Дорогой интриг

Глава 19

Как же ощущается дыхание осени, даже если до нее еще остались пара недель. Окончание лета приметно и весьма отлично от середины и, уж тем более от начала. Вроде еще есть тепло, вроде бы трава по-прежнему зеленая, и цветут цветы, однако уже видишь первые желтеющие листья и понимаешь, что скоро всё изменится. Даже небо начинает казаться иным, словно исчезает неизъяснимая его легкость, уступая место чему-то более тяжеловесному и основательному. Появляются грусть и меланхолия, предваряя скорое окончание беззаботной поры и возвращение к унылой повседневности.

До крика не хотелось прощаться с «Жемчужиной» и возвращаться в столицу, теперь казавшуюся серым монолитом, наполненным тягостной суетой. И если бы не скорая встреча с родителями и сестрицей, я бы уж точно ощутила себя несчастной от переезда и возвращения к полноценной службе при ее светлости, когда начнутся ежедневные появления под дверьми ее покоев, ожидание пробуждения, а после сборы герцогини от ночного вазы до последней вколотой шпильки. И чем больше об этом думалось, тем сильней было осознание, что служба фрейлины не для меня. Только вот деваться было некуда, разве что совсем покинуть дворец, но делать это хотелось еще меньше, чем надевать на свою госпожу нижнее белье и платье.

Наша жизнь наладилась. Сначала вернулся барон Гард. Это произошло через четыре дня после нашей ссоры с государем в его кабинете. Мы встретились уже у герцогини, куда наш бравый Фьер прибыл после того, как привел себя в порядок. Кидаться ему на шею было бы дурным тоном, потому я просто пожала бывшему узнику руку и поздравила с восторжествовавшей справедливостью и освобождением.

— О чем вы, ваша милость?! — возмутился Гард. — Меня там продержали лишних четыре дня! Мой добрый страж сказал мне по секрету, что поступил приказ освободить меня к вечеру, но вдруг все переменилось, и я остался под замком. А вы говорите справедливость.

Я скромно промолчала, что, кажется, стала виновницей лишних дней заточения. По времени выходило, что это после нашего с разговора с королем, бедняга Фьер был лишен свободы еще на некоторое время. Вместо чистосердечного признания в своей догадке, я посочувствовала Гарду, пожурила правосудие за промедление и умиротворенно вздохнула, радуясь тому, что мой друг вновь рядом. По нему я успела сильно соскучиться, и теперь не терпелось утащить его от всех подальше, наговориться и подурачиться.

— Завтра вы моя, — шепнул мне барон. — Столько хочется обсудить.

— Непременно, — прикрыла я глаза с самым заговорщическим видом.

А на следующий день мы отправились на пирс, взяли лодку и уплыли подальше от любопытных глаз и ушей. Барон увез меня к маленькому островку, располагавшемуся ближе к правому берегу. На этом островке, среди зарослей ивы, стояла старая беседка, облупившаяся краска которой даже добавляла какого-то мрачного очарования самому месту. И вот тут я позволила себе от души обнять его милость, показывая свою радость от его возвращения.

— Как же я вам рада, Фьер, — искренне призналась я, всё еще продолжая сжимать барона в крепких объятьях. — Мне вас ужасно не хватало. А вся эта история с вашим заточением ужасно злила.

— И я рад снова видеть вас, Шанриз, — произнес он с улыбкой. — Надеюсь, вы не верили в то, что я мог навредить вашему коню?

— Ни минуты! — жарко заверила я и отстранилась.

Оглядев беседку, мой спутник скинул сюртук и накрыл им скамейку. Благодарно кивнув, я присела. Сам барон садиться не стал, он прислонился к опоре у входа в беседку и скрестил руки на груди.

— Рассказывайте, Шанриз, — велел Фьер. — Хочу знать обо всем, что пропустил.

Наше свидание затянулось, потому что сначала я делилась теми крохами событий, которые произошли в отсутствие барона, и своими переживаниями. Потом Гард рассказал, как провел свои дни в заточении, и я была вынуждена признать, что ему там и вправду жилось недурно. И кормили сытно, и подавали горячую воду, и даже свечей надавали в избытке, что позволило узнику проводить время за чтением книги, которую его милость попросил ему принести.

— В общем-то, было недурно, — подвел итог Фьер. — Если бы еще и гулять выводили, я бы даже поблагодарил за возможность побыть в уединении и подумать. Впрочем, переживания все-таки были. Еще и моя выходка с этой мухой… — Я хмыкнула, и Гард, посмотрев на меня, коротко хохотнул: — Не удержался. Он сидел весь такой напыщенный, рисовался, а мне эта злосчастная муха попалась на глаза, когда я выходил из столовой ненадолго. Вот и прихватил ее, а когда герцог отвернулся, бросил ее в бокал с вином. Да он даже ее не заметил! — воскликнул барон. — Проглотил вместе с вином еще и похвалил за благородный вкус. — Я округлила глаза, а после рассмеялась, представив себе сей пассаж. Его милость широко улыбнулся и продолжил: — Мое веселье закончилось, когда его светлость бредить начал и рваться назад во дворец. Тогда и выяснилось, что мою проделку заметили. Государь допросил сразу же, вроде бы удовлетворился моими объяснениями, и я даже не ожидал, что меня все-таки возьмут под стражу. А когда стали допрашивать, то и вовсе стало не до смеха. Мало того, что появились сомнения в моей искренности, так еще и выдвинули предположение, что никакой мухи не было, и я просто отговорился, чтобы скрыть, что подлил приворотного зелья. Впрочем, допрос был один, и я сказал, что готов принести магическую клятву в своей правоте. Уж не знаю, это ли удовлетворило графа Ликскута, или же государь понимал, что на мне нет вины, но всё остальное время я просто отъедался, читал, спал и болтал со стражей. Милейшие ребята, мы очень сдружились за это время с теми, кто меня охранял. А вам, стало быть, Сикхерт принес мою записку?

— До сих пор не знаю, что выяснил магистр, — кивнув, пожаловалась я. — Так хочется знать всё в точности, но я уверена, что Элькос будет молчать и только скажет не соваться в это дело.

— Мне уже намекнули, что нужно радоваться свободе и не забивать голову тем, что меня не касается, — ответил Гард. — Это доказывает, что наши догадки были верны, и имена отравителей нам известны.

— Только они продолжают наслаждаться жизнью, будто и не сотворили одно из страшнейших преступлений, — мрачно изрекла я.

— Разумеется, — усмехнулся барон. — Будут наказаны мелкие исполнители, а настоящие виновники, если и подвергнуться взысканию, то на их благополучии это особо не отразиться. И хвала Богам, Шанриз, что кара за чужое преступление не коснулось нас, чтобы скрыть грехи тех, чьи имена не могут быть запятнаны. А потому мы будем молчать.

