мой род, чье доброе и честное имя втоптали в грязь и нанесли удар по преданности, срок которой исчисляется не годами, а столетиями. Разве же Доло не достаточно доказывали свою верность Камерату и его государям? Среди нас нет изменников и преступников. Почитание законов родного королевства у нас в крови. Так как же можно было связать нас с темной магией?

— Наверное, есть еще и, в-третьих? — полюбопытствовал государь.

Я вновь поклонилась и ответила:

— Есть, Ваше Величество. Я хочу узнать, что же ожидает нас в будущем? Неужто и вправду род Доло станет изгоем на радость и благо бесчестным лжецам и интриганам?

— Любопытно, кого вы имеете в виду? — король улыбнулся, но взгляд его стал вдруг колючим и предостерегающим.

— Разумеется, жертву любовное приворота, — не удержав усмешки, ответила я. — Разве же не ему так выгодно изгнать нас из вашего дворца? Впрочем, — я коротко вздохнула: — Я опять перешла границу и осмелилась обвинить вашего любимца и главу рода дорогой вам женщины. Уж им-то вашего благоволения не утерять.

Государь прикусил губу и некоторое время смотрел на меня, а после приподнял брови и спросил:

— Вы злитесь? На Ришема. Скажите, вам было приятно, когда он безумствовал при виде вас?

— Пф, — фыркнула я, взмахнув рукой в пренебрежительном жесте. — Вот уж не новость. Что опоенный герцог, что нет, безумствовать ему не впервой. Разве что опоенный он более настырный и неприятный, чем в трезвом уме.

— Поясните, — потребовал Его Величество.

— Опоенный, он кидался на меня с поцелуями, а без зелья в голове его светлость пробрался к моим комнатам в костюме слуги и заверял в своих чувствах столь страстно, что больше напугал и рассердил, чем вызвал сочувствие. Это было в тот же вечер после игры в спилл, когда вы запретили ко мне приближаться, — с удовольствием накляузничала я.

— Вот как, — неопределенно произнес король. Он поджал губы, заложил руки за спину и прошелся по кабинету, кажется, перестав обращать на меня внимание.

— Но прежде прислал письмо, всеми силами пытаясь вынудить меня к тайной встрече с ним. Уж больно его светлость задели ваши слова и мое к ним отношение. Про шалости герцога, — подлила я еще немного масла в огонь и впервые за прошедшее время ощутила прилив благодушия. Сотворенная пакость принесла мне некоторое удовлетворение и успокоение.

Монарх развернулся в мою сторону и вновь вопросительно приподнял брови:

— Отчего раньше молчали? Вы ведь знали, что он нарушает мой запрет.

— Как же мне было влезать промеж вас и вашей возлюбленной с главой ее рода, которому она доверяет всей душой? Да и как не доверять, если лишь благодаря усилиям его светлости вдова графа Хальта сумела завоевать ваше сердце? Быть может, в благодарность за щедрый дар герцога вы смотрите сквозь пальцы на его неповиновение и каверзы. И вдруг я буду жаловаться, — я коротко вздохнула и продолжила: — Знаете, как говорят, государь, в чужую семью нос не суй, откусят. А графиня – ваша семья, а стало быть, и его светлость тоже.

— Но сейчас-то сказали, — справедливо заметил монарх.

— Сейчас вы спросили, я ответила, — пожала я плечами. — Но готова вновь принести извинения. Я во многом успела провиниться, государь с той минуты, как вошла в ваш кабинет. Отвлекла вас от ваших дел, посмела обидеться на недоверие, заступилась за невиновного барона Гарда, а после позволила себе говорить о ваших близких людях, которым даровано безусловное доверие, да еще и обвинить их.

Государь направился ко мне. Его взгляд не отрывался от моих глаз, шаги были чеканными, и губы кривила усмешка, показавшаяся мне недоброй. Он остановился так близко, что я невольно сделала шаг назад, но король ухватил меня за руку и заставил остановиться.

— Безвинный барон, говорите? — ледяным тоном вопросил Его Величество. — Быть может, на нем и нет той вины, в которой его подозревают, но он сам себе открыл дверь темницы. Знаете ли вы, ваша милость, что показания человека, наблюдавшего за тем, как Гард поднес руку к бокалу герцога – правда…

— Чушь! — вырвалось у меня, и, охнув, закрыла себе рот двумя руками. А после пробормотала: — Простите меня…

— Посмотрим, — ответил государь. Я округлила глаза, но монарх этого не заметил, он продолжал чеканить: — Это не чушь, как вы позволили себе выразиться, баронесса, а истинная правда. И знаете почему? Потому что я тоже заметил, когда Гард, пользуясь моментом, поднял руку над бокалом. И знаете, что подкинуло это великовозрастное дитя, этот мальчишка? — последнее слово король выплюнул. — Муху. Дохлую муху!

Я вновь округлила глаза, а затем фыркнула, пытаясь сдержать смешок. Фьер! Вот уж и вправду мальчишка… Это в его-то двадцать три года! Мой наперсник, не имея иной возможности поиздеваться над Ришемом, избрал самый безобидный способ… Какое ребячество! И я все-таки коротко хохотнула, испытывая облегчение от того, что Его Величество сам только что признал невиновность Гарда в том, что он подлил зелье герцогу.

— Вы находите его выходку забавной? — с уже нескрываемым раздражением вопросил Его Величество. — Теперь-то уж я и вправду вижу, что вы не могли не сдружиться. Два дитя, совершенно не думающих о том, что творят. Один сам помогает навесить на себя обвинение в использовании темной магии…

— Но он же не знал!..

