Душекрад

Глава четырнадцатая, в которой идущие на смерть приветствуют

Герман осознал, что он крепко влип. Паскевичи, потомки самого именитого полководца времен Сопряжения, были одним из самых сильных и влиятельных родов в империи. Возглавлял его, правда, не этот задира, а старый князь Павел Иванович, нынешний военный министр, Цезарь же, видимо, был одним из его многочисленных племянников. Но это не отменяло того, что между ним и Германом лежала почти такая же пропасть, как между Германом и крепостным мужиком. Магическая дуэль с таким противником — а дуэли уже двести лет были почти исключительно магическими — не сулила ничего хорошего.

— Господа, господа! — заверещал дискантом дворецкий, подкатываясь к ним. — Прошу прекратить это недоразумение. Мадемуазель будет очень недовольна, не нарушайте вечера! Здесь не место и не время!

— Исчезны! — рыкнул на него горец.

— Но позвольте! — хорохорился евнух. — Я не позволю, правила не позволяют!

— Правила вашего здешнего борделя ничего не стоят, когда задета честь дворянина! — прошипел Паскевич и толкнул египтянина в грудь. — Пшел вон!

— Какого именно, простите, борделя? — раздался за спиной у Цезаря тонкий девичий голос. Тот резко обернулся, за спиной у него стояла хозяйка поместья, сложив руки на груди.

— Пардон, мадемуазель, но здесь задета честь, — произнес он, однако сильно сбавив важности под ее негодующим взглядом. — Видите ли, этот щенок вел себя совершенно непростительно, и нарушал, между прочим, вами же установленные правила… И я имею полное право требовать…

— Ну, так требуйте, — баронесса пожала плечами. — Разве я вам мешаю?

— Так вот, — Паскевич повернулся к Герману, — я требую поединка немедленно, здесь же.

— Ваша светлость, — к нему подскочил какой-то худощавый прилизанный молодой человек, чуть постарше Германа, прямо на ходу натягивая кожаную набедренную повязку, в которой он, видать, тоже, как и Герман, изображал гладиатора. — Ваша светлость, изволите ли видеть, Брагинские — род уже беспоместный. Вам не к лицу, совершенно не к лицу. Это все равно что купца на поединок вызывать, скандал будет.

— Еще одно такое замечание, и вы будете драться со мной следующим, — бросил ему Герман. Он уже окончательно решил, что если залез в бутылку, то надо и пробкой закупоривать. Молодой человек бросил на него взгляд, полный презрения и ничего не ответил.

— Если он беспоместный, это не значит, что я должен сносить от него оскорбления, Плещеев, запомните это, — сказал Паскевич и снова перевел взгляд на Германа. — Так что же?

— Я к вашим услугам, — сказал он. — Поскольку мне, как стороне вызываемой, принадлежит право на выбор оружия, то я выбираю — стреляться на пистолетах.

По окружившей их толпе прокатился ропот. Это было против неписанных правил. Конечно, в далекой древности, когда магии еще не было, дуэли только так и проводились: на пистолетах или на саблях. И никто никогда не издавал никакого дуэльного кодекса, отменявшего древний порядок. Но это считалось чем-то давно забытым и странным, все равно что благородной даме ходить в сарафане и кокошнике.

Паскевич пожевал губу, раздумывая. Соглашаться на условия, которые сводили на нет все его преимущество в магии, было бы для него безумием. Но и не соглашаться на законные условия, выдвинутые оппонентом, да еще и при стольких-то свидетелях, было немыслимо.

— Нет, это слишком вульгарно, — неожиданно заявила фон Аворакш. — Если уж я позволю омрачить вечер в моем доме поединком, то это не будет отвратительная стрельба. Если вы будете биться, то как подобает настоящим дворянам, а не американским пастухам.

Паскевич учтиво ей кивнул и обратил взор на Германа. Теперь ему пришел черед задуматься. Конечно, он мог бы настоять на своем, но что-то такое, мелькнувшее в глазах баронессы, заставило его этого не делать. Кажется, это было нечто, похожее на интерес. Но не был ли это интерес кошки, завидевшей мышку?

— Что же, извольте, — Герман вновь учтиво кивнул. — В таком случае я в качестве оружия выбираю «дворянскую шпагу».