— Будем, — вздохнула я, — иного не остается.

Фьер оказался прав. Из конюшен исчез конюх Логнер и его приятель, служивший герцогине и свидетельствовавший против барона. Так же графиня лишилась своей служанки – сестры конюха. Кажется, кого-то взяли в деревне, где жила ведьма, а сама ведьма сгорела вместе со своим домом, потому магистр и не смог разыскать ее по тому пресловутому магическому следу, о котором говорил. Пожар случился еще до того, как началось расследование.

— Думаю, ее убрали, чтобы не сболтнула лишнего, — подвел итог новостям Гард. — Похоже, этой истории конец. Остается надеяться, что ничего подобного уже не произойдет.

Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что высокорожденным виновникам кое-что тоже перепало. Принцесса вдруг оказалась закрыта в своих покоях. Одна из служанок принцессы передала своей подруге, служившей ее светлости, что после разговора с братом Селия вернулась красная от слез и с отпечатком ладони на щеке. Ее Высочество какое-то время рыдала и гнала от себя прочь всех, кто пытался оказать ей помощь, после переколотила всё, что было бьющегося в ее покоях, и успокоилась. Однако ни в парке, ни в гостиных, ни на половине короля ее пока не видели. Похоже, под арест она все-таки попала.

Но на удивление Ришем и его невестка в опалу так и не попали. Они никуда не исчезли и продолжали участвовать в жизни Двора. Правда, герцог казался рассеянным, а графиня еще более бледной, чем обычно, но, ни изгонять их, ни закрывать в покоях не стали. Государь даже не отдалился от своей фаворитки, за что я еще раз на него обиделась. Со мной это проделывал уже несколько раз, а Серпина продолжала находиться рядом с ним, и когда они пришли на вечер к ее светлости, то даже улыбались друг другу. Увидев это, я почувствовала раздражение, потому сослалась на головную боль и покинула гостиную герцогини.

Что до наших взаимоотношений с государем, то после нашей ссоры мы успели помириться, но прежней теплоты не было. Я была учтива, он приветлив, однако той душевности, которая ощущалась в наших беседах, вдруг не стало. Быть может, это во мне всё еще клокотала обида за то, что графине и герцогу спустили с рук их пакости, и потому я не могла открываться королю, как раньше. Была сдержана и холодна. И Его Величество, заметив это, стал вести себя подобным образом. И чем больше проходило времени, тем сильней становилась досада, и тем больше я отдалялась от государя, как и он от меня.

А потом была игра в спилл в королевских покоях. Мне прислали приглашение, которое меня поначалу обрадовало, но потом я подумала, что там будут все те, в ком я была настолько сильно разочарована, что видеть их вовсе не хотелось. В желтой гостиной я так больше и не появлялась. Смотреть на лицемеров, теперь вновь улыбавшихся мне при случайных встречах, было тошно. И по этой причине я передала Его Величеству письменные извинения, опять сославшись на недомогания, и не пошла.

А спустя полчаса в дверь моих комнат постучались. Тальма едва отправилась узнать, кто к нам пожаловал, как дверь открылась, и в комнату вошел Его Величество, мрачный и раздраженный.

— Прочь, — кратко велел он моей служанке, согнувшейся при его появлении, и Тальма исчезла, будто ее вынес за дверь ветер, а не собственные ноги. Государь приблизился ко мне, присевшей в реверансе, подцепил пальцами за подбородок и, задрав мне голову, вопросил: — И как это понимать, ваша милость? Так-то вы цените мое доброе отношение к вам? Откуда столько высокомерия?

Распрямившись, я посмотрел королю в глаза и удивленно спросила:

— О чем вы, государь?

— Совсем не понимаете? — спросил он. — Хорошо, я поясню. С нашего разговора в моем кабинете вы ведете себя возмутительно, — отчеканил монарх. — Как смеете вы пренебрегать высочайшим вниманием? Кто надоумил вас вести себя так, чтобы я чувствовал себя, будто нашкодивший ребенок? Почему я должен переживать о нашем разладе, в то время, как вам, кажется, глубоко безразлично, что происходит между нами? В конце концов, я – король, вы моя подданная. Кроме того, я – мужчина, вы – девица. Мне тридцать лет, вам всего лишь семнадцать, но я увиваюсь вокруг вас, пытаясь вернуть расположение. А теперь вы еще и вздумали отказываться от моего приглашения. Считаете, мое терпение безгранично?

По мере того, как он говорил, глаза мои раскрывались всё шире и шире. От этой тирады я пришла в крайнюю степень замешательства, и даже не сразу нашлась что ответить, лишь открыла рот и снова закрыла.

— Отвечать! — рявкнул Его Величество.

— Да разве же вы сами не держитесь отчужденно? — изумилась я.

— Я?! — в ответ удивился государь. — У меня уже стойкое ощущение, что как только я подхожу к вам, то утыкаюсь в глухую стену.

— Прошу меня простить, Ваше Величество, однако справедливости ради замечу, что вы и сами не проявляете прежнего внимания, — возразила я. — И уж, прошу простить меня снова, никак не увиваетесь вокруг меня…

— А этот проклятый спилл?! — воскликнул Его Величество. — Я его терпеть не могу! От половины завсегдатаев меня тошнит, но я терплю и игру, и неприятных мне людей только ради того, чтобы побыть с вами рядом. И что же? Вы отказываете мне?! Да что вы о себе возомнили, ваша милость?

— Да я же не вам отказала! — воскликнула я, потрясенная его откровениями. — Меня не меньше вашего тошнит от завсегдатаев желтой гостиной! После всей этой истории, когда они повели себя так отвратительно со мной и с его сиятельством, я с теплотой отношусь лишь к троим из всех них. И только по этой причине я сказалась нездоровой…

— Выходит, я терплю, а вы ради меня терпеть не стали? — как-то недобро усмехнулся Его Величество.

— Если бы я знала, что вам неприятны ваши придворные, я бы не стала негодовать, что вы избегаете их общества, — ответила я. — Но…

Я замолчала, лишь бросила на короля взгляд и отвела его, уже зная, как утихомирить бурю.

— Но?

— Но раз вам неприятны те же люди, что и мне, государь, — вновь заговорила я и подняла взор на монарха: — Могу ли я… украсть вас у ваших подданных? — И снова потупившись, улыбнулась.

Король промолчал, лишь хмыкнул и отошел от меня. Он уселся в кресло, закинул ногу на ногу и вопросил:

— Чем же вы сможете заменить игру в спилл?

