Душекрад

Глава десятая, в которой сталь сверкает при луне, а свечи горят днем

— Мда… — Трезорцев читал рапорт, и его острые уши непроизвольно дергались. — Брагинский, вы с ума сошли? Вы хотите, чтобы я вот это отправил в Петербург?

— Это правда, — проговорил Герман негромко. Он и сам понимал, что для официального рапорта это, пожалуй, и впрямь диковато. В бумаге он изложил все события в Залесском, как они были, умолчав лишь о проснувшейся в нем способности к магии. Он понял, что именно эта часть может вызвать очень много вопросов к нему лично.

— Мне плевать, пр-равда это или нет! — Христофор Викентьич с раздражением бросил рапорт на зеленое сукно стола. — Сегодня же пер-репишите! Пишут авантюрные р-романы вместо рапортов! Должно быть сухо и по делу: выявил нигилистку, применил приемы дознания, допросил, узнал то-то и то-то, однако саму осведомительницу упустил ввиду… гм… ввиду нерасторопности охраны Пудовского, вот!

Герман коротко кивнул.

— Я перепишу, — сказал он. Он был жутко раздосадован тем, что настоящее античное приключение, пережитое им на заводе Пудовского, начальство совершенно не впечатлило.

— Толку только ноль от вашей переписки, — пробурчал Трезорцев, барабаня волосатыми пальцами по столу. — Два важнейших объекта упущены — ищи теперь ветра в поле. Филеры, конечно, уже отправились расспросить по окрестностям, не видал ли кто бегающую по лесам голую девицу, но надежда слабая. А уж вампира, понятно, и след простыл. Что мы о нем знаем, кроме имени? Да и то, поди, фальшивое, у этой публики у всех по десятку имен.

— Если позволите, ваше высокоблагородие, я не согласен с тем, что толку ноль, — неожиданно вступился за Германа Рождествин, сидевший тут же на колченогом стуле и, казалось, погруженный в проверку ровности своего маникюра. — Во-первых, у нас есть сведения о причастности к убийству Вяземского революционеров из «Последней воли» и, возможно, из «Черного предела». Во-вторых, у нас есть адрес их конспиративной квартиры. Можно нагрянуть туда с обыском, отловить кого ни есть.

— Адрес? Вы имеете в виду дом Трегубова, о котором эта девица обмолвилась?

— Точно так, — эльф кивнул и сложил руки на груди. — Я уже навел справки, дом не раз фигурировал в агентурных донесениях. Очень может быть, что это действительно место конспиративных встреч.

— Зацепка так себе, — произнес задумчиво ротмистр. — Все вилами на воде. А ну как наврала эта барышня?

— Это легко проверить, — сказал Герман с азартом. — Поручите мне, а я…

— Сидите уж, — Трезорцев поморщился, и его лицо сделалось удивительно похожим на морду собаки, собирающейся чихнуть. — Вы уж проверили. Дали вам простое поручение, а вы устроили чер-рт знает что!

— Но я добыл сведения! — Герману надоело давать себя в обиду. — Я их и снова добуду — вот увидите. Поручите мне — я этот дом наизнанку выверну!

— Выворачивать наизнанку не с чего, — отрезал ротмистр. — Если там кто-то и есть, только вспугнем и опять всех упустим. Вот что, господа. Отправляйтесь завтра и установите возле дома наблюдение. Задача — выявить, кто из известных личностей, связанных с Последней волей, в этот дом захаживает. Материалы на них вам подберут. Особое внимание — не явится ли туда наша с вами барышня либо некто с явными признаками вампиризма. Этих брать сразу и без разговоров, на этот счет получите подкрепление. Вот здесь вы, Брагинский, в самом деле пригодитесь: все-таки, знаете девицу в лицо.

— Благодарю за оценку моих способностей, — Герман с достоинством кивнул. — От всей души постараюсь вас не разочаровать, ваше высокоблагородие.

