Душекрад

Глава тринадцатая, в которой Герман производит фурор

Карета заехала за Германом ровно в девять вечера, когда поздние июньские сумерки еще только начинали опускаться на город. Он сбежал по лестнице, хоронясь, словно вор, и изо всех сил стараясь не попасться на глаза Матрене, потому что если бы она увидела его в подобном виде, то разговоров достало бы на целый год. Пожалуй, он произвел бы фурор прямо здесь, не дожидаясь прибытия на маскарад, и даже затмив в воображении кухарки давешнюю историю с Верой Сосновской. На следующий день вся улица знала бы, что студент Брагинский сошел с ума, вообразил себя чертом и бегал по дому голышом с вилами в руках. Стоит ли говорить, что римскую историю Матрена не изучала?

Однако же кухарка в этот час была чем-то занята, и Герману удалось проскочить незамеченным. На крыльцо он тоже вышел только после того, как убедился, что не станет посмешищем для всей улицы, а затем быстро юркнул в приоткрытую дверцу кареты.

Там его уже ждала майор Ермолова, облаченная в черно-золотую тунику с волосами, взбитыми в локоны и уложенными в сложную высокую прическу, напоминающую кокошник. Подол туники не доходил ей и до колен, и она постоянно норовила потянуть его ниже. Сидеть напротив Германа в таком положении ей явно было неловко, но она старалась не подавать виду.

— Мы должны успеть к самому началу, к съезду гостей, — сообщила она. — Вот карта поместья, мне удалось достать, ознакомьтесь. Во время маскарада мы будем перемещаться по парку, кланяться, вести непринужденные разговоры с гостями. Присматривайтесь — не ведет ли кто-то себя подозрительно, нет ли у кого оружия. Оно может быть замаскировано под бутафорское — будьте внимательнее. Сразу же сообщайте мне, если приметите что-то, я же буду держать в курсе вас. Нам лучше не разлучаться — по крайней мере, надолго. Вероятно, будут подавать спиртное — не пейте много. Можно взять бокал шампанского и тянуть его по возможности дольше.

Далее она стала показывать, какие сигналы подавать в случае необходимости. Вот этот жест значит «предельное внимание», вот этот — «необходимо срочно поговорить», этот — «приготовиться к схватке», и так далее. Все их надлежало запомнить, и Ермолова не успокоилась, пока Герман не повторил их все по несколько раз.

К тому моменту, как карета остановилась, Герман успел устать от ее инструкций, но едва открылась дверца, как все они едва не вылетели у него из головы. Уже стемнело, и перед ним была аллея, освещенная факелами, некоторые из которых горели в руках у мраморных статуй или лакеев, наряженных полуголыми античными рабами. Прямо в воздухе между кронами деревьев то и дело проплывали глиняные плошки с разноцветным пламенем: зеленым, синим, пурпурным.

Людей было немного, но одеты все были экстравагантнее некуда. Дамы щеголяли в туниках, из которых надетая на майоре была в самом деле одной из самых скромных. Одна же, изображавшая рабыню-варварку, и вовсе была одета лишь в набедренную повязку и какой-то лоскут, с трудом прикрывающий крупную грудь.

Из мужчин некоторые, особенно те, кто постарше, были облачены в разноцветные тоги, оставлявшие, однако, открытыми ноги в сандалиях, что тоже было отчасти скандально. Но вот один молодой человек, немного постарше Германа, изображал сатира: пристроил длинную козлиную бородку, торчащие уши, но главное — каким-то образом, совершенно преобразил свои ноги в козлиные. Была ли это магия или просто искусно сшитый костюм, понять было трудно, но дамы, кажется, проявляли к козлоногому недвусмысленное внимание.

— Пойдемте, нечего глазеть, — шепнула Ермолова и взяла своего провожатого под руку.

Подскочившему дворецкому — наряженному кем-то вроде египетского евнуха — она церемонным жестом протянула записку Урусовой вместе с ее приглашением. Тот прочел, бросил на гостей оценивающий взгляд, ничего подозрительного, видимо, в них не обнаружил и сделал приглашающий жест.