Я развернулась к нему, улыбнулась уже открыто и ответила:

— Скачками, конечно же. Если, конечно, вы не опасаетесь, что я выиграю у вас. Уж поверьте, Ваше Величество, угождать вам и придерживать коня я не стану. Но если все-таки вас тяготит возможность проиграть подданной, женщине, которой всего семнадцать, то я пойму вас, и мы спокойно посидим в теплой и уютной гостиной за игрой в спилл…

— Что? — потрясенно вопросил король. — Теперь вы еще и дерзите? Вы еще добавьте, что мне уже тридцать, и это почтенный возраст!

Я приподняла брови, даже и не думая скрывать иронии. Государь, порывисто встав, подошел ко мне:

— Вызов принят, ваша милость. И не вздумайте после жаловаться, что я заставил вас глотать пыль.

— Тогда вы уж тоже, Ваше Величество не жалуйтесь…

— С меня довольно, — отчеканил государь, он взял меня за плечи и развернул в сторону двери. — Вперед, ваша дерзость. Я полон праведного негодования, и мне не терпится показать, насколько вы поспешили отправить меня в теплую гостиную за карточный стол.

— Уж сделайте милость… ай! — вскрикнула я, когда меня ощутимо дернули за ухо. — И всё ж таки вы разбойник, государь, — проворчала я.

— И это я еще вам другой должок не вернул, — усмехнулся он и щелкнул зубами, напомнив про то, что я его укусила.

— Но король, мужчина и благородный человек, — заметила я.

— Учту, — пообещал Его Величество, и мы устремились к конюшням.

Я задержалась с Аметистом, мне необходимо было донести до него, что мы не имеем права оплошать, и что его приступы смерти или простое упрямство меня очень огорчат.

— Мне нужны твои быстрые ноги, мой дорогой, — втолковывала я жеребцу, пока его седлали.

— Уж не сочтите за дерзость, — заговорил конюх, затягивавший подпругу. — Но вот слушаю я вас каждый раз, госпожа баронесса, как вы с Аферистом разговариваете, и диву даюсь. Он же тварь бессловесная, животное, а вы с ним, как с человеком беседу ведете.

Мы с Аметистом одновременно повернули головы к конюху, и жеребец фыркнул как-то особенно едко.

— У вас остались вопросы? — сухо спросила я конюха, а после вернулась к скакуну: — Не отвлекайся, это важно, — и продолжила нотации: — Ты уж не дури сегодня, голубчик, очень тебя прошу.

Конюх усмехнулся, почесал в затылке и, махнув на нас рукой, вернулся к своему занятию. Впрочем, когда он закончил, наши перешептывания с конем продолжились еще некоторое время – теперь мне надо было понежить его, исполняя заведенный у нас ритуал. Так что, когда мы выехали из конюшни, первое, что я увидела, – это непроницаемое лицо государя.

— Ваше Величество, — поспешила я заговорить, пока на мою голову не излился яд, скопившейся у монарха, — прошу нижайше извинить меня за задержку…

А дальше меня прервал короткий свист, долетевший от конюшни, и Аметист, выставив переднюю ногу вперед… изящно склонился перед королем. Я охнула от неожиданности, и жеребец вернулся в свою привычную стойку. Всё еще пребывая в высшей степени изумления, я обернулась и увидела согнутых в поклоне конюхов, но вот они распрямились, и на губах их играли широкие улыбки. Впрочем, проказники быстро исчезли, оставив нас с государем наедине.

Я вновь посмотрела на него, лицо короля смягчилось. Должно быть, моя ошарашенная физиономия показалась монарху достаточной платой за ожидание, а может делу помог поклон жеребца, но раздражения в Его Величестве заметно поубавилось.

— Теперь, когда этикет соблюден, и королю поклонились все, включая скакуна, мы можем отправиться на прогулку? — полюбопытствовал государь.

— Не смею нас больше задерживать, Ваше Величество, — ответила я и покосилась на Аметиста, но жеребец новых трюков не показал.

— Лучшая новость за последние полчаса, — усмехнулся монарх и первым направил своего коня в сторону ворот.

Вскоре мы уже покинули резиденцию. В отдалении за нами следовали телохранители короля. Они не спешили ни нагнать нас, ни вырваться вперед, просто присматривали издалека. Я не удержалась от замечания:

— Мой господин не опасается, что может быть и вправду похищен?

— Вам я прощу даже свое похищение, — усмехнулся монарх. — Можете даже оглушить меня и связать по рукам и ногам, но после придется расплатиться за это сполна. Вы готовы?

— Бить своего сюзерена? — спросила я с притворным ужасом. — Нет, государь, на это я пойти не могу. Покусать, еще куда ни шло. Как показал опыт, это совершенно бесплатное удовольствие.

— Вы даже не представляете, насколько двусмысленной может быть невинная фраза, — хмыкнул король и подстегнул коня, перейдя на быструю рысь.

Я ответила непонимающим взглядом, но развивать свою мысль государь не спешил. Пожав плечами, я отправила Аметиста следом, и вскоре вновь поравнялась с монархом. Мы выехали на дорогу к Братцу. В этот раз не я выбирала ее, это сделал мой спутник.

— От полянки, на которой я ждал вас, мы галопируем, — сказал Его Величество. — Конец пути – Братец.

— Хорошо, — кивнула я.

Он повернулся ко мне, улыбнулся и произнес:

— Удачи, Шанни.

— И вам… Ивер, — с запинкой ответила я и прикусила губу, испугавшись собственной смелости.

— Ив – и вовсе звучит по-домашнему, — ответил король и, рассмеявшись, отвернулся, потому что щеки мои в одно мгновение заполыхали огнем.

А еще через несколько минут стало уже не до разговоров – приближалась полянка. Я коротко выдохнула, ощутив зарождающийся азарт. Кровь ускорила ток по венам, и сердце вдруг забухало так сильно, что его грохот отдался в ушах. Облизав губы, я уже готовилась отправить Аметиста в галоп, когда услышала:

— Кто проиграет, тот исполнит пожелание победителя.

— Что? — с непониманием переспросила я.

— Вперед! — выкрикнул король, и, подчиняясь его приказу, я подстегнула Аметиста.

Скачка началась. Королевский жеребец был высок и силен, мой мальчик уступал ему в росте и мощности, но сейчас мне казалось, что у Аметиста выросли крылья. А может это Хэлл вселил в него душу своего скакуна – ветра, но, кажется, мой конь еще никогда не бежал столь быстро. Его копыта резво перебирали по дороге, и мое сердце выстукивало с ним в такт.

