Душекрад

Глава четвертая, в которой предателя настигает кара

Бегал злодей отменно, и где только так наловчился! Герман, почти каждый вечер бегавший вокруг дома, дабы сохранить форму, быстро понял, что за этим молодчиком, пожалуй, не угонится. Как назло, из двух городовых, дежуривших в тот момент в коридоре, один был сбит с ног и ударился головой о стену, другой же оказался седым усатым толстяком, которого хватило на то, чтобы гаркнуть: «Хватай его, робяты!», тем его помощь и ограничилась.

Лакей беспрепятственно сбежал по лестнице вниз и кинулся влево, по аллее, а Герман — за ним. Затем беглец свернул на какую-то малозаметную тропинку, проломился через кусты сирени, перебежал через какой-то декоративный мосток, за которым, кажется, княжеский парк переходил уже в лес, и побежал, виляя между деревьями и норовя скрыться из виду. Герман понял, что начинает задыхаться и долго такого темпа не выдержит. Где-то позади него слышалось хриплое дыхание и приглушенные ругательства, кто-то еще из полицейских бросился за лакеем, но надежды на них было мало. Если Герман его не догонит, то он уйдет.

То, что он сделал в следующую секунду, было жестом полнейшего отчаяния. Одним движением Герман рванул из кармана странный револьвер направил его в удаляющуюся спину беглеца и нажал на спусковой крючок. Он был абсолютно уверен, что ничего не случилось. И ошибся.

Едва он нажал на спуск, из дула револьвера ударил яркий зеленый луч и впился в темя беглеца всего за секунду до того, как тот уже скрылся бы за дубовым стволом. Тот отчаянно вскрикнул, схватился за голову, рухнул на колени, затем пригнул голову к земле и громко застонал, словно раненный. Герман в три прыжка преодолел отделявшее его от лакея расстояние, схватил его за ворот ливреи, тряхнул, но тот повис в его руках, тихо скуля.

«А что если помрет?» — промелькнула у него в голове паническая мысль. Дело вышло бы очень скверное. Пожалуй, в таком случае утаить шило в мешке не удалось бы, пришлось бы рассказывать и о таинственном пистолете, и о вечере в доме чиновника Румянова… много, в общем, пришлось бы рассказывать.

Однако молодой лакей, кажется, умирать пока не собирался. Его лицо скривилось, губы дрожали, голова то и дело моталась из стороны в сторону, но на предсмертную агонию это не походило — во всяком случае, на дилетантский взгляд Германа. Больше он был похож на человека, которого поразил резкий и сильный приступ головной боли.

За спиной у Германа послышалось сопение и топот сапог, а затем на поляну вылетели трое запыхавшихся городовых и бросились к лежащему на земле лакею.

— Эй, осторожнее! — прикрикнул на них Герман. — Ему плохо. Давайте, берем и несем его в дом.

Городовые и не подумали не слушаться странного человека в штатском, двое из них взяли обмякшего стонущего лакея за ноги, Герман и третий городовой подхватили под плечи, и в таком-то видели доставили в гостиную по соседству с кабинетом, где лежал покойник.

— Что это было, Брагинский? — осведомился ротмистр, едва задержанного уложили на диван. — Куда он бежал? Почему вы за ним погнались?

— Он странно себя вел, — ответил Герман. — Похоже, мы чем-то его напугали. Впрочем, сейчас, наверное, сам все расскажет.

Возле задержанного принялся хлопотать доктор. Он попросил холодной воды, сделал из полотенца компресс, померял пульс, послушал дыхание, заглянул в глаза.

— Что-то странное, — пробормотал он. — Не апоплексический ли удар? Впрочем, у такого молодца да в такие годы… Ты, голубчик, говорить можешь?

— Могу… — простонал лакей. — Но не чувствую… почему не чувствую?..

— Чего ты не чувствуешь, сахарный мой? Ручек? Ножек? Черт, в самом деле на удар смахивает.

— Я господина своего не чувствую, — проговорил лакей с полным отчаянием в голосе. — Совсем не чувствую.

— Ну, голубчик мой, это нормально, — проворковал доктор. — Господин твой преставился, наследник пока что не объявлен, так что конечно ты его не чувству…

— Нет! — возопил вдруг слуга, попытавшись присесть и странно вращая глазами. — Не именно князя! Я совсем господина не чувствую! Так раньше никогда… Как будто у меня его нет… это… так нельзя! Я не хочу!

Он дернулся, порываясь вскочить, но цепкие пальцы городовых его удержали.

— Ну-ну, голубчик, не волнуйся, все хорошо, — заговорил доктор, это пройдет, сейчас мы к тебе батюшку вызовем, батюшка тебя посмотрит.

С этими словами он сделал жест Трезорцеву и Герману подойти к окну, за ними заинтересованно последовали двое чиновников из сыскной полиции.

