Душекрад

Глава третья, в которой манкирование служебными обязанностями вознаграждается

В Московское жандармское управление, находившееся в обширном лабиринте из нескольких зданий на Мясницкой, Герман приехал чуть не целым часом раньше положенного срока, и не прогадал. Сидевшая при входе девица поискала отметку о нем в бумагах, не нашла, затем поискала еще раз, сходила за каким-то пожилым офицером, назвавшим девицу фефелой и растяпой. Тот еще раз уточнил, для чего Герман явился, и ответил, что Канцелярия испытаниями не занимается, кандидатов испытывают сами департаменты. А что в повестке указано явиться в Канцелярию — так это ошибка, должно быть.

Пришлось углубиться во дворы, поплутать по ним, найти, наконец, нужный вход, объяснить там юному подпоручику с тонкими усиками еще раз, зачем он явился, чтобы от него узнать, что испытание пройдет в департаменте кадров, до которого снова нужно добираться на своих двоих через целый квартал. Ничего удивительного: Корпус жандармов был большой разветвленной структурой, занимавшейся и подавлением революционных брожений, и охраной железных дорог, и контрразведкой, и наблюдением за тем, как применяется магия, и бог знает, чем еще.

Оказавшись уже в третьей приемной, Герман даже не удивился, когда ему заявили, что поскольку кандидат в письмоводители должен, главным образом, уметь хорошо писать и составлять бумаги, то проверять его должны, все-таки, в Канцелярии, и если там его одобрят, то тогда уж он пусть и является.

Весь этот анабасис занял у Германа более часа, на испытание он, по большому счету, уж опоздал, в строгом темном сюртуке на майском солнце было жарко, а бегая туда-сюда по двору Управления, он вспотел и запыхался, а главное зол был уже до последней степени. Твердо решил: если уж и в этот раз не добьется толку, плюнет да уйдет. Что он, мальчик им дался, что ли?

— Что я вам, мальчик дался, что ли⁈ — услышал он, подойдя к дверям Канцелярии, грозный голос с какими-то нечеловеческими рыкающими интонациями. — Мне срочно ехать, это государственное дело! Какого черта, где протоколист⁈

— Вы, Христофор Викентьич, успокойтесь! — ворковал слегка дрожащий голос уже знакомой Герману девицы. — Вы сядьте, посидите, мы сейчас протоколиста найдем. У нас все в разъездах, вы же понимаете, там допросы, здесь встречи, все государственные дела…

— А у меня что, не государственное? — рявкнул все тот же голос. — Я что, протоколиста ищу, чтоб в кабак с ним ехать⁈ У меня дело первейшей важности, а вы тут мне какую-то канитель развели! Небось, барону фон Корену не так бы вы отвечали, а раз я… а я, значит, для вас никто, собака в мундире! Да я сейчас начальству вашему…

В этот момент Герман решил, что подслушивать дальше под дверями, пожалуй, неучтиво, и, постучавшись, приоткрыл дверь. Он рассчитывал на то, что неизвестный рассерженный господин станет его союзником против бардака, творящегося в управлении.

Но войдя внутрь он обнаружил в знакомой уже приемной нависшего над столом девицы офицера в мундире жандармского штабс-ротмистра, высокого и широкоплечего, вот только голова его… Герман даже на секунду отшатнулся: голова штабс-ротмистра была собачья или даже скорее гиенья. Настоящий кинокефал, сиречь псоглавец, или, как сами они себя называют, гнолл. Из всех странных народов, с которыми человечество повстречалось после Сопряжения, гноллы были самым удаленным и необщительным. Пожалуй, на всю Российскую империю их не набралось бы и сотни (при том, что гномов, к примеру, в одной только Москве имелись тысячи). И надо же — один из них служит по жандармской части. Его-то, должно быть, батюшка и видал — едва ли сыщется второй такой же.

— Позволите? — спросил Герман, щелкнув каблуками.

— Это еще кто? — гавкнул штабс-ротмистр. — Сотрудник? Почему в штатском?