Рядом с нами мчался черной тенью конь государя, не уступая и пяди. Буран совершенно оправдывал свое прозвище, он казался неумолимым смерчем, способным смести с пути любую преграду мощной грудью. Но преград не было, и скакун мчался к озеру, еще далекому от нас, с каждой ускользающей секундой сокращая расстояние. Его всадник, будто слившийся с конем в одно целое, вел его вперед уверенной рукой.

Он один раз обернулся ко мне, короткое мгновение смотрел горящим взором, а после, привстав в стременах, пронзительно свистнул, и Буран, казалось, мчавший на пределе возможностей, рванул так, что мне подумалось – а конь ли это? Да и человек ли правил им? Или же Аденфор – беспощадный бог войны? И в это мгновение я так ясно увидела ту неукротимую силу, жившую в теле моего короля, не пытайся я в этот момент нагнать и обойти его, то мое дыхание непременно бы сбилось. Но я была в пламени азарта и всё, чего хотела, – это не позволить сопернику выиграть у меня.

— Давай, мальчик! — крикнула я, прожигая взглядом спину государя.

Аметист, словно чувствуя то же нетерпение и досаду, что и я, еще наддал. Медленно, но верно, он приближался к королевскому скакуну. Вот его морда сравнялась с черным крупом Бурана… Я даже затаила дыхание, когда наше отставание сократилось на полкорпуса…

— Боги, — хрипло простонала я и…

Буран ворвался за полосу растительности, предвещавшей берег Братца. Государь натянул поводья, и его конь взвился на дыбы, ржанием знаменуя, то ли победу, то ли досаду от остановки. Мы с Аметистом пробежали еще немного, после перешли на шаг, а там и вовсе остановились.

— Полкорпуса – недурно! — воскликнул за моей спиной государь. — Весьма недурно.

— Ты лучший, — сказала я Аметисту, игнорируя результат скачек. Жеребец согласно кивнул.

Я обернулась. Король дождался телохранителей, как раз влетевших на берег озера, после отдал повод Бурана одному из гвардейцев, успевшему спешиться первым, и направился ко мне. Он протянул руки, и я соскользнула ему в объятья. Аметиста забрал второй гвардеец, и спустя пару минут мы с государем остались на берегу совсем одни – телохранители увели коней и скрылись сами. И когда я поняла это, смущение стало столь сильным, что я попыталась отстраниться…

— Нет, — как-то хрипло и резко произнес Его Величество.

Я вскинула на него изумленный взор, да так и застыла, не в силах сдвинуться с места или просто отвернуться. Никогда я еще не видела его таким… таким, нет, не красивым, но завораживающим. Да, именно так. Глаза государя, обычно казавшиеся холодными из-за своего серо-голубого цвета, сейчас лихорадочно сияли. Азарт гонки зажег и его кровь. И румянец, щедро разлившийся по щекам, невероятно шел королю.

Взгляд его, вдруг ставший жадный и пугающим, блуждал по моему лицу. Он задержался на моих губах, а после вновь вернулся к глазам, и государь произнес прежним хрипловатый голосом:

— Ты должна выполнить мое желание.

— Почему? — растерянно и тихо спросила я.

— Потому что проигравший выполняет желание победителя. Я выиграл, и значит, право загадать желание выпало мне. Ты должна выполнить мое желание.

— И что же желает победитель? — кажется, уже зная ответ, спросила я.

— Поцелуй меня, Шанни, — попросил король, и я рассеянно улыбнувшись, ответила:

— Я не умею.

— Я ведь уже целовал тебя, повтори то, что чувствовала, — он улыбнулся.

— Но…

— Просто сделай это, после ты непременно испортишь момент, но сейчас исполни то, что я загадал. Прошу.

Мой трепет был велик, наверное, и король почувствовал его. А еще в голове вдруг всколыхнулся целый рой мыслей… Но был и вновь ускорившийся бег сердца, и кровь, бросившаяся мне в голову, и затаенное желание не противиться сейчас, в эту самую минуту. И устав от внутренней борьбы, я подняла руки, накрыла ладонями плечи государя и, подавшись к нему, коснулась его губ своими губами. По-детски, невинно, почти не понимая, что делать дальше.

— Просто отвечай мне, — шепнул Его Величество.

Теперь он сам прижался к моим губам и повел в том упоительном танце, который вдруг вскружил голову, затуманил разум и проник в кровь сладкой отравой. Мои веки сомкнулись сами собой, и разум погрузился в странную негу, полную еще незнакомого чувственного трепета, превзошедшего все прошлые ощущения…

— Солнечный луч, — услышала я его прерывистой шепот, когда наши уста разомкнулись. — Шанриз.

Я открыла глаза и не сразу смогла собрать себя воедино.

— Как же ты восхитительно прекрасна, — с улыбкой сказал Его Величество.

Он снова склонился к моим губам, но в этот раз я накрыла губы короля кончиками пальцев и улыбнулась:

— Желанием был один поцелуй.

— Ах ты, маленькая вредина, — усмехнулся государь. — Желаешь еще что-то добавить?

— Вы знаете всё, что я могу сказать, — ответила я. — Вы ведь ждали этого.

— Неужели я тебе совсем не нравлюсь? — чуть прищурившись, спросил Его Величество.

— Нравитесь, государь, я говорила вам об этом, — я окончательно отстранилась. — Но чужой мужчина остается чужим, и я уже поступаю дурно, позволяя себе целовать вас и принимать ваши поцелуи.

— Да сколько можно?! — сердито воскликнул король.

— Данность неизменна, мой ответ также, — я склонила голову: — Простите, государь, что огорчаю вас.

Он поджал губы, прожег меня взглядом и… успокоился.

— Хорошо, — беззаботно произнес монарх. — Да будет так. Но ведь мы же остаемся друзьями, верно?

У меня перехватило дыхание. Неужели получилось? Неужели он готов остановиться на этом и продолжать наше общение, лишь как приятели? И где-то в глубине души я ощутила тут же неприятный укол и даже разочарование, однако подавила это странное чувство и кивнула:

— Разумеется, Ваше Величество.

— Тогда пройдемся. Мы с вами давно не разговаривали, ваша милость, восполним пробел.

Прогулка вышла приятной. Государь в этот раз больше говорил о себе, позволяя мне знакомиться с ним гораздо ближе. В этот день я узнала о шалостях короля, когда он был еще наследным принцем. Его Величество с удовольствием рассказывал мне о своих сестрах, о родителях и воспитателях. В его повествование покойный король представал таким же, как и мой батюшка – самым обычным отцом, бранившего сына за его проказы.

— И знаете, что сделал мой отец, увидев, платьице мой средней сестрицы на любимой собачке матушки?

— То самое платье, в котором Ее Высочество должна была праздновать свой день рождения? — уточнила я.