Но едва они двинулись под руку дальше, как тот же дворецкий подскочил и погрозил им толстым, похожим на сосиску пальцем.

— Ни-ни-ни! — проговорил он. — Второе главное правило, разве вам не сообщили? Пришедшие вместе развлекаются по отдельности. Оставьте вашего кавалера, мадам. Он будет в надежных руках, несомненно.

Евнух хихикнул тонким голоском. Герману ужасно хотелось спросить, что же тогда за первое главное правило, а главное, сколько их всего, но он не стал. С Ермоловой они решили по возможности вести себя, как ни в чем не бывало.

Доселе Герману доводилось бывать лишь на публичных маскарадах, даваемых в Нескучном саду по случаю праздников, куда каждый мог явиться по трехрублевому билету. Но то, что происходило здесь, отличалось от них в той же мере, в какой торжественный обед у предводителя дворянства по случаю государева тезоименитства отличается от трапезы в трактире.

От здешней роскоши кружилась голова, и непонятно было, куда смотреть: не то на летающие плошки с пламенем, не то на вальяжно плавающих в мелком пруду разноцветных рыб, не то на низкие столы, изысканно сервированные чашами с вином и закусками, не то на вышколенных слуг, снующих тут и там, и в то же время умудряющихся оставаться почти что невидимками.

Но умом Герман понимал: больше всего внимания следует уделять гостям. Где-то там, среди них притаилась опасность. Не явится ли сюда под чужим именем его старая знакомая, Надя? Или, быть может, ее хахаль-вампир, которого он видал только со спины? Или, все-таки, майор права, и настоящая опасность исходит не от гостей, а от хозяйки?

— Первый раз здесь, молодой человек? — услышал он возле своего уха низкий мужской голос с покровительственной интонацией.

Герман обернулся и увидел высокого дородного мужчину с сединой в волосах, одетого римским сенатором, в тоге и со свитком в руке. Герман неуверенно кивнул ему.

— Не тушуйтесь, будьте поразвязнее, они это любят, — сенатор хлопнул Германа о обнаженному плечу. — Самое сладкое, конечно, не сейчас еще будет, покуда еще гости съедутся, покуда все выпьют… А вам-то, поди, уж не терпится? Эх, где моя молодость…

Он причмокнул алыми полными губами.

— Я ведь в лейб-кирасирах служил в молодости, — продолжил его собеседник. — Тоже кое-чего повидал да поиспытал. Балов-то уж точно повидал всяких, но таких, какие баронесса устраивает, все-таки, не было. Тогда, во-первых, и нравы были построже, это ведь в нынешнее время все как-то разболталось… Однако же и тогда, знаете ли, случались препикантные события. Если угодно, я расскажу. Однажды, к примеру, нашего эскадрона поручик Васильчиков вознамерился непременно, знаете ли, овладеть княгиней Загряжской, а это, между прочим, была дама строгих правил, даже по тогдашним временам, так он что выдумал…

Герман слушал историю падения княгиня Загряжской в бездну разврата вполуха, поглядывая по сторонам, блюдя заветы Ермоловой. Ничего подозрительного как будто вокруг не наблюдалось. Впрочем, съезд гостей был еще в самом разгаре и новые и новые пары появлялись в воротах, чтобы сразу же разделиться.

— Когда же именно все обычно начинается? — спросил он, едва в рассказе сенатора возникла пауза.

— Это уж как решит баронесса, — сенатор развел руками. — Но обычно она является около полуночи. О, ее явление — это всегда целая мистерия, вы будете в восторге!

Осматриваясь по сторонам, Герман заметил, что с него не сводит глаз пожилая, чрезвычайно полная дама с тремя подбородками, наряд которой должен был, вероятно, изображать достопочтенную римскую матрону, вот только Герман сильно сомневался, что римские матроны носили туники с таким рискованным вырезом на груди, в особенности, если грудь их была не в лучшей форме.

Взгляд дамы, как ему показалось, выражал неодобрение. С некоторым волнением он подумал: не знакомая ли какая-нибудь? Может быть, кто-то из многочисленных тетушек? Парочка из них были замужем за довольно знатными господами, которых и на таком аристократическом вечере можно встретить. Вот уж вышел бы конфуз, да и операция сорваться может.