— Новый письмоводитель, — защебетала девица, — прибыл вот для испытания, да все никак не найдет свой департаменты. Вы что сюда опять явились? Вам к какому часу назначено?

Герман только раскрыл рот, чтобы возмутиться тем, что его снова хотят выпроводить, но штабс-ротмистр не дал ему и слова сказать, а только схватил за рукав.

— Вот и отлично! Я-то его и испытаю! — с этими словами он потащил опешившего Германа к дверям.

— Мой поклон Сергею Семеновичу, — бросил он в дверях через плечо девице, также не успевшей ничего возразить.

Во дворе ротмистра ждала пролетка с кучером, и едва они уселись, как тот тут же тронул и выехал на Мясницкую, повернув в сторону Садового.

— Карандаш, блокнот имеется? — спросил псоглавец, взглянув на Германа. По-русски он говорил на удивление чисто, несмотря на свою собачью пасть, разве что взрыкивал время от времени, но примерно такие же взрыкивания можно было услышать от многих офицеров, выслужившихся из нижних чинов.

Герман достал все необходимое из кармана сюртука.

— Отлично, — ротмистр кивнул и почесал нос. Пальцы у него были человеческие, только излишне волосатые. — Как протокол вести, тоже осведомлены?

Герман кивнул и стал сыпать цитатами о том, какие сведения должны содержаться в протоколе.

— Ну, ладно, ладно, — ротмистр замахал руками. — Верю. Значит, раз вы теперь за сотрудника, хоть и не в штате пока, но кого попало тоже не приглашают… как звать-то вас?

— Брагинский, Герман Сергеевич, — Герман с достоинством кивнул.

— Из дворян, стало быть? — уточнил ротмистр. — А я Трезорцев, Христофор Викентьич. На всякий случай — все шутки насчет своей фамилии я слышал еще в приюте для солдатских детей, где, собственно, ее и получил, так что вам, Герман Сергеевич, шутить их не советую.

Герман, услышав фамилию, действительно едва не улыбнулся, но вовремя понял, что Трезорцеву это, пожалуй, не понравится.

— Вот и ладно, — продолжил ротмистр. — Являюсь я временно исполняющим должность начальника отделения внешних воздействий в Департаменте контроля магии. Исполняю я должность временно, в связи с тем, что прежний начальник, барон фон Корен, от должности отставлен для проведения расследования. И долго не засижусь — таким, как я, в такие выси взлетать не положено. Так что скоро либо барон вернется, либо на его место назначат другого, а я стану снова столоначальником.

В голосе ротмистра прозвучала явная досада, хоть он и старался говорить ровно, бесстрастно.

— Департамент маленький, отделение еще меньше, — продолжил он. — Работы в Москве мало. Но вот сегодня работа нас с вами ждет, и работа, чую, серьезная. Прямо в своем кабинете убит бывший сенатор Вяземский, Константин Гаврилович.

— А почему вас вызвали? — Герман решил проявить компетентность. — Ведь убийство — дело сыскной полиции, а не Корпуса жандармов. Положим, сенатор — человек важный, но ваше отделение…

— Вот то-то и оно, — Трезорцев покачал покрытой шерстью головой. — Не знаю я, почему меня вызвали. Но раз вызвали, значит, дело связано с магией, причем с инородческой. Вы ведь дворянин. По части магии смыслите, стало быть?

— Никак нет, — ответил Герман, решивший пока держаться по-военному. — С детства как-то не довелось.

— Из беспоместных, значит, — Трезорцев кивнул. Кажется, в нем слегка поубавилось к Брагинскому враждебности. — Что ж, даже если б вы в ней и разбирались, это вряд ли бы вам сильно помогло на нашей службе. Той магией, что творят люди, занимается Отделение внутренних воздействий. Там служат люди не нам с вами чета, сплошь голубая кровь, потому что… ну, сами понимаете. Там нужен тонкий подход. «Главное при проведении следствия не выйти на самих себя!» — он криво усмехнулся. У нас попроще.

Герман кивнул. «Внутренние воздействия» — это магия, которую творят исключительно аристократы. Подобные преступления могут иметь такой эффект и затрагивать такие персоны, что никто ни за что не позовет расследовать их Христофора Викентьича с его собачьим носом, каким бы опытным сыщиком он ни был.