— Точно, — щелкнул пальцами государь, и его губы растянула совершенно хулиганская ухмылка.

— И что сделал Его Величество? — с улыбкой спросил я.

— Он оттаскал меня за уши, — гордо ответствовал нынешний монарх. — Вы себе не представляете, какие у меня были после этого уши. Большие, оттопыренные и красные. Они горели так ярко, что пришлось натянуть на меня шапку, чтобы скрыть их от приглашенных гостей. Сестрице надели другое платье, и потому она прорыдала половину вечера.

— А вы?

— А я был суров и неприступен, а еще ужасно обижен на отца, на матушку, на сестрицу и вообще на весь свет, потому что мою шутку не оценили. Я столько возился, всовывая собаку в платье, и выглядела она уморительно. Но вместо аплодисментов, у меня горели уши, а сестрица-плакса подвывала весь вечер и действовала на нервы. Ужасный был день, совершенно неблагодарные люди, — и он, насупившись, скрестил на груди руки, став и вправду похожим на надутого мальчишку.

Я весело рассмеялась, а после покачала головой:

— И как же вам было не совестно, государь?

— Мне было семь лет, и я был весьма изобретательным и самолюбивым юношей, требующим признания своих талантов, — отчеканил монарх.

— Но не признали, — хмыкнула я.

— Нет! — воскликнул он с искренним возмущением.

— А сестра?

— Плакса и ябеда, — фыркнул король, и я рассмеялась уже в полный голос.

Про Селию у него таких историй не было. Про младшую сестру государь не спешил рассказывать, все его истории были или до ее рождения, или же уже после, но они касались уже отрочества и юношества, и в повествовании появились совсем другие люди, бывшие принцу приятелями.

— С кем же из них вы были близки духовно? — спросила я с искренним интересом.

— Ни с кем, — пожал плечами Его Величество. Он немного помолчал, а после посмотрел на меня: — Пожалуй, только с Селией. Сейчас мы уже не так близки… У нас с сестрой сложные отношения. Поначалу я ее ненавидел всей душой, думаю, понимаете почему.

— Смерть Ее Величества, — вспомнив, с чем было связано рождение принцессы, с пониманием кивнула я.

Государь невесело усмехнулся и кивнул. Мы брели с ним по берегу Братца, любуясь на расцветающий закат. Я смотрела на монарха, сейчас испытывая сочувствие и желание дотронуться, провести по плечу рукой, чтобы показать поддержку. Наконец, решилась и осторожно тронула его кончиками пальцев, чуть не отдернула руку, но поджала губы и решительно опустила ладонь на плечо короля. Он повернул голову, короткое мгновение смотрел на меня с удивлением, а после улыбнулся и накрыл мою руку своей. Снял со своего плеча и сплел наши пальцы. И мы продолжили прогулку.

— Я любил матушку, — произнес Его Величество. — Больше, чем отца. Она запомнилась мне удивительной женщиной. Доброй и ласковой. Сейчас я понимаю, что они с отцом не были близки… не важно. — Государь склонился, сорвал цветок, почти сомкнувший на ночь лепестки, и протянул его мне. Я приняла этот маленький дар и улыбнулась, так благодаря, а мой собеседник продолжил: — Так вот, когда родилась Селия, мне было одиннадцать лет. Тогда я понимал уже немало… И когда отец сказал, что матушка покинула нас, но оставила сестру, поручив нашей заботе, я отказался смотреть на девочку. У нас с отцом всегда как-то не складывалось, он был ласковей с дочерьми, больше баловал их. Держал на коленях, рассказывал какие-то истории, а мне полагалось взращивать в себе мужчину и будущего господина земель Камерата. Так что ласка мне перепадала от матери. Может, потому я и любил ее больше… Боги, Шанриз, зачем я говорю вам всё это?! — вдруг воскликнул король и, усмехнувшись, покачал головой: — Как забавно… Я весьма скрытный человек и никогда не спешу делиться тем, что лежит у меня на душе. Даже своей покойной жене я не открывался так, как сейчас вам. Но что-то есть в вас… уютное. — Он остановился и развернулся ко мне. — Вы другая, Шанриз, я чувствую вас совсем иначе, чем всех остальных… Впрочем, это тоже неважно. — Государь тряхнул головой: — Хорошо, раз я начал, то стоит довести эту слезливую историю до конца. — И мы возобновили путь: — В общем, наши отношения с отцом, и без того прохладные, стали вовсе невыносимыми. Он бранил меня, я огрызался. Как-то наговорил кучу гадостей, обвинил в смерти матери и пожалел, что ушла она, а не Селия.

Я крепче сжала его руку и ощутила ответное пожатие. Сейчас я видела того мальчика, который вдруг остался без своей отдушины. Только долг, только требования, учителя и строгость. Мне было жаль юного принца, которого больше некому было приласкать и успокоить его печали.

— Когда сестре исполнилось два года, мы оказались неподалеку друг от друга в парке. Я ждал своего приятеля, определенного мне государем в друзья, а она гуляла в окружении свиты из нянек. Услышав детский голосок, я обернулся, обнаружил, кто находится неподалеку и поспешил отвести глаза. Все эти два года у меня оставалось лишь две сестры, а в тот день… Селия убежала от нянек, а может они сознательно не стали ее догонять слишком быстро, но девчонка в своей щенячьей радости налетела на меня, ударилась и села на землю. Я посмотрел на нее и, знаете, дорогая, это было что-то невероятное. Она сидит, глядит на меня, широко распахнув глаза, а я будто в ловушке оказался. Стою и смотрю на нее сверху вниз и вижу, что она всего лишь маленький беззащитный ребенок. Трогательный в своей хрупкости и нежности. Я присел перед сестрой, поставил ее на ноги и неловко отряхнул от пыли. И во дворец мы вернулись с ней за руку. — Я видела, как Его Величество улыбается своим воспоминаниям и не мешала ему вновь пережить ту встречу на парковой аллейке. Наконец, он посмотрел на меня: — С того дня я полюбил ее более остальных сестер, баловал, и она отвечала мне искренней привязанностью и обожанием, с которым смотрела каждый раз, когда я приходил к ней, или когда встречала меня во время прогулки. Впрочем, тогда она еще не выходила в свет…

— Она изменилась, верно? — спросила я, думая совсем о другой Селии, которая может позволить себе угрожать и раздавать пощечины. А еще участвовать в истории с отравлением бедного животного, или сознательно вести невиновных к их гибели за преступление, которое они не совершали.

— Она выросла и уже не та девчушка, что сидела передо мной на земле, — пожал плечами государь. — Хотя до недавнего времени я не знал, что… — Он оборвал сам себя. Затем развернулся ко мне и произнес совсем другим тоном: — Вечер откровений закончен, ваша милость, пора возвращаться.