— А вы, Шанриз, — я тут же потупилась, и в самом деле ощущая себя нашкодившим ребенком: — Вы являетесь ко мне и смеете обвинять! Вы хотя бы отдаете себе отчет, с кем разговариваете? Вы знаете, чего я совершенно не терплю? Вмешательства в мои дела, пренебрежение моим благоволением, а еще пренебрежение моим доверием.

— Го…

— Молчать! — рявкнул он, и я охнула и испуганно втянула голову в плечи: — Вы немало наговорили за это время, теперь говорить буду я. Вы позволите ведь вашему господину раскрыть рот и высказаться? Так вот, ваша милость, до этой минуты вы казались мне не по годам умной и прозорливой девушкой. Однако я уже сомневаюсь в этом.

И в это мгновение взор мой закрыла пелена. Слезы! Боги, я пустила слезу! У меня даже задрожала подбородок. Но что именно послужило тому причиной, я не понимала. То ли испуг от непривычно гневной тирады, обращенной королем ко мне, то ли сам его тон, но носом я захлюпала весьма отчетливо, чем нисколько не разжалобила Его Величество. Он продолжал выговаривать мне:

— У вас было столько подсказок! Разве же вас допросили хоть раз? Разве же изгнали из дворца или посадили под арест? Вам всего лишь закрыли выход из резиденции, чтобы не сотворили какой-нибудь глупости. Разве графа обвинили хоть в чем-то? Всего лишь отстранили от дел на время разбирательства! А ваш ненаглядный Гард? Его кормят с королевского стола и протапливают в камере. Так разве же это похоже на обвинение в одном из тягчайших преступлений? Отвечать! — снова рявкнул он, и я выдавила плаксиво:

— Нет. — После стерла с глаз слезы, шумно выдохнула и напомнила: — Вы запретили…

— Разумеется! — воскликнул король, расхаживая передо мной. — Чтобы настоящий преступник не вздумал сотворить еще большей пакости, пока ведется расследование, я дал ему то, чего он хотел – потерю вами моей милости. Я считал, что вы сумеете разобраться во всех этих знаках, особенно после беседы с магистром, которого вы также оскорбили недоверием, как и меня. И кто же вы после этого, если не несмышленое дитя?

— Но всё было так однозначно, — потупившись, пробормотала я.

Его Величество вздохнул и приблизился ко мне. Он посмотрел на меня, а после взял за плечи и привлек к себе. Я, хоть уже и успокоилась, все-таки всхлипнула и прижалась щекой к его плечу.

— Какой же вы бываете трогательной, — с улыбкой в голосе произнес государь. — Я совершенно не могу устоять перед вами. Даже когда вы дерзите, я испытываю удовольствие. Я готов вам позволить это, но с условием, что вы научитесь видеть меру.

Я подняла на него взгляд и встретилась с чуть насмешливой улыбкой. Государь провел по моей щеке тыльной стороной ладони, стирая след тех нескольких слезинок, которые я проронила в первые минут его отповеди. После взял за подбородок и произнес:

— Не огорчайте меня больше, Шанни.

Он впервые назвал меня сокращенной формой моего имени, и вышло это так проникновенно, что я зарделась и поспешила отвести взгляд.

— Государь, я могу задать вопрос? — спросила я, глядя на пуговицу на его сюртуке.

— Спрашивайте, — позволил мне монарх.

— А что до герцога…

Взгляд монарха неуловимо поменялся, став из лучистого колючим.

— Вы помните, что я говорил о вмешательстве в дела, которые касаются меня?

И я, едва помирившись с королем, снова вспыхнула:

— Значит, ему можно вытворять, что угодно?!

— Вам непременно нужно сунуть нос, куда вас не просят? — сердито спросил государь.

Он отошел от меня и направился к столу, а я последовала за королем, пылая праведным негодованием. Государь уселся в кресло и взял в руки новый лист бумаги, заполненный ровными строчками.

— Ваше величество…

— Вы свободны, — сухо произнес монарх, а я опять покосилась на папку. Он, перехватив мой взгляд, передвинул ее на другой край стола, и я вздохнула. — Что-то еще?

— Неужто его светлость…

— К вам он больше не приблизится даже в мыслях…

— Я же не о том!

Король вскинул на меня взгляд и спросил ядовито:

— Так вам хотелось бы, чтобы он приближался?

— Еще чего! — воскликнула я.

— Тогда не вижу повода вам задерживаться здесь дольше. Я отпустил вас.

Поджав губы, я присела в реверансе.

— Всего доброго, Вашего Величество, — сказала я не менее сухо.

— И вам, ваша милость, — раздраженно отмахнулся король, взявшись за перо.

И уже подходя к двери, я подумала, что ни за что, ни за что и никогда не буду по нему скучать. Вот уж радости! Как можно скучать по человеку, который защищает пакостника и отравителя? Да он же сам себя опоил! И что это значит? Что герцог общался с ведьмой. Так разве же он не совершил тяжкого преступления? Тогда зачем защищать его? Только из-за фаворитки… или принцессы.

Я обернулась. Государь сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел мне вслед. Присев в еще одном реверансе, я открыла дверь и вышла прочь, гадая, что сотворила в этот раз, когда собиралась всё исправить? О, Хэлл, где же ты? Верни мне разум, похоже, я в нем нуждаюсь…