Вообще, конечно, надо было признать, что несмотря на все разговоры, особенно вошедшие в моду в последнее время, о равенстве и естественных правах, со времен Сопряжения дистанция между людьми, пожалуй, лишь выросла.

Когда двести лет назад Черная Орда захватила и сожгла все Черноземье и подбиралась уж к Москве, и когда к Его Величеству явился — по слухам — сам Господь или его ангел, чтобы помочь ее остановить, и даровал ему магию, казалось совершенно естественным, что делиться этой магией он должен с теми, кто близ него, и кому он доверяет. Так-то и вышло, что магией теперь в России владеют дворяне, а подпитывают их — ну, кто ж еще! — их же крепостные.

И хотя Черная Орда давно уж миру не угрожает, так теперь и останется, и будет, вероятно, во веки веков. Одни будут повелевать громами, низвергать на землю скалы и жить по сто лет. Другие будут простираться пред господами ниц, тяжело трудиться и умирать лет в сорок от истощения, в том числе, магического. А между первыми и вторыми будет тонкий слой таких, как Герман: ни то, ни сё, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан. Разорившиеся дворяне, мелкие чиновники, купцы, мещане, поповичи, инородцы. И будут они пытаться тоже возвыситься посредством государевой службы, получить собственных крестьян и обрести магическую силу. Но тут, как говорится, много званных, да мало избранных. Шерстистому Христофору Викентьичу точно не светит, это он прав, что не обольщается. Вот у Германа было бы шансов куда как побольше, будь у него правильные знакомства в сферах. Вот только где ж их возьмешь…

В обширное поместье князя Вяземского они въехали, протрясшись по скверной дороге не меньше часа.Еще на подъезде разбитое шоссе, все в колдобинах, вдруг, точно по волшебству преобразилось в отличную ровную дорогу, прямую и удобную. Впрочем, вероятно, и в самом деле по волшебству: князь мог себе позволить и прямое магическое воздействие, выровнять дорогу и уплотнить под ней подушку прямо силою мысли.

Дальше ехали ухоженным английским парком, проехали аллею с мраморными скульптурами — судя по всему изображавшими весь род Вяземских со времен еще до сопряжения, и, наконец, подъехали к парадному крыльцу помпезного дворца с колоннами и лепным вензелем на фронтоне, возле которого уже стояло несколько явно казенных экипажей.

У основания мраморной лестницы их встретил толстенький, но на удивление проворный низкорослый человечек в расшитой золотом ливрее — должно быть, камердинер. На красном лице его виднелись следы недавних слез. Ну, это неудивительно: смерть хозяина, известно, по крепостным всегда бьет очень сильно.

— Пожалуйте, пожалуйте, господин, — проворковал он каким-то блеющим голоском. — Там ваши коллеги в кабинете собрались, все ждут. Позвольте я провожу.

Обращался он, надо сказать, к Герману, так как, видимо, принял его за главного.

— Ведите прямо туда, — прорычал Трезорцев. — А это письмоводитель, он со мной.

Камердинер осознал свою оплошность, несколько раз поклонился и бросился вверх по лестнице. Герман с достоинством двинулся за ним следом, стараясь на шаг отстать от Трезорцева — тому, видать, будет приятно, если иерархию будет видно.

Герман о князе слышал не раз: в газетах нередко описывались пышные балы в его городском палаццо, на которые собирался цвет московского общества. Еще роскошнее были маскарады, проводимые в его загородном поместье — видимо, этом самом. О каких-то других достижениях Вяземского Герман не слыхал, а сенатская его должность, как говорят, была просто синекурой, и он едва ли появлялся в присутствии даже и раз в месяц.

Дом кишел полицейскими, но по большей части это были обычные городовые и агенты из сыскной в штатском. А голубом жандармском мундире был только один, и он, на удивление Германа, оказался также нечеловеком — эльфом. Высокорослый, со светлыми волосами до плеч, должно быть, отращенными, чтобы скрыть острые уши. Впрочем, характерную эльфийскую угловатость черт лица скрыть было гораздо труднее. Голубой мундир поручика сидел на нем, как влитой, сапоги, похоже, были пошиты на заказ из дорогой кожи, может быть, даже гномьей работы.