— Брагинский, вы в своем уме⁈ — зашептала ему через плечо, видимо, уже отошедшая от шока Ермолова. — Откуда у вас «дворянская шпага», я же читала ваше личное дело, у вас ни единой души.

— Эм… остатки былой роскоши, — прошептал он в ответ. — Немного силы, накачанной в детстве из последней батюшкиной деревни, сохранилось.

— Перестаньте нести чушь! — она зашептала снова. — Или мне придется драться вместо вас, а это уже будет скандал на весь Корпус.

— Не вздумайте, — резко ответил Герман. — Молчите и не вызывайте его ни в коем случае. Я это делаю для того, чтобы ваше инкогнито не посыпалось.

Ермолова подобному резкому ответу от подчиненного не возмутилась — впрочем, возмущаться было и не к месту. Вместо этого она взяла его руку в свою и легонько сжала.

— Ну, что, вы посовещались с супругой? — спросил Паскевич с усмешкой. — Вот уж чье мнение об условиях дуэли очень важно.

— Я все еще жду от вас ответа, — Герман пожал плечами. — Мои условия я вам предоставил.

— В таком случае, они приняты, — Паскевич кивнул. — Пройдемте. Господа, разойдитесь, пожалуйста. Думаю, вам куда приятнее будет вернуться к прежним занятиям.

Однако вопреки его реплике, к прежним занятиям почти никто не вернулся. Еще бы: поединок не каждый день увидишь, а для оргии еще вся ночь впереди, хоть и короткая, июньская. Толпа однако расступилась, пропустив Германа и Паскевича на боковую аллею, приведшую к лужайке, используемой, должно быть, обычно для игры в крокет.

Здесь горский князь вместе с Плещеевым принялись расчищать площадку, помогал им всклокоченный, одетый в испачканную тогу «сенатор», вызвавшийся быть Германовым секундантом.

— По сигналу оружие к бою и сходитесь, — объявил торжественно Плещеев и достал белоснежный платок. Герман положил на землю свою сеть и трезубец, встал напротив Паскевича, тот смотрел на противника напряженно и оценивающе, сжимая и разжимая кулаки. Наконец, Плещеев церемонным жестом подбросил платок, и едва тот коснулся земли, как между пальцами Паскевича появилась переливающаяся всеми цветами шпага.

Герман тоже свел пальцы и призвал сияющий луч, вот только у Паскевича он вышел длиннее на пару пальцев. Хищно улыбнувшись, тот стал приближаться к Герману, но не прямиком, а немного боком, словно охотник, который обходит дичь.

Герман принял защитную позицию. Фехтовать его немного учил в детстве отец, но фехтование на бесплотных лучах — совсем не то же самое, что на тяжелых тренировочных рапирах.

Паскевич хищно вытянул острие своей шпаги вперед. Герман отлично понимал, что на стороне неповоротливого князя опыт в обращении с магией, а также почти безграничная сила. Его же козырь — это ловкость и быстрота. Навязать ему обмен ударами, загонять его, заставить устать. Эх, куда лучше бы дело пошло с обычными шпагами, которые чего-то весят. С этой же штукой противник нескоро устанет.

Делать было нечего, и Герман, приблизившись, попробовал осторожно атаковать. Небольшой разведывательный тычок едва не стоил ему жизни: Паскевич ловким приемом поймал его на противоходе, и острие его шпаги прошло всего в полувершке от головы Германа.

Он тут же отскочил назад, выставив шпагу перед собой. Нет, с наскока тут было не подобраться.

Следующим атаковал уже Паскевич. Сияющее острие его шпаги едва не ткнулось Герману в живот, лишь природная ловкость позволила ему вовремя уйти с траектории удара, однако ее не хватило на то, чтобы достать противника ответным выпадом.

Следующие несколько минут превратились в череду сплошных уколов, взмахов, пируэтов, прыжков. Герман отбивался достойно, благо молниеносной реакцией Паскевич не обладал. Он потел, хмурился, бурчал под нос ругательства, но достать верткого противника не мог. Однако и каждая попытка Германа атаковать встречала уверенный отпор. Более опытному фехтовальщику достаточно было порой лишь слегка пошевелить кистью, не перегружая свое обрюзгшее тело, чтобы отвести удар сияющего клинка.

