Духи: друзья и враги. Сущности в нашей жизни

Как научиться петь, рисовать и танцевать с помощью духов

Западный человек уверен: чтобы стать искусным в каком-нибудь деле надо учится долго и упорно. Как говорил Ленин: «учиться, учиться и учиться», хотя бы на это ушла вся жизнь. Учеба в понимании западного человека предусматривает работу с формой. О работе с сущностью во время учебы западный человек имеет весьма смутное представление.

Однако, как научиться искусству и можно ли вообще научиться ему? На этот вопрос преподаватель художественного, музыкального или танцевального вуза скажет только одно: штудия, штудия и еще раз штудия. Но так ли всесильна штудия? Вероятно, она совсем бессильна, когда дело касается плохих учеников. Когда голова забита девочками, какие могут быть уроки? Если нет прилежания, а главное, интереса к изучаемому предмету, то ни одна штудия не поможет, хоть ты тресни.

Отсюда понятно, что практически нет «выученных» гениев, научены только посредственности. Гений тем и отличается от посредственности, что в его голове чуть ли не с рождения, а то, и раньше поселилась идея сделаться, скажем, великим композитором. Откуда взялась эта идея в неокрепшем младенце, который и головку то еще не держит? Мы подозреваем, что эта идея спустилась свыше вместе с душой в только-только зарождающийся эмбрион. Тельце плода еще не сформировалось, а в нем уже поселился гений. Добрый гений сидит на правом плече и шепчет в правое ухо гениальные мысли, музыкальные темы и хореографию будущих па.

Мы как-то не отделяем человеческую душу от его талантов, а надо бы. Древние люди так и говорили, что душа сама по себе, а талант, который имеет душа, дается от Бога или от черта, кому как повезет. Вероятно, степень везения связана с кармой и прошлым воплощением субъекта.

Итак, добрый гений сидит на плече так называемого гениального художника или композитора с рождения. Все усилия деятелей искусства сводятся к тому, чтобы слушать гениальные и мудрые советы и вовремя их реализовывать. Понятное дело, что кружение будущего великого человека всячески мешает ему проявлять свою гениальность. То его учат, как ложку держать, то на горшок сажают, когда он того не желает, а у него в этот момент в голове звучит лунная рапсодия. Например, Чайковский в детстве сам пугался этой внутренней музыки и прибегал к своей матери, восклицая: мама, музыка в голове звучит!

Моцарт стал сочинять в столь раннем возрасте, когда еще обычные дети не отучились сосать палец. Все это говорит о том, что гениями не становятся, а гениями рождаются!

Можно человека, конечно, музыке научить, как зайца бить по барабану, но он так и останется на всю жизнь наученным…

Из всего сказанного можно сделать вывод, что люди искусства делятся на две неравные группы: одна, маленькая — чистые гении, другая, большая — чистые подражатели и интерпретаторы. Как и везде, где есть две группы, есть и третья — средняя группа, в которую попали те, у кого проявляется чуть-чуть гениальности и чуть-чуть подражательства. У этих гений только-только присел на краешек плеча, да не удержался и соскочил…

Однако все ли так стабильно и непоколебимо в подлунном мире? Где родился — там и пригодился? Вероятно нет. В этом мире, напротив, все течет, все меняется. Родился человек с одной программой, да его в миру перепрограммировали и живет он с другой программой — обычная вещь. Так и гением можно стать, если этого очень сильно захотеть.

Как же стать гением? Штудия, штудия и еще раз штудия? Так мыслит западный человек и пытается учить детей искусству. Восточный человек так не мыслит. К примеру, в буддистских монастырях совсем иначе обучают искусству, нежели в западных школах. Ученик проходит несколько стадий обучения. Если это будущий музыкант, он осваивает инструменты, прислушивается к ним. Сначала по отдельности каждый инструмент: било, рожок, тибетская труба, барабан, трещотка и прочие. Затем пробует играть на разных инструментах. Но что же при том делает будущий музыкант? Он не просто щиплет струны ситары. Он улавливает с помощью медитации идеальное звучание каждого инструмента. Услышав это идеальное звучание в своей голове, он подбирает к нему звуки реального инструмента.

По мере освоения учеником музыкальной техники исполнения, он, не переставая медитировать, начинает различать не просто отдельные звучащие мелодии, а сложные композиции, которые посещают его по наитию свыше. Таким образом, практика освоения музыкальных инструментов превращается в разновидность религиозной практики, коей она и была раньше, в глубокой древности. В конце концов, музыкант обучается слушать музыку сфер и выражать ее с помощью своего искусства. В этом случае первично слушание музыкальной мелодии, а не бренчание по струнам и удары по клавишам. Как можно догадаться, результат у западных и буддистских музыкантов разный. Вроде бы предназначение западной и восточной музыки разное, хотя на самом деле, музыка служит одному — возвышению духа. А если нет, то зачем нужна такая музыка?

Аналогично буддистскому музыканту, тибетский художник рисует на бумаге или на стене те образы, которые считает живыми, и те, которые, как он верит, реально населяют миры: этот и тот — потусторонний. Как писала Александра Давид Нэель, за спиной тибетского художника она видела божество, которое внимательно следило за работой мастера. Чем больше художник думает об изображаемом объекте, тем больше он проникает в его сущность, тем лучше и ярче отражает его в красках. Таким образом, главное слагаемое художественного успеха — это четкое и ясное видение того, что изображается. Это видение, захватывающее все существо художника, возникает во время медитации. Фактически для восточного человека нет никакой проблемы в том, чтобы перенести мыслимый образ на поверхность. Это происходит как бы само собой, помимо воли художника. В данном случае, описанное Нэель, божество завладевает личностью художника, и само с помощью его руки рисует себя. Отсюда становится ясно, почему на Востоке считается, что божество неотделимо от своего изображения, и почему изображения божеств окружают таким почетом и поклонением, как если бы сами эти божества сошли с Неба на грешную Землю.

Танцы на Востоке воспринимают не как времяпрепровождение, а как религиозное действо. Танцором завладевает сущность Божества, она входит в члены его тела, и он начинает по-особому двигаться, петь, плясать. В конце концов, зрители созерцают вовсе не танцора, а божество или иную сущность, которые выражают себя в танце посредством танцора. Вход Божества в тело и выход из него сам танцор воспринимает в ощущениях, что тело ему не принадлежит, и что им руководит какая-то сущность, которую он сам же и пригласил. Однако, в отличие от западных одержимых плясунов, восточный танцор знает, кому он служит и что это за сущность. Язык танца даже более информативный, чем речь. Каждое движение, каждый жест имеет свой смысл. И сам танцор, и зрители так же легко читают рисунок танца, как западный человек — книгу. Посредством танца Божество, таким образом, общается со своими зрителями и с самим исполнителем, который сам, ей богу, не знает, что он будет танцевать!