Я ощутила разочарование и с моего языка сорвалось:

— Уже?

Король улыбнулся. Он протянул ко мне руку, коснулся щеки и отступил:

— Совсем скоро стемнеет, пора возвращать меня подданным.

— Вы боитесь темноты? — в фальшивом изумлении спросила я. — Вот уж не ожидала. Так кто же ваш внутренний зверь, государь, котенок?

— Я смотрю, ваша дерзость, приближающаяся ночь наточила ваши клыки? — с иронией спросил Его Величество. — Будьте осторожны, Шанриз, иначе котенок превратится в тигра.

— Тогда это будет очень маленький тигр, — ответила я. — Тигр размером с котенка – как-то совсем не страшно.

— Вот как, — государь изломил бровь. — Скажите, Шанриз, вас когда-нибудь шлепали?

Я предусмотрительно сделала шаг назад и покачала головой:

— Ваше Величество, ударить даму – показать слабость. Это недостойно мужчины. Вы этого не сделаете.

— Еще как сделаю, — деловито кивнул он.

И монарх шагнул ко мне. Я увернулась, отскочила и попятилась, стараясь не упускать из виду надвигавшегося на меня разбойника, на губах которого играла насмешливая ухмылка. Король сделал еще один стремительный шаг ко мне, я взвизгнула, дернулась и… оступившись, полетела в траву.

Государь нагнулся надо мной, хмыкнул и, ухватив за руку, помог подняться на ноги, а после… После он взвалил меня себе на плечо и все-таки легонько шлепнул.

— Нет! — возмутилась я такому варварству. — Государь, верните меня, откуда взяли, — потребовала я.

— В траву? — глумливо спросил он.

— Просто на ноги!

— И где же наша язвительность? — вопросил монарх, шествуя в ту сторону, где нас должны были ждать гвардейцы с лошадьми. — Где ваш яд, Шанриз?

— Капает вам на спину, — буркнула я.

Государь рассмеялся. Он опустил меня на землю и дальше мы шли уже приличным образом. Впрочем, обратный путь до резиденции прошел в молчании. Не знаю, чем были заняты мысли короля, а я думала о его откровениях. Не о том, что говорил Его Величество, а об открытости его в этот момент. Меня по-настоящему тронуло доверие такого человека, каким был наш монарх. Это и вправду было большой честью.

Оставалось надеяться, что сейчас он не сожалеет о том, что открылся. Мне не хотелось терять того, что всё сильней укреплялось между нами. Не хотелось терять этих встреч и разговоров, оставлявших после себя приятное послевкусие и мечтательную улыбку, от которой еще какое-то время не удавалось избавиться. Стоило признаться, я привыкла к государю. Мы сильно сблизились за это лето, и лишиться его я совсем не желала.

И дело было уже не в моих устремлениях, хоть они никуда и не исчезли, но, как уже сказала, – я начала дорожить нашей дружбой. Да и сам король… мне было приятно находиться с ним рядом, а то, что, порой происходило между нами… его поцелуи… Они вовсе не вызывали отторжения, и только две вещи мешали мне ему ответить: его фаворитка и то, что я могу оказаться одной из многих. Последнего не хотелось до крика, а потому я продолжала цепляться за свое решение постараться стать для короля другом, который будет подле него, несмотря на другие увлечения…

От последней мысли я скривилась и передернула плечами. Гадость какая!

— Что с вами, ваша милость?

Не успев справиться со своими чувствами, я повернула голову к королю и ожгла его сердитым взглядом.

— Ого, — чуть насмешливо произнес он. — Я в чем-то провинился?

Я растянула губы в улыбке и произнесла учтиво:

— Разве Ваше Величество может в чем-то провиниться перед своей подданной?

— Похоже на то, — отметил государь, — иначе вы не смотрели бы на меня взглядом, будто готовы накинуть на шею удавку и затянуть ее. Расскажете?

— Вам показалось, Ваше Величество, — ответила я.

Он натянул поводья и, перекинув ногу, развернулся в седле ко мне лицом. Я ответила удивлением.

— Мне очень редко что-то кажется, ваша милость, — произнес государь. — А сейчас я вижу точно, что вы мне лжете. Помнится, однажды вы говорили, что слишком уважаете меня для того, чтобы обманывать, но обманываете. Только когда и в чем?

Досадливо поджав губы, я тронула поводья. Аметист послушно зашагал вперед, но успел отойти от монарха всего на несколько шагов, потому что в спину мне донеслось:

— Стоять, — и сказано это было столь ледяным тоном, что я, натянув поводья, даже обернулась, чтобы с недоверием взглянуть на своего спутника. И увидела короля, без всяких оговорок. В сереющем свете уходящего дня он показался мне изваянием, на лице которого застыла надменность, умело высеченная истинным мастером. — Ко мне, — чеканно приказал государь.

Развернув коня, я вернулась к Его Величеству. Теперь он тронул поводья своего Бурана, тот шагнул ближе, и мы оказались с монархом лицом к лицу.

— Кто позволял вам уйти? — спросил государь. — Или же баронесса Тенерис почитает себя выше королевской власти? Ваш господин вам не указ?

— Простите великодушно, Ваше Величество, — всё еще пребывая в состоянии ошеломления, заговорила я, прижав ладонь к груди. — Я вовсе не желала оскорбить вас или оспорить вашу власть.

— Но оспорили и оскорбили, — прежним ледяным тоном ответил монарх. — Что вы возомнили, ваша милость? Что стало причиной вашего своеволия? Мое отношение к вам? Моя откровенность? Отвечать, — чеканно закончил он.

Охнув, я отвела взгляд. Похоже, мои худшие подозрения сбывались, и его доверие стоило мне наших добрых взаимоотношений.

— Не вздумайте заплакать, — с ноткой раздражения велел король.

— Я не собиралась плакать, — звенящим голосом ответила я. — Мне жаль, что я огорчила вас, Ваше Величество. Но еще больше мне жаль, что даровав мне свое доверие, вы теперь упрекаете меня за него. Я опасалась, что вы пожалеете о своей откровенности, и это оттолкнет вас от меня…

— О чем вы? — изумился государь.

— Вы молчаливы с той минуты, как покинули берег Братца, — ответила я и все-таки посмотрела на него. — А теперь еще и упрекаете меня в том, что были со мной откровенны. — Вот теперь в моем голосе прорвалась обида. — Я почитаю вашу искренность за великую честь, и мне жаль, что она же оттолкнула вас от меня.