При столкновении шпаг на траву сыпались голубоватые искры. Лучи казались бесплотными, но стоило им столкнуться, как они тут же превращались в твердые клинки, которыми можно было попытаться продавить соперника. Герман попробовал это сделать, однако встретило мощный отпор, и сам едва не потерял равновесие. Силищу с виду заплывший жиром Паскевич демонстрировал недюжинную.

Несколько минут спустя, Герман осознал, что дело тут нечисто. Слишком легко двигался толстяк, слишком проворно свистела в его руке шпага. Это была магия — не иначе. «Северный ветер» — так называлось заклинание, дарующее проворство, и всякий князь, конечно, имел к нему доступ. Собственно, для этого и князем было быть необязательно, это вторая ступень, даже не баронская.

Формально это не нарушало условий дуэли. Никакого оружия, кроме дворянской шпаги, Паскевич не применял. Нельзя было закричать, чтобы остановили бой — это было бы признанием поражения.

И вместе с тем, Герман чувствовал, что уставать-то понемногу начинает уже он. А вот соперник его, хотя и обливался потом, и дышал уже тяжело, а вот проворства на удивление не утрачивал и инициативы не упускал. Пару раз опалесцирующее острие шпаги едва не проткнуло Германа насквозь, а один раз пронеслось над самой головой, так что он даже почувствовал противный запах опаленных волос.

Еще сильнее настораживало то, что в пальцах, держащих шпагу, он стал ощущать тянущую боль, словно в перетруженной мышце. Это было странно: он не мог так устать за такое короткое время, даже если бы в его руках была настоящая шпага, а не бесплотный луч. И тем не менее, рука его медленно, но верно наливалась свинцовой тяжестью. Похоже, шпага пила из него силы. И он не знал, сколько сумеет еще продержаться.

Еще один удар, еще, еще. Теперь Герман уже почти не думал о нападении, сосредоточившись лишь на том, чтобы не пропустить смертельный укол. Противник же его выглядел так, словно начинает входить во вкус. На красном лице его появилась злорадная гримаса.

— Сдавайтесь… молодой человек, — проговорил он с азартом. — Дело ваше дрянь, а так… хоть цел уйдете…

— Благодарю покорно! — Герман отразил очередной укол и чуть отвел руку в сторону, чтобы дать ей немного отдохнуть. — Не нуждаюсь… в вашем сочувствии.

На секунду он встретился глазами с Ермоловой стоявшей в первом ряду. На ее лице была написана безумная надежда, смешанная со страхом. Обычная уверенность в себе покинула майора — она стояла бледная и нервно теребила пальцами подол туники, словно гимназистка на экзамене. Рядом с ней стояла баронесса — тоже бледная, но по другой причине. На ее губах играла улыбка, с которой всамделишная римлянка могла бы наблюдать за гладиаторским боем.

Замешкавшись всего на секунду, глядя на эту улыбку, Герман едва не пропустил очередной удар. Шпага прошла в каком-нибудь дюйме от его лица, он отшатнулся, поскользнулся на влажной от вечерней росы траве, грохнулся на землю, перекувырнулся, ушел от очередного тычка шпаги, оставившего в земле дымящуюся дыру, вскочил на ноги, и только после этого обнаружил, что его шпага, мигнув несколько раз, исчезла.

Герман почувствовал, как покрывается холодным потом.

— А ведь говорил я тебе, барин, не лезь ты в это во все, лучше бы, право слово, фефелу эту в кусты бы оттащил, может, она со связями какими, — проговорил где-то в отдалении сердобольный голос Внутреннего Дворецкого. «Фефела» кстати, тоже стояла тут же, в первом ряду. За время дуэли она пару раз посылала Герману воздушный поцелуй.

Несколько судорожных движений успевшими наполовину онеметь пальцами никак не исправили положение. Сила покинула его, оставив один на один с разозленным соперником.

— Что, силенок не хватило? — произнес то с ухмылкой. — А нечего было портить вечер тем, кто выше тебя. А ну, на колени тварь!