Дом Трегубова оказался скучным серым зданием на окраине города, возле Преображенских казарм. Герман и Рождествин расположились в пивной, окна которой очень удобно выходили прямо на его парадный подъезд. Эльф имел при себе описания всех известных московских членов Великой воли, на некоторых имелись даже фотографические карточки. Мешал наблюдению только дождь, поливший, едва они сели за стол, но тут уж ничего не поделаешь. Зато тусклое стекло трактирного окна от грязи отмылось.

Чтобы не вызывать излишних подозрений решили, что наблюдать за домом все время будет только кто-нибудь один, другой же в это время демонстративно будет поглядывать в другую сторону, ведя неторопливую беседу. Одеты оба были в видавшие виды студенческие мундиры (Рождествину выдали в Управлении, а у Германа собственный имелся), так что выглядели среди здешней публики вполне по-свойски. Взяли по кружке жидкого пива и приступили.

— Думаете, явится кто-нибудь из этих? — спросил негромко Герман. — Или так целый день и просидим зря?

— В таком режиме я и зря просидеть совсем не против, — беззаботно ответил Рождествин, сделав первый глоток из кружки, но при этом не спуская цепкого взора с подъезда. — Однако, все же, думаю, что скорее не зря.

— Отчего же?

— Христофора Викентьича на такие дела нюх, — произнес эльф и слегка усмехнулся собственному невольному каламбуру. — Его опыту только позавидовать можно.

— Он давно служит? — спросил Герман.

— Да уж лет за двадцать, я полагаю, — сказал поручик. — Это только сколько я знаю.

Герман даже присвистнул.

— И все еще штабс-ротмистр? — спросил он.

— Ну, а что вы хотели? Наша служба известно какая — приходится служить пред очами государя, а государь инородцев… сами знаете. Не жалует.

— А что же вы сами-то такую службу выбрали? — осведомился Герман. Ему интересно было узнать, откуда в Московском жандармском вообще мог взяться эльф. При этом говорить о деле в пивной он не опасался, так гвалт в ней стоял совершенно невообразимый, и невозможно было даже помыслить, чтобы за соседними столиками кто-то мог что-либо в их беседе разобрать.

— Я приехал изучать людей, — сказал он. — В Эльгароне, видите ли, вообще мало что новое можно изучать, это не поощряется. Ну, а уж людей — так и вовсе нужно изучать там, где находится предмет изучения, не так ли? И, конечно, лучше всего их изучить можно, погрузившись в самую гущу жизни. А в Российской империи самая гуща жизни — это, несомненно, государственная служба.

— Но почему же именно Корпус жандармов?

— А я и не с Корпуса начинал. Я, между прочим, служил в Павлоградском гусарском полку и даже имею Георгиевский крест за рейд на Красную переправу. Да только там вышла одна история с одним офицером, не совсем честно игравшим в карты, и из-за этого случайно покинувшим частный дом посредством окна. А он, как назло, был на хорошем счету у командира полка, я же, как инородец, всегда был на плохом счету. В общем, из полка я ушел и не жалею. В жандармах служить интереснее.

— Отчего же?

— Видите ли… не знаю, поймете ли вы… Меня больше всего интересует вопрос о том, как формируется твердый порядок…

— Я и в самом деле не совсем вас понимаю.

— Ну, вот в Эльгароне — твердый порядок, — пояснил эльф со вздохом. — Там ничего не меняется вот уже третью тысячу лет. Даже цвета туник, которые носят Великие дома, установлены много веков назад, и любой, кто хотя бы предложит их изменить, угодит в изгнание или сразу в тюрьму. Но такой порядок в Эльгароне установился очень давно, и теперь уже очень трудно понять детали того, как это произошло. В летописях есть только общие сведения: вторжение нежити, обретение магического дара королевой Мелетен, битва при Антафарензи. Однако детали… а я очень люблю детали… в общем, детали скрыты завесой мрака. Поэтому я приехал изучать вас.

— То есть, вы… вроде шпиона? — осторожно переспросил Герман. Ему было удивительно, что Рождествин так легко об этом говорит.