— Ваше высокоблагородие, — кивнул он почтительно Трезорцеву. — Место оцеплено, фотограф вызван, все по науке. Сыскные немного наследили, но нестрашно.

— Вы тут откуда взялись, Рождествин? — спросил ротмистр.

— Наблюдал за поместьем по распоряжению барона, — отчеканил тот. — Его высокородие прислал меня сюда, сказал, что князь просил, чтобы в его поместье присутствовал жандармский офицер — «на всякий случай».

— Как интересно… и похоже, что «всякий случай» наступил, не так ли?

— Похоже на то, — эльф с достоинством кивнул.

— Где же вы в ту пору были?

— Вел наблюдение за подозрительной группой мастеровых, в которых заподозрил причастность к заговорщицкой деятельности, так как до того они вели непозволительные разговоры с дворовыми людьми князя.

— И где же вы вели за ними наблюдение? — в голосе Трезорцева послышался плохо скрываемый скепсис.

— В кабаке, — поручик пожал плечами. — А где же еще было наблюдать, коли они туда отправились?

— Прямо вот так, в мундире? — ротмистр взялся за золоченую пуговицу с гербом. — Так себе, должно быть, вышло наблюдать.

— Никак нет, — эльф стоял, вытянувшись в струнку, но, кажется, совсем начальства не боялся. — Наблюдение вел в мещанском платье. В мундир — это я уж переоделся, когда меня в господский дом вызвали. Ну, когда уж все случилось.

— Хорошенькие дела… — пророкотал Трезорцев. — Выходит, я теперь по вашей милости должен по начальству доложить, что в поместье был отправлен мой же сотрудник, и он прошляпил убийство?..

Поручик пожал плечами, давая понять, что он человек (вернее, эльф) слишком маленький, чтобы задумываться над такими политическими вопросами.

— Ладно, — буркнул ротмистр, оглянувшись на Германа. — Об этом потом. Зачем меня вызвали?

— Так вампир поработал, — эльф развел руками. — А вампиры — в нашей компетенции. Я как увидел, сразу велел вам курьера отправить.

— Ладно, ладно, посмотрим, что за вампир, — пробурчал себе под нос ротмистр и направился по коридору дальше, а вслед за ним последовали и эльф с Германом.

Камердинер, не переставая то и дело всхлипывать, привел их в просторный кабинет, все стены которого были заняты шкафами красного дерева, сверху донизу уставленными книгами, большая часть которых была в кожаных или сафьяновых переплетах. Герман про себя отметил, что расставлены они были очень красиво, то есть некто при их расстановке ориентировался явно не на их содержание, а на цвет и фактуру обложки. Смахивало на то, что читал владелец кабинета крайне редко, иначе неизбежно разрознил бы всю это красоту.

В библиотеке толпилось несколько человек в мундирах, переговаривавшихся между собой и куривших, один даже с трубкой. Было также несколько лакеев в ливреях и молоденькая горничная с покрасневшим от слез лицом. Ближе к окну сидел в бархатном кресле грузный господин с полными губами и листал книгу. А возле окна, уронив голову на стол с бумагами и слегка заляпав их кровью, покоился на стуле сам хозяин поместья, невысокого роста мужчина в тонком халате с пышными черными бакенбардами, слегка тронутыми сединой.

— О, и доктор уже здесь, — проговорил Трезорцев, войдя в комнату и осмотрев мизансцену.

— Здравствуйте, здравствуйте, мой дорогой, — произнес грузный господин, отложив книгу на резной столик, поднявшись из кресла и причмокнув губами, словно встал из-за обеденного стола. — Ну, конечно же, я уж здесь, родной мой, как лист перед травой. Как здоровьечко ваше? Сердечко не пошаливает? Вы, помнится, жаловаться изволили.