— Довольно, — остановил меня государь. — Мне кажется, будто мы говорим на разных языках. Я сказал, что мы не сдвинемся с места, пока вы не ответите на мой вопрос. Однако вы показали прямое неповиновение и отъехали от меня. Что подразумевалось под этим поступком? Я должен был бежать за вами?

— Нет! — воскликнула я. — У меня и мысли не было…

— Так что же было в ваших мыслях?

— Я уже огласила это, — ответила я, нервно теребя повод. — Мне показалось, что вы сожалеете о том, что были со мной откровенны и доверили свои переживания. Я ожидала, что после этого, вы отвернетесь от меня. А между тем…

— Какая глупость, — оборвал меня Его Величество, и я поджала губы, ответив ему упрямым взглядом. — Глупость, — с нажимом повторил государь. — Недостойная вас глупость.

— А может, Ваше Величество, это нежелание терять вас? — выпалила я и прикусила язык, увидев, как меняется взгляд короля, и поспешила добавить: — Вашей дружбы. И доверия. И потому я переживала.

— Но вы были явно сердиты, когда посмотрели на меня, — возразил монарх, однако лед из его голоса исчез. — Злость и переживания выглядят различно.

И выход был найден. Теперь я знала, что мне сказать, избежав правды.

— Да, я злилась! — воскликнула я и добавила тише: — На вас, государь. Мне думалось, что вы сожалеете обо всем сказанном, и что теперь отдалитесь от меня, но разве я это заслужила? Разве это справедливо? Для меня ваша искренность была даром, однако не я вынуждала вас открываться мне. И выходит, что вы накажете меня за то, в чем я виновна лишь тем, что слушала.

Я горячилась всё больше, так выплескивая чувства, пробужденные королевским недовольством. И пока я всё это выговаривала, Его Величество коротко вздохнул и покачал головой:

— Шанриз, — произнес он, останавливая меня, — я настоятельно вас прошу не делать за меня выводов и не принимать решений, которых я сам не собирался принимать. Я не жалел и не жалею о том, что открылся вам, потому что это вы пробудили во мне желание быть искренним. Более того, я уверен, что вы не станете хвастать этим перед придворными и передавать то, что я сказал. Иначе я бы не раскрыл рта. И раз уж я доверился вам, то начните и вы доверять мне.

— Но я доверяю вам, государь, — возразила я, и он отрицательно покачал головой.

— Нет, Шанриз, вы мне не доверяете. Иначе не надумали бы всего этого, уже видя, насколько я расположен к вам. Вряд ли вы слышали или видели, что я кому-то уделяю внимания столько же, сколько вам. Даже графиня Хальт не может похвастаться этим.

И я вновь ощутила упрямство и несогласие.

— Графиня рядом с вами, она живет…

— Графиня не живет в моих покоях, — с вернувшимся раздражением отчеканил государь. — Ее покои расположены рядом, но все-таки это совершенно разные комнаты. Большую часть дня я провожу в своем служении Камерату, а вечера посвящаю вам. А когда я не с вами, то мои мысли… — он вдруг мотнул головой, оборвав сам себя. После вздохнул и продолжил: — В результате, графине остаются встречи за ужином, потому что обедаю я у себя в кабинете или с послами и сановниками. Днем мы встречаемся, если только меня просят прийти, и я имею на это время. Даже на прогулках я уже не сопровождаю ее. Так что, ваша милость, как я и сказал, Серпина уже какое-то время не может похвастаться тем, что я уделяю ей внимание.

Он тронул поводья и пустил коня шагом. Я осталась стоять на месте, глядя королю в спину. И когда он отъехал, я тихо буркнула:

— У нее остаются ночи.

Государь порывисто обернулся и приподнял брови:

— Вы готовы занять ее место?

Ощутив, как кровь приливает к щекам, зажигая на них жаркое пламя, я поняла, что к такому повороту в разговоре совершенно не готова. Впрочем, король и не ждал ответа. Он усмехнулся и отвернулся. А когда обнаружил, что меня нет рядом, развернул коня и увидел меня там, где оставил.

— Почему вы там стоите?

— Вы не позволяли мне покинуть этого места, Ваше Величество, — ответила я. — Мне не хочется снова злить вас своим неповиновением.

— Вы меня с ума сведете, — пожаловался государь. — Я жду вас, догоняйте.

— Как прикажет мой господин, — повиновалась я, и Аметист приблизился к Бурану.

Кони шли неспешным шагом. Король вновь молчал, а я старалась вообще не думать. Последние размышления привели к ссоре, а я больше не хотела вызывать неудовольствие монарха. Впрочем, обижена я все-таки была, но понимала, что сама виновата во вспышке его гнева. Наверное, я и вправду слишком уверилась в том, что мне позволено больше остальных. Забылась, кто рядом со мной…

Мысли все-таки начали заполнять мою голову. Мне вспомнился ледяной тон и надменный взгляд государя. Нахмурившись, я поджала губы, заставляя себя помнить о словах, сказанных после, но не о той минуте гнева…

— Прибавим, — донесся до меня голос короля. — Темнота уже совсем близко.

Вскинув взгляд, я обнаружила, что очертания окружающего пейзажа стали совсем смазанными, они растворились в сгустившихся сумерках, почти уступившим место наступающей ночи. Лишь дорога оставалась светлеющей лентой. А спустя мгновение обнаружила, что нас нагнали телохранители. Один, объехав Его Величество, теперь скакал впереди, второй расположился позади.

Буран перешел на быструю рысь, а за ним и Аметист. Ускорившийся бег скакунов немного разогнал то мрачное расположение духа, в котором я теперь пребывала. Король, велев ехать быстрей, больше не произнес ни слова, мне тоже было нечего ему сказать. Это была наша первая прогулка, приятное впечатление от которой сменилось горчащим осадком. Я не понимала, что творится в голове короля, он не спрашивал, о чем думаю я.

В конце концов я на себя рассердилась, обозвала впечатлительной девицей с ветром в голове и на этом начала успокаиваться. По крайней мере, больше не прокручивала в голове момент королевского недовольства.

— Шанриз.

Я повернула голову, но уже не смогла разглядеть глаз государя.

— Да, Ваше Величество.

Однако он так и не продолжил, и мне осталось только пожать плечами и коротко вздохнуть. Так в молчании мы доехали до резиденции, а там и до конюшен. Король, отдав конюхам герцогини Бурана, приказал отвести его в родное стойло. После дождался, пока я попрощаюсь с Аметистом, а затем подал руку. Я накрыла его локоть ладонью, и мы направились к дворцу, по-прежнему не произнеся ни слова. Это молчание начало угнетать, несмотря на то, что я вроде бы взяла себя в руки. Я терзалась в догадках, что будет дальше, но заговаривать не спешила. Раз молчит он, то не открою рта и я. И, вздернув подбородок, я скрылась за маской учтивого равнодушия.