С этими словами он взмахнул шпагой, и она, немного удлинившись, пронеслась прямо над головой Германа, едва не задев его волосы. Он пригнулся, но на колени, все-таки, не пал, а ушел в кувырок, надеясь достать князя и ударить ногами. Это, впрочем, был уже жест отчаяния, никаких шансов завершить поединок чем-либо, кроме собственной смерти или позора, у него не осталось.

Ударить, впрочем, не вышло, князь с легкостью увернулся и нанес удар, который обжег Герману плечо. От острой боли тот вскрикнул, кинулся в сторону, как вдруг почувствовал под своей рукой какой-то канат… нет, это была сеть. Та самая тяжелая сеть ретиария, которую он бросил на землю в начале поединка. Раздумывать было некогда: Герман схватил сеть и запустил ею в Паскевича.

Тот попытался ее отбросить, однако вместо этого запутался, заметался, размахивая шпагой и с трудом держась на ногах. Усиленная магией ловкость теперь сыграла с князем злую шутку: он совершенно потерял контроль над своим телом и вопил, размахивая руками, словно пойманная в клетку крыса. В одном месте шпага прожгла сетку, поляну окутал дурно пахнущий дым от горелой пеньки, но освободиться это князю не помогло.

Герман вскочил на ноги и что было силы пнул барахтающегося в сети князя ногой. Тот грузно повалился на траву, запрокинув вверх ноги. Белая тога его задралась, и ввиду отсутствия под ней панталон, взору собравшимся предстало все, что под ней обреталось.

Паскевич неуклюже попытался встать, но Герман отправил его на землю новым пинком. Он почувствовал, как пальцы, все еще тяжелые, вновь наливаются силой. Несколько движений щепотью, и в них снова вспыхнул луч, упершийся князю в грудь. По толпе пронесся взволнованный шепот, послышались выкрики. Кто-то из дам требовал немедленно прекратить, пара мужских голосов, напротив, выражали одобрение.

— Это нарушение! — рявкнул горец. — Нельзя! Он поднял оружие. Это бесчестье!

— Еще одного слово о бесчестьи, — проговорил Герман, вытирая кровь со щеки. — И вы будете драться со мной следующим. Назовите ваше имя!

Горец налился кровью, но молчал.

— А я дуэльный кодекс знаю не хуже вашего, — продолжал Герман. — В кодексе сказано, что любая из сторон может использовать для защиты элементы своего костюма, в каковом она явилась на место дуэли, если только костюм не представляет собой кирасу или иную броню. Трезубец и сеть — это элементы моего костюма, маскарадного. Никто здесь не скажет, что это не так.

— Браво, — произнесла баронесса со сдержанной улыбкой. — На этом я полагаю поединок оконченным.

— Но позвольте! — воскликнул, с трудом поднимаясь с земли, Паскевич. — Я имею право требовать немедленного продолжения!

— А я, как хозяйка дома, имею право выставить вас вон, — спокойно ответила фон Аворакш. — Думаю, будет лучше, если мы оба не станем злоупотреблять нашими правами.

— Вам не потребуется злоупотреблять вашими, — прошипел Князь, потирая колено. — Потому что я покидаю ваш дом немедленно, и ноги моей больше здесь не будет. А вас… на вас я найду управу, госпожа сводня.

— Еще одно слово, и вы покинете мой дом быстрее, чем рассчитываете, — ответила баронесса голосом, в котором было что-то от рассерженной кошки, готовой выпустить когти. Герман смотрел на нее завороженно. В ярости она была еще красивее, и толпа, кажется, тоже не сводила с нее глаз. Сама же она явно наслаждалась такой реакцией толпы.

Паскевич в самом деле не произнес больше ни одного слова, а направился к воротам, возле которых стояли в ряд кареты. Следом за ним отправились Плещеев с горцем.

— Что ж, кажется, вы герой вечера, — произнесла баронесса, обернувшись к Герману. — Пойдемте, похоже, нам будет, о чем поговорить.

— Это может быть ловушкой, — прошептала ему оказавшаяся за его спиной Ермолова.

— А может быть, и нет, — сказала с усмешкой баронесса, которая, вроде бы, не должна была этой реплики услышать, но вот ведь, услышала. — Пока не попробуете, не узнаете, господин корнет.