— Нет, что вы! — эльф махнул рукой. — Шпионов отправляет правительство, чтобы узнать новые сведения о соседях. Наше правительство — если совет Великих домов можно так назвать — не желает знать никаких новых сведений. И в рядовых жителях Эльгарона тоже не поощряет подобный интерес. Если угодно, я здесь нахожусь практически в изгнании. Если до Совета дойдет весть о том, чем я здесь занят, то это изгнание может быть оформлено уже юридически, и я никогда не смогу вернуться домой. Благо, она вряд ли дойдет.

— Значит, вы изучаете людей, потому что думаете, что… мы со временем станем чем-то вроде Эльгарона? И вы хотите понять, как это происходит?

— О, вряд ли ваша империя когда-либо достигнет такой же степени совершенства, — эльф горько усмехнулся. — Но в целом вы правы. Я вижу здесь наше прошлое. И я изучаю наше прошлое.

— Для чего же?

— Чтобы понять, есть ли у нас будущее.

Некоторое время они помолчали — Герман переваривал услышанное. Ему сейчас пришло в голову, что он вообще никогда особенно не думал о будущем. Речь даже не о его личном будущем — о котором он, впрочем, тоже думал не столь усердно, как хотелось бы, к примеру, его батюшке — а о будущем мира в целом.

Это будущее казалось таким определенным. Казалось, усыпи его и разбуди через двести лет, будет то же самое: бессмертный император, поддерживающие его трон княжеские и графские дома, мелкие дворяне внизу служебной лестницы. Так все и будет, разве неясно? Можно приобрести почет и деньги на каком-то новом поприще, например, адвокатском, о котором он сам мечтал, но настоящего влияния и могущества там не достигнешь, потому что его дает магия, а магию дают крепостные. Все просто.

Вот только как же быть с той шпагой, которую он теперь умеет вызывать? А он, конечно же, попробовал ее вызвать еще раз, когда вернулся после всех приключений домой, и у него получилось! Тонкий сияющий луч горел в темной комнате, бросая отсветы на корешки французских романов, разбросанных по столу, и Герман тогда почувствовал, как его пальцы дрожат, а на лице выступает холодный пот. Он поскорее погасил луч, пока его не увидел… кто-то. Матрена в замочную скважину, вампир сквозь окно третьего этажа, кто угодно.

Он чувствовал, что из его пальцев исходит то самое будущее, и оно очень многим не понравится. Он сказал тогда, в черной клетке, что хочет увидеть новый мир. Но что если за этот новый мир ему придется драться? Самому? Еще пару недель назад Герман сказал бы, что не хочет этого, что пошел бы этот новый мир псу под хвост, а с него достаточно того, чтоб было жалование и девочки. Теперь же, после черной клетки, он почему-то не был в этом уверен, хотя и не мог толком понять, что именно в нем изменилось.

Из размышлений его вывела фраза Рождествина:

— Вон, еще один. Не вертите головой, корнет, осторожно взгляните, — с этими слова эльф пододвинул ему фотокарточку. Действительно, худой, как жердь, субъект, перебегавший через улицу к парадному подъезду, был весьма похож на коллежского регистратора Баумверка, на которого в управлении имелось досье. Герман сделал пометку в блокноте — это был уже третий человек, которого они заметили за день.

Герману вдруг пришло на ум: а что если сюда сейчас явится Карасев? А на Карасева, кстати, папка у них тоже имелась. Что он будет делать? Попробует ли предупредить старого друга, зная, что это наверняка сорвет управлению операцию? Вопрос был непростой. В итоге Герман решил, что, пожалуй, сделал бы это, и пусть все летит к черту, а его самого изгоняют из жандармов — не очень-то он и рвался. Впрочем, он бы постарался предупредить так, чтобы не изгнали.

Затем ему подумалось, что предупредить Карасева в любом случае будет нелишне. Если после арестов в доме Трегубова начнется облава по всему городу, то Карасю лучше залечь на дно, благо такой рыбе на дне самое место. Не дай бог встрянет где-нибудь: и сам пропадет, да и про Германа может обмолвиться на допросе.

Мысль эта созрела у Германа, пока он записывал в блокнот наблюдения насчет очередного подозрительно субъекта, направившегося к подъезду. Сведения о доме явно подтвердились.