— Благодарю, в порядке, — сухо кивнул Трезорцев. — Вы что здесь нашли? Точно ли вампир?

— Точно, точно, мой золотой, не отвертитесь. Ваш он, господин Вяземский, его светлость. Как есть, ваш.

— Что же у него, следы клыков?

— Точно так-с, — доложил доктор и сделал пару шагов к столу. — Вот извольте, что мы тут видим?

Он стал показывать на трупе, не касаясь его рукой в кожаной перчатке.

— На шейке у нас две характерных раны, глубина стандартная, личико у господина Вяземского крайне бледное, хотя слуги показывают, что при жизни покойник страдал полнокровием.

— Это сымитировать можно, — уши Трезорцева раздраженно дрогнули.

— Точно так-с, — проворковал доктор, — но вы, драгоценный мой, вот сюда-то посмотрите. Да осторожнее, вы чуть не наступили.

Трезорцев вздрогнул, остановил ногу, которой уж собирался сделать шаг, и взглянул вниз, а вслед за ним — и Герман. Вокруг стола покойного был насыпал ровным полукругом какой-то серый порошок, похожий на сигарный пепел.

— Это барьерчик магический, — пояснил доктор. — Я такой и раньше видал, да вот и господин Рождествин мне пояснил, он в магии поболее моего понимает. Сейчас он, конечно, уже осыпался, так как господин Вяземский его поддерживать уже не может. Однако на момент его смерти барьерчик, вероятно, был активен. И вот кто-то появляется внутри этого самого барьерчика. Кто на такое способен? Простой человек не пройдет. Маг? Ну, я не знаю, какой силы должен быть маг, чтобы с княжеским барьером совладать. А вот вампир — вы не хуже меня знаете, мой дорогой — может себя дематериализовать и в другую точечку мгновенно перенести, этак — оп-ля! На небольшое расстояние, конечно, но тут на большое и не требовалось. Материализовался этот господин — может быть, впрочем, и госпожа — прямо за спиной у его светлости, ну и, не говоря худого слова зубками-то его и того. А уж как он зубки-то вонзил, жертва уж парализована, сопротивляться не может…

Он осекся, заметив проявляемое Трезорцевым раздражение. Тот явно не нуждался в лекции о том, как убивают вампиры.

— Откуда ж он только здесь взялся… — проворчал ротмистр себе под нос.

— Ну, откуда взялся — это уж ваше дело, голубчик, — резонно заметил доктор, это уж по вашей части. — Так что, как видите, дело тут ясное, и оно совершенно точно по вашей части.

— Вижу уж, — огрызнулся ротмистр. — Брагинский, вы протоколируете?

— Точно так, — кивнул Герман, который на самом деле ни единого слова пока не записал, хотя и делал вид, а занят был больше наблюдением за тем, как ведут себя люди в комнате. В то время, как Трезорцев и доктор увлеклись своим разговором, а эльф равнодушно листал взятую с полки книгу в алом сафьяновом переплете, один из лакеев, статный молодец с тонкими усиками, явно прислушивался к разговору двух официальных лиц куда пристальнее, чем это приличествует слуге. Едва только зашла речь о вампирах, он сперва побледнел, словно сам был вампиром, затем вытянул шею к беседующим совсем уж неприличным образом, а теперь бочком-бочком отступал к дверям библиотеки.

— Э, барин, да тут дело нечисто, — услужливо подсказал Внутренний Дворецкий, которому сам бог велел хорошо разбираться в поведении лакеев.

Герман, впрочем, и без него догадался, так что стал, в свою очередь, тоже осторожно смещаться к дверям, надеясь поймать лакея за рукав, вытащить на авансцену и заставить разъяснить, что сие означает. Однако тот, заметив интерес к своей персоне со стороны Германа, вдруг с места бросился бежать по коридору со всех ног, оттолкнув городового и задев этажерку с огромной вазой, тут же разбившейся вдребезги.

— А ну стой, стрелять буду! — рявкнул Герман и рванулся за ним, перемахнув через упавшую этажерку. Стрелять ему, впрочем, было не из чего. Приходилось рассчитывать только на быстроту.