— Странное дело, — проговорил доктор вполголоса. — Похоже на то, что произошел самопроизвольный разрыв духовной связи. Либо же она сильно ослабла.

— То есть… он больше не крепостной? — уточнил ротмистр.

— Да, кажется, так, — доктор слегка покачал головой. — То есть, как будто выбегал этот молодой человек из дома еще будучи крепостным, а принесли его сюда уже… хм… признаться, это по вашей части, по юридической, кем становятся крепостные, если связь разорвана?

— Дворовых обычно в мещане записывают, — проговорил Трезорцев, думая, кажется, о чем-то другом. — Сельских — в вольные хлебопашцы. Но это очень редко бывает. Что могло спровоцировать?

— Да что ж я вам, оракул греческий? — доктор развел руками. — Я о таких случаях в медицинской печати не читал, знаете же, об этаком писать не принято. Вообще все, что касается связи крепостных с хозяевами, это… ну, сами понимаете… тонкая материя. Кому попало знать не полагается. Однако очевидно, что нечто произошло прямо во время погони…

— Что вы с ним сделали, Брагинский? — Трезорцев вдруг резко повернулся и уставился на Германа.

— Я… ничего, — Герман постарался, чтобы его удивление выглядело как можно натуральнее. — Я бежал за ним следом, немного отстал, затем он… треснулся головой о дерево. И вот…

— Такое может быть от удара головой? — ротмистр перевел взгляд на доктора.

— Бог знает… — протянул тот. — Спонтанный разрыв связи с хозяином — это дело такое… малоизученное. Тут надо с духовным целителем поговорить, они больше в этом понимают.

— Поговорим, — Трезорцев кивнул. — Вы, Брагинский, записывайте, не отвлекайтесь.

— Это кара мне! — вдруг снова застонал лакей. — Кара мне, за предательство! Я его предал… предал… боже…

Он захныкал, закрыв лицо ладонями.

— Кого это ты предал? — спросил Трезорцев, тут же развернувшись, насторожившись, словно гончий пес. — Давай-ка, брат, поподробнее.

— Хозяина я предал… она говорит, посмотри бумаги… перепиши мне… говорит, в люди тебя выведу… обеспечу… а я на нее смотрю, думаю: мне и обеспечения не надо, только дай глаза твои видеть… околдовала она меня, как есть околдовала… и я ей все переносил, что в доме делается, да какие распоряжения есть от господина… а она вона что сделала… на мне этого грех…

— Да кто она-то? — строго прикрикнул Трезорцев. — Ты говори толком!

— Баронесса фон Аворакш, вот кто.

— Фон Аворакш? — переспросил ротмистр.

— Да… фон Аворакш, Агнесса Карловна… баронесса.

— Фамилия, кажется, венгерская? — спросил он с сомнением, взглянув на Рождествина.

— Похоже на то, — ответил поручик.

— Так и есть, Агнесса Карловна, — вставил доктор. — Я ее знаю, она здесь живет, поблизости, верстах в десяти.

— Ты понял, да? — обратился Трезорцев к эльфу, и при этом у него, кажется, даже пальцы задрожали. — Из Венгрии она, стало быть…

Тут даже и Герман все отлично понял. Чего непонятного? Во время Войны Сопряжения, пока еще не был установлен должный контроль за маныческими порталами, в наш мир проникло много всего такого, чего в нем быть не должно. И одними из первых в него проникли вампиры, бежавшие от преследования эльфами, которые, было, почти их истребили.

Большинство из них вскоре осело по ту сторону Черного моря, и никто даже ахнуть не успел, как на месте целых областей, принадлежавших ранее Австрии и Турции, выросло государство Шварцланд, все руководство и знать в котором были вампирами. Такое развитие событий сперва повергло правителей окружающих стран в ужас, против Шварцланда был объявлен настоящий крестовый поход (который, впрочем, так не называли, чтобы не обижать участвующую в походе Турцию). Однако одолеть вампиров силой оружия не удалось, разве что остановить их продвижение.

После этого Шварцланд попытались задушить торговой блокадой, а когда и из этого ничего не вышло, смирились. К нынешнему времени вампиры уже не только имели во всех великих державах свои посольства, но и получили ограниченное право пересекать границы и селиться, например, в Российской империи, хотя за такими приезжими, конечно, хорошенько приглядывали. Любой дворянин с венгерской или румынской фамилией нынче почти наверняка являлся вампиром. Вот поэтому-то Трезорцев и сделал такую стойку, едва услышал фамилию.

— Что именно ты переписывал? — спросил он строго.

— Не помню… — лакей схватился за голову. — Ничего сейчас не помню… Потом… Но это из-за меня… Из-за меня его убили… Не прощу…

— Так, все ясно, этого под стражу, а что до баронессы… надо бы к ней наведаться. Говорите, доктор, рядом здесь? Завтра надо бы… так, а пока что продолжаем осмотр, а вы, Брагинский, записывайте.