Назад двинулись, когда совсем стемнело, а дождь перестал. К этому времени было решено, что на те сборища, что происходят в доме нужно внедрить агента. Только сперва выяснить, не внедрили ли его уже коллеги, а то может выйти неловко.

Агент послушает, о чем болтают в четвертом нумере — именно туда, согласно показаниям дворника, отправились все замеченные нигилисты — а потом уж самых разговорчивых можно будет брать. Незаконные собрания, чтение запрещенных нигилистических сочинений и прочее — само по себе преступления. Кто не захочет на каторгу, тому придется рассказывать, что он знает о Наде и Фридрихе.

Все это вкратце объяснял Герману шепотом Рождествин, когда они проходили мимо старого деревянного дома, темного и покосившегося. С крыши еще капала вода, из-под ворот тянуло сыростью и нечистотами.

Впереди, в другом конце узкого переулка показался прохожий. Даже не один, двое. Сперва ничего подозрительного в них не было — тянется кто-нибудь домой из кабака или с поздней работы, но оглянувшись украдкой, Герман заметил какое-то движение и в противоположном конце переулка.

— Тоже приметили? — шепнул Рождествин. — Дело скверное. Чуть замедлите шаг. А как только я скажу «Ап!», кидайтесь влево, к крыльцу, спрячьтесь за ним.

— Да что я вам, барышня, что ли… — возмутился, было, Герман. У него был с собой револьвер — не магический, а обычный, служебный. Он считал, что вполне сможет за себя постоять.

— Делайте, что сказал, — отрезал эльф. — Я старше по званию.

— А ну-ка, скубенты, выворачивайте-ка карманы! — проговорил один секунду спустя один из тех, что шли впереди, хриплым голосом, и в руке у него блеснул в лунном свете нож.

— Нечего с нас брать, товарищи, — произнес эльф, причем голос его принял жалостливую блеющую интонацию.

— Гусь свинье не товарищ, — отрезал скомканный. — А тебя, гнида, я и просто так пришью, без хабара. Вас, легавых, я на полметра под землей вижу. Какого хера вы в нашей пивняческой третесь, а⁈

— Мы совсем не про вашу душу… — начал, было, Герман, но его остановил Рождествин, дернув за рукав. Впрочем, было уже поздно.

— А, значит, и правда, легавые, — удовлетворенно ухмыльнулся скомканный. — А ты, Пыса, еще говорил, что нет, настоящие скубенты. А я ж видал, что у них бумажки какие-то.

— Это лекции… — проговорил эльф.

— Я те щас такую лекцию прочту, что зараз профессором сделаешься, — произнес хриплый, сплюнул на пол и сделал пару шагов в их сторону, выставив нож перед собой.

— Ну, что вы, что вы… — залепетал эльф весьма натурально, — мы сейчас, мы все карманы, сейчас…

Хриплый приблизился еще немного, оказавшись уже шагах в трех от них. А вот то, что произошло в следующую секунду, Герман смог заметить не в полной мере.

Поручик, делавший вид, что лезет во внутренний карман поношенного студенческого мундирчика, выкрикнул громко: «Ап!», снова сверкнула сталь, да еще и полоса ее была куда длиннее, чем у хриплого. До Германа, машинально бросившегося в сторону, не сразу дошло, что поручик каким-то совершенно неведомым образом умудрился спрятать под одеждой нечто вроде кавалерийской шашки, только немного укороченной. Раздался свист, затем отчаянный крик и что-то звякнуло — это на мостовую упал нож нападавшего. Вместе с кистью его руки.

Злоумышленник бухнулся на мостовую и завыл от боли, товарищ его, что был за его спиной, бросился вперед, однако увидев перед собой острие шашки, попятился.

— На колени! — рявкнул подпоручик совершенно отчаянным, командным голосом — куда только девались давешние жалостливые нотки. Противник его затравленно огляделся, кажется, раздумывал, не бухнуться ли на колени в самом деле, но затем передумал и бросился бежать во тьму.