До дворца мы не дошли совсем немного. Государь остановился, остановилась и я. Он повернулся ко мне, я развернулась к нему и увидела, что монарх хмурится. Я уже приготовилась выслушать новую отповедь, но он вдруг произнес:

— Не хочу расставаться так. Меня угнетает наша размолвка, но, — голос государя стал едким: — Но смотрю на вас и вижу, что вас совсем не угнетает то, что мы повздорили. Это выводит меня из себя, — совсем уж раздраженно закончил он.

Сказать, что я была изумлена, ничего не сказать. То выговаривает мне, будто я готова предать Камерат, то возмущается, что я послушно храню молчания, не желая досаждать разговорами… И вдруг поняла! Ему было непривычно это молчание. Да, мне следовало бы сейчас скакать вокруг него, пытаясь вернуть доброе расположение духа, чтобы не утерять милости. Или же печально вздыхать, жалобно смотреть и всем своим показывать раскаяние, печаль и страдание из-за размолвки. А вместо этого я молчу и никак не выказываю своего расстройства и желания заслужить прощение.

— Вы ошибаетесь, Ваше Величество, — ответила я. — Я расстроена тем, что прекрасный вечер был испорчен моим машинальным действием, что вызвало ваш гнев.

— Так отчего же вы молчите?

— Так уж я устроена, государь, — ответила я, пожав плечами. — Вы молчите, я терпеливо жду, когда можно будет нарушить молчание. К чему мне мешаться вашим размышлениям? Возможно, в этот момент вас полнят заботы о вашем королевстве, а я уже и так навлекла на себя ваш гнев тем, что позволила своему жеребцу сделать несколько шагов, пока решалась, как ответить на ваш вопрос.

— Поразительно, — хмыкнул монарх, — теперь я еще и должен чувствовать себя виновным в том, что вечер испорчен?

— Разумеется, нет, государь. — Я склонила перед ним голову. — Вина целиком и полностью на мне. Мне не следовало позволять себе расслабляться в вашем присутствии. Это с бароном Гардом я могу оставаться собой, но рядом со мной был мой господин, и мне стоило обдумывать каждое свое слово, шаг и действие. Прошу простить меня великодушно, Ваше Величество, более такого не повторится. Вы – мой государь, я всего лишь одна из ваших подданных, фрейлина герцогини Аританской. И лишь по этой причине я хранила молчание и опасалась вас отвлекать.

Он всплеснул руками, отошел от меня, но порывисто развернулся на каблуках сапог и воскликнул:

— Да что же вы за человек такой, ваша милость?! Как вы это делаете, расскажите мне, я не могу понять!

— Что делаю, Ваше Величество?

— Всё это, — король неопределенно махнул рукой. — Теперь я и вправду думаю, что вспылил впустую и тем самым обидел вас и испортил вечер. Но такого ведь не должно быть, верно? Меня это неимоверно раздражает.

— Да в чем я опять виновата?! — не удержала я ответного восклицания. — Чем прогневала, государь? Чего вы ожидаете от меня? Льстивых речей? Лицемерия? Так вокруг вас этого и без меня в достатке. Ухаживаний? Но разве же вы женщина, Ваше Величество, чтобы виться вокруг вас…

И вот тут я прикусила язык, прекрасно понимая, что превзошла саму себя и выпалила то, чего уж и вовсе даже думать не стоило. Лицо короля закаменело.

— С меня довольно, — отчеканил он. — На мое благоволение можете более не рассчитывать. Доброй ночи.

Государь развернулся и направился прочь чеканящим шагом. Я охнула, надавала себе по губам и хотела устремиться следом, чтобы извиниться и испросить прощения, но сердито насупилась, топнула ногой и осталась там, где стояла. Я смотрела вслед монарху и не двигалась с места. Он вдруг остановился, обернулся и чеканно приказал:

— Ваша милость, ко мне, живо!

Я ощутила, что оскорблена до глубины души. Будто собаку подозвал! И потому повиновалась, но крайне нехотя. Государь отвернулся, скрестил на груди руки и постукивал носком сапога по земле, дожидаясь, когда я соизволю подойти. Наконец, я приблизилась и присела в реверансе. Король бросил на меня сердитый взгляд:

— Я не могу позволить себе оставить даму в одиночестве в темноте, — сухо сказал он, после сам взял мою руку, накрыл ею сгиб своего локтя, и мы помчались к дворцу. Иначе этот стремительный бег было не назвать.

Но, войдя во дворец, государь коротко кивнул мне и удалился, не произнеся ни слова. Я направилась к себе, снедаемая целым сонмом чувств: от возмущения и досады до тревоги и отчаяния. Мне вовсе не хотелось терять наших встреч и прогулок, разговоров и пикировок, доверия, наконец! Но и переломить себя не получалось.

Я даже схватилась за перо, войдя в комнату, чтобы написать, как мне жаль, что я огорчила Его Величество. Но вышло и вовсе уж возмутительное письмо, где я изливала желчь и негодование на то, что меня лишили благоволения за то, что мой конь сделал несколько шагов, в то время, как отравители, лжецы и нарушители одного из главных законов Камерата продолжают пользоваться милостями и живут себе припеваючи. И что если королю нравится слушать льстецов, то нам и вправду лучше больше никогда не встречаться. После этого оглянулась в сторону гардеробной, решив покинуть резиденцию на рассвете. Однако выдохнула, перечитала свое письмо и сожгла его с протяжным вздохом. За моей спиной был мой род, и поступать так, как подумалось, я не имела права.

— Проклятье, — проворчала я.

А потом сделала неожиданное открытие – мне хотелось, чтобы он остановил меня, чтобы заставил вернуться и приказал не покидать пределов его дворца, потому что лишиться меня хуже самой смерти.

— Вконец обезумела, — недовольно произнесла я, а затем расхохоталась.

Вот уж и вправду, будто влюбленная девица… И на этом мой смех оборвался. Мотнув головой, я ударила ладонью по столу и тоном заправского бунтаря воскликнула:

— Ни за что! Ни за что и никогда!

— Ваша милость…

Я порывисто обернулась и увидела Тальму. В руках ее был поднос, на котором лежала роза и записка. Забрав и то, и другое, я, вдохнув аромат свежесрезанного цветка, прочитала записку, и на лице моем расцвела широкая улыбка:

«Я почти ненавижу вас сейчас, ваша милость. Если бы я не понимал, что это навсегда, то непременно задушил бы собственными руками, до того вы меня злите. Но еще больше меня злит, что я не могу выкинуть вас из головы.

Добрых снов, Шанриз.

Ив Стренхетт».