Назад ехали в той же пролетке, взяв с собой поручика Рождественского. Стояла тихая, ясная ночь. На облучке пролетки покачивался фонарь. Втроем на сидении было тесновато, но кое-как разместились, благо толщиной никто из жандармов не отличался. Первое время Трезорцев был мрачен, барабанил пальцами по дверце, затем достал трубку и закурил. Зрелище курящего псоглавца показалось Герману чрезвычайно комичным, но он старался сдерживать улыбку. То же самое, похоже, испытывал и эльф.

— Ну, что могу сказать, — заговорил, наконец, ротмистр. — Брагинский — молодец. Ловко вычислил этого ливрейного… нда, только что же с ним случилось-то, пока бежал? Неужто случайность? Одно другого страннее… Ладно, это пока в сторону. В общем, предлагаю я вам, Герман, вот что. Вы куда там прошение подавали? В Департамент просвещения?

— Э… да, — проговорил Герман, решив не уточнять, что он-то прошения вовсе никуда не подавал.

— Ну, что это за работа для способного сыщика? — Трезорцев, кажется, поморщился, но под шерстью было не очень заметно. — Да и скучно. А у нас вот, сами видите, не заскучаешь. Каждый день кровожадных вампиров и таинственных убийств я вам, конечно, не обещаю. Чаще приходится заниматься проверкой всяких дурацких слухов, которые оказываются — ну, надо же! — дурацкими слухами. Однако всяко лучше, чем надсматривать за профессорами и разгонять студенческие сходки. И жалование выше: у нас девяносто пять рублей против восьмидесяти пяти в Просвещении. Одним словом, оформляйтесь-ка в наше отделение, что скажете?

— Почту за честь, — ответил Герман.

— Ну, значит, этот вопрос мы решили. Пока оформитесь письмоводителем, других вакансий нет, но, если дальше будете работать с таким рвением, как сегодня, года не пройдет, как выйдете в столоначальники, получите чин поприличнее и все у вас пойдет. Так, теперь, что дальше… Рождественский, бумаги князя разобрали?

— Так точно, — кивнул эльф. — В столе найдены разные хозяйственные книги, счета, но самое главное — завещание, полностью по всей форме составленное и заверенное. Вот, я даже копию сделал.

— Молодец, хвалю! — Трезорцев взял из рук поручика листок и стал читать. — Так… «Деревню Милованово со всеми крестьянскими дворами и угодьями передать бывшей актрисе Марии Федуловой (по сцене Арктуровой) и ее детям»… «Село Калинино со всеми крестьянскими дворами и угодьями передать танцовщице Декруази и ее детям»… «село Никифорово со всеми крестьянскими дворами и угодьями передать вдове графа Курбатова Надежде и ее младшему сыну Алексею, рожденному по смерти графа»… хм… что тут скажешь: покойный жил и жить давал другим. Всех, с кем спал, решил обеспечить. Похвально. Так, а это что… «село Залесское со всеми крестьянскими дворами и угодьями передать купцу первой гильдии Пудовскому»…

— Неужто и с купцом первой гильдии у покойного что-то было? — Герман усмехнулся.

— Вряд ли… — проговорил про себя Трезорцев, задумавшись. — Пудовский, Пудовский, где-то я эту фамилию слышал. В сводке, что ли, попадалась? Вот что, Брагинский, раз вы согласились у нас служить, вот вам и первое поручение. Завтра заглянете в архив, поднимите там все, что найдете по Пудовскому и сделаете для меня справочку.

Ну, а вы, Рождествин завтра съездите к этой нашей таинственной баронессе и порасспросите ее. Во-первых, убедитесь, точно ли она вампирша, а то всякое бывает. Может, какой-нибудь потомок тамошнего рода, который триста лет тут живет и вампиров не видал никогда. Во-вторых, выясните, где она была прошлой ночью, только не вздумайте выложить, что у нас этакий козырь против нее. Парня этого мы будем держать в камере, чтобы, не дай бог, ее не предупредил.

— Христофор Викентьич, а поручите лучше это дело мне, — сказал Брагинский, которому страшно интересно было взглянуть на вампиршу, тем более, что альтернативой было — просидеть весь день в архиве, а быть может — и не один. — Я с дамами очень хорошо общий язык нахожу. Останетесь довольны.

Сидевший на противоположном краю эльф смерил выскочку высокомерным взглядом.

— Сидите в архиве, господин письмоводитель, — усмехнулся он. — Ваш опыт по нахождению общего языка с вашей правой рукой здесь будет совершенно бесполезен.