В следующую секунду сзади оглушительно хлопнуло, прямо возле головы эльфа вжикнула пуля, а Герман, успевший достать свой револьвер, трижды выстрелил в сторону, где виднелось облачко порохового дыма. Там кто-то вскрикнул и что-то ударилось о крыльцо. Герман, пригибаясь, побежал туда, но нашел лишь небольшую лужицу крови и брошенный револьвер — преступник скрылся.

Когда он вернулся, то хриплого нашел уже связанным и с туго перетянутой жгутом култей.

— Пойдемте живо, помогите его поднять, — сказал Рождествин. В запачканном кровью мундире и с шашкой он выглядел весьма живописно. Охотно верилось, что он служил в кавалерии.

Они подняли хриплого на ноги и тот издал совершенно чудовищную смесь проклятий, включавшую в себя все мыслимые формы противоестественных сношений.

— Ничего, ничего, парень, — прошипел поручик. — Сейчас жандармский медик с тобой разберется, кровь остановит, а потом другие чины за тебя примутся. Посмотрим, откуда ты такой взялся на нашу голову.

— Слушай, сегодня у меня разговор совсем не для трактира, — проговорил Герман, когда обрадованный его визитом Карасев вновь схватил его за руку и потянул, было, в то же заведение. — Что хочешь со мной делай, в трактир не пойду.

Он вспомнил вчерашних головорезов, увязавшихся за ними из пивной, и дальнейшую кровавую развязку. Не хотелось бы нарваться на таких же, а еще меньше хотелось бы нарваться на какого-нибудь жандармского филера. Он уже один раз рискнул, когда показывал Карасю револьвер в «Счастливой Московии».

— И то правда, — Карась вздохнул и почесал в бороде. — Ну, пойдем не в кабак тогда. Совсем в другое место пойдем. Мне как раз зайти по делу надо.

Карась не обманул. Пройдя пару кварталов по душной, пыльной улице, они свернули в небольшой переулок и вышли к церкви — старинной, должно быть, еще до сопряжения построенной, с высокой колокольней и синими маковками куполов.

— Ты подожди пока тут, — сказал Карась, немного смутившись, когда они вошли в пахнувший воском и ладаном притвор. — Мне с отцом Никитой поговорить надо.

Он двинулся дальше, куда-то в сторону алтаря, а Герман остался возле дверей.

Он редко бывал в церкви. В детстве всегда ходил с родителями по праздникам, но после того, как мать умерла, а отец его вышел в отставку, такие походы прекратились. Кажется, сам отец, не веривший в Бога, считал такие походы только служебной необходимостью: нужно было, чтобы тебя на праздник видели в храме и начальство, и подчиненные. Так было заведено.

Герман и сам не был верующим, в его кругу это было нормально. Все сдавали в гимназии Закон Божий, и все по этому поводу отпускали шуточки, от которых батюшка-преподаватель за бы голову схватился. Впрочем, может и не схватился бы: он Карася Герман знал, что в семинарии будущие батюшки отпускали шуточки еще и поциничнее.

Он побродил, разглядывая тусклые иконы и вдыхая сладковатый свечной дым. Карась что-то задерживался, и Герман стал рассматривать убранство храма.

Над входом была фреска, изображавшая последние дни. Слева был изображен Душекрад: с ехидной улыбкой на алых губах он одной рукой срывал со страждущих, поднявших руки в мольбе людей оковы, а другой надевал на них новые. Это символизировало то, что Душекрад по преданию пообещает людям свободу, но будет она ложной.

Герман знал, что в Священном Писании такого персонажа не было — он появился благодаря тем откровениям, что были дарованы Его Величеству во времена Сопряжения. Можно сказать, что император написал свою версию Апокалипсиса, и именно она теперь считалась каноничной, хотя весте с тем всегда подчеркивалось, что Откровению Иоанна Богослова она ни в чем не противоречит, только уточняет туманные прозрения апостола.

Душекрад сперва будет долго жить среди людей, искушая их, обманывая, завлекая в свои сети, сея раздоры и питаясь их душами. А потом сбросит маску и встанет у престола Антихриста. Некоторые нынче думали, что пророчество о Душекраде на самом деле говорит о вампирах: вот уж кто питается людскими душами, да и в манипулировании им нет равных. Говорили даже, что под личиной какого-нибудь вампира он уже и явился. Н этой почве не раз возникали вампирские погромы, но власти, не желавшие новой войны со Шварцландом, эти погромы пресекали.