От подобного заявления Герман чуть не вывалился из пролетки, так как привстал на сиденье и хотел уже было доходчиво объяснить поручику, куда он сейчас засунет его уши после того, как отрежет, но тут сидевший между спорщиками Трезорцев громко рявкнул:

— Цыц! Рождествин, еще одна реплика в подобном стиле, и вы у меня поедете охранять железную дорогу за Полярный круг, ясно вам? Распустил вас его высокородие. Извинитесь немедленно!

— Приношу извинения, господин письмоводитель, — произнес эльф кислым тоном. — Был неправ.

— Ладно, а что касается вас, Брагинский, то учтите, что приказы не обсуждаются. Я принял решение, потому что имел для этого основания. Что за манера спорить? Здесь вам не университет со всякими этими диспутами. Здесь государственная служба. А язык, или что вы там еще находите с дамами, это, пожалуйста, в неслужебное время. Не разочаровывайте меня.

До Германа вдруг дошло, что собакоголовый ротмистр чувствует себя очень неуверенно в новой должности, и оттого-то, должно быть, на всех и кидается.

— Так, а еще что-то интересного в бумагах нашли, Рождествин?

— Самое интересное — вот, — произнес эльф и протянул ему лист бумаги.

Герман, наклонившись, увидел на листе надпись: «12 маскарад предупредить».

— И что это значит? — Трезорцев хмыкнул.

— Пока не установлено. Однако ясно, что надпись сделана за считанные минуты до смерти. Похоже, покойному это было важно. Опять же, слово какое перспективное: предупредить. Кого-то хотел князь предупредить, но не успел… И как-то это связано с маскарадом. По словам прислуги, маскарады покойник проводил не раз. Может быть, на ближайшем из них кого-то предупредить хотел, не привлекая внимания.

— Хм… это важное… — ротмистр потер длинную собачью переносицу. — Еще что-нибудь?

— Договоры, счета, долговые расписки, — проговорил эльф. — Похоже, дела у его светлости шли так себе. Должен он был всем вокруг, кстати, баронессе фон Аворакш в том числе. Кстати, сойдет за мотив.

— Хреновый мотив, — рыкнул Трезорцев. — Должников не убивают, из них долги выбивают. Но проверить эту баронессу все равно стоит. Чего это она шпионила за покойным?

— Например, покойный не хотел долг отдавать, — Рождествин пожал плечами. — А наследники, как она думает, будут посговорчивее.

— Бывает, конечно, и такое, — проговорил задумчиво, Трезорцев. — Вот вы ей и займитесь, вас учить не надо. А вы, Брагинский, разъясните мне этого Пудовского. Чует мое сердце, что с ним дело может быть тоже нечисто.

— Я спросить хотел, — начал Герман. — А чего он так расстроился, что без хозяина остался, ну, лакей этот? Подумаешь, будет теперь мещанин, даже лучше.

— Вы, Брагинский, опиум когда-нибудь курили? — спросил эльф с видом утонченного знатока.

— Бог миловал, — ответил Герман неприязненно. Он обращался, собственно, к Трезорцеву, а от поручика снисходительных лекций не ждал.

— Так вот, если б курили, а потом бы бросили, то знали бы — приблизительно, конечно — что испытывает крепостной, оставшийся без барина, — наставительно произнес Рождествин с тем же снобским выражением. — Им очень приятно чувствовать узы, а еще приятнее делается, когда господин черпает силу. Тут у них просто… не знаю, как описать. Если вы когда-нибудь получали наслаждение с опытнейшей по этой части женщиной, то все равно не знаете, насколько это приятно, но можете хотя бы в общих чертах…

— Вы так говорите, словно сами были крепостным.

— А может быть, и был? — эльф усмехнулся. — Не крепостным, конечно, в Эльгароне нет крепостных…

— А есть рабы, — жестко прибавил Герман.

— Положим, рабы, — спокойно согласился Рождествин. — Не все ли равно, каким словом это называть, если суть одна и та же? В общем, эльфы живут уже тысячи лет в тех обстоятельствах, в которых человечество пребывает всего пару веков. Так что да, мы разбираемся в том, как и что здесь устроено. А устроено чрезвычайно мудро. Простое рабство плохо своей односторонностью. Раб только дает, господин только берет, ничего не давая взамен. Это вызывает чрезвычайное напряжение, которое рано или поздно прорывается, и в итоге господин с удивлением обнаруживает себя насаженным на вилы. Если же рабское положение приносит рабу больше удовольствия, чем свобода, то такое положение вещей может продолжаться тысячи лет. Что мы и наблюдаем на примере моего прекрасного Эльгарона.

— Если он столь прекрасен, что же вы его покинули?

— Я вам как-нибудь расскажу. Это целая история, — эльф усмехнулся, но выглядел при этом отчего-то уязвленным. Разговор на этом прекратился, и дальше до самой Москвы молчали.