Наконец, явился Карась, шумно выдохнул, помотал головой, словно усталая лошадь.

— Тьфу, насилу втолковал ему, — проговорил он с досадой. — Я ему говорю, что перфорированные узы надо ритмичным пением лечить, а он говорит: отец мой не так делал. Не все ли равно, как его отец делал, когда тут наука? А, ладно. Ты чего сказать-то пришел?

— Слушай, Карась, а ты бывал в доме Трегубова? — спросил Герман.

— Пару раз, — Карась подозрительно прищурился. — Там квартира… неважно, чья. А что?

— Не ходи туда в ближайшее время. И вообще, я тебя просил повыяснять насчет этой штуки, но пока не надо, и вообще… не говори пока ни с кем из тамошних.

— Плохо все, да? — уточнил Карась спокойным тоном.

— Есть такое, — Герман кивнул и отвел глаза.

— Это из-за войны? — уточнил Карась.

— Какой еще войны?

— А что, у вас в управлении еще не знают? — Карась выпучил глаза. — Ну, дела! А такой войны, что ночью за городом напали на дачу, где отсиживались пятеро из «Черного предела». Те сперва думали, что жандармы, а потом приметили, что это последневольцы. По одному человеку ухлопали с каждой стороны, теперь война между ними, вот так. Последневольцы говорят, что «Черный предел» революцию предал и убивает своих товарищей. Те в ответ говорят, что видели, как девица из «Последней воли» спит с жандармом. Совсем черте что.

Герман покачал головой, делая вид, что он тут совершенно ни при чем.

— В общем, ты, Карась, в это все пока что не суйся, — Герман взял его за плечо, чтобы придать своим словам убедительности.

— Да ну их всех у свиньям! — Карась махнул рукой и смутился, осознав, что воскликнул чуть громче, чем следовало в храме. Службы сейчас не было, но какая-то старуха в черной вдовьей шали взглянула на него неодобрительно.

— Все у них там не слава богу, — зашептал Карась, оглянувшись в ее сторону. — Вот, эту штуку потеряли, твою. Знаешь, кстати, что говорят? Ты только не смейся. Говорят, жандармы ее себе забрали. А? Есть ведь в этом всем что-то забавное, да?

— А много кто про эту штуку знал? — спросил Герман. Его как-то совсем не забавляло, что он сделался объектом охоты еще и для нигилистов.

— Тех, кто про нее реально что-то знал, боюсь, всех убили, — вздохнул Карась. — Это было несколько человек из разных общин, самые уважаемые. Ходили слухи, что они испытывают нечто грандиозное, что перевернет мир. Один даже своим проболтался, что это вещь, которая даст крестьянам свободу, а нигилистам — силу. Многие были на взводе, готовились брать Зимний дворец. И вдруг — новость о гибели группы. Была паника, несколько человек застрелилось. Теперь никто не знает, что делать, все друг на друга окрысились, на этом фоне выходке последневольцев никто даже не удивился особо.

Герман покачал головой.

— Ты сам-то что делать собираешься? — спросил Карась. — Тебе нужно решить. Или отдать эту штуку…

— Нет, — ответил Герман. — Как я ее отдам? Кому? Ты сам говоришь, там все глотки друг другу вот-вот перегрызут. Нет, с этим подождем. Но если что, ты сможешь передать кому-то? Кому можно доверять?

— Я знаю одного человека… — проговорил Карась с сомнением. — Он, конечно, теперь от дел отошел… Но по крайней мере, уж он… ему можно, верить, да, он во зло эту вещь не использует.

Герман кивнул, и они медленно пошли к выходу.

— Красиво здесь… — проговорил невольно Герман.

— Угу, — по-барсучьи буркнул в ответ Карасев. — Я тоже иной раз, как зайду, думаю, а ну как Бог в самом деле есть, а? Вот ему, должно быть, весело глядеть на то, как мы тут копошимся. Или, наоборот, грустно? Это ведь как посмотреть…