Впрочем, едва ли кто-то из тетушек мог бы узнать его в этой маске, закрывавшей почти все лицо. Однако же она смотрела на него с явным интересом: может быть, просто залюбовалась? Что ж, в этом греха большого нет. Он картинно выпятил мускулы на животе, слегка поиграл ими, чем, кажется, произвел на почтенную матрону некоторое впечатление. Во всяком случае, когда Герман двинулся за сенатором следом к столу, где стояли чаши с вином, лежал виноград, оливки и сыр, матрона двинулась за ними, явно не желая упускать Германа из вида.

— А не бывает ли на этих маскарадах у баронессы каких-нибудь эксцессов? — спросил Герман сенатора по дороге. — Ну, там, вдруг кто из гостей перебрал вина и устроил историю.

Ему хотелось узнать, не убивали ли кого-нибудь прежде. Если баронесса на это способна, то наверняка ей и не впервой.

— О, молодой человек, ну, вы же сами понимаете, какие здесь люди! — всплеснул он руками. — Высший свет, сливки со сливок! Я здесь седьмой уж раз, люблю, грешный человек, потешится, однако же всегда все было чинно, благородно, в высшей степени аристократично. Все ведут себя учтиво, пьют в меру, главное правило никто не нарушает. Все знают, куда пришли, и не желают портить ни себе, ни другим развлечение.

— Главное правило? — переспросил Герман.

— Вы, кажется, совсем ничего о здешних законах не знаете, — сенатор наставительно поднял палец вверх. — Неужто даже и главное правило вам никто не сообщил?

— Признаться, сообщали, да я позабыл, — проговорил Герман с неловким видом. — Столько было мороки со сборами, да и по службе забегался.

— Главное правило, — сенатор важно приосанился, — гласит следующее: «Первый выбор вечера — священен. А после развлекайся, как вздумается».

Герман хотел, было, уточнить, что сие означает, но не решился. Представляться совсем уж несведущим было не к лицу.

— А вы пользуетесь успехом, а! — толкнул сенатор Германа в бок и прищелкнул языком. — Не теряйтесь, этакому молодцу, как вы, надо ловить момент! В таких местах ведь не долго и карьеру сделать! Очень небезвыгодные здесь бывают знакомства для карьеры. Вы по какой части служите? Впрочем, нет, нет, не говорите, это я уж забылся, здесь про это нельзя, полнейшее инкогнито!

Он сделал шутливый жест, будто запирает рот на замок, а ключ выбрасывает.

— Однако же, как она на вас смотрит? А? А? — он хохотнул. Замок явно оказался ненадежным. — Так и ждет, видать, выхода баронессы.

— А баронесса сама участвует? — спросил Герман.

— О, что вы! Баронесса загадочна и неприступна, она как полководец: стоит над схваткой и командует. Иной раз, конечно, на ком-то и ее взор останавливается. При мне она увела в беседку одного гусарского майора, и много бы я отдал, чтобы оказаться на его месте. Верьте, снял бы свой орден Владимира из петлицы и ему бы отдал. Баронесса — она стоит ордена.

— Настолько она красива?

— Вы еще так молоды, — сенатор поцокал языком. — Тут, видите ли, дело не в красоте. Хотя она и красива, словно ангел. Темный ангел, надо сказать. Но красавиц много, а баронесса — одна. Она — тайна. Она — женственность. Она — истинная Клеопатра.

— Я много наслышан о темном обаянии вампиров, — проговорил Герман, припомнив, с каким придыханием Женя рассказывала о мужских качествах ее знакомого из «Черного предела».

— О, не приписывайте это одному лишь вампиризму, это слишком вульгарно, — сенатор слегка взмахнул рукой. — Баронесса такова сама по себе.

Он хотел что-то еще прибавить к этому, но тут над садом раздался низкий звук, словно разом взыграли сотни труб. Нечто подобное, должно быть, слышали жители Иерихона прежде, чем стены города рассыпались в прах.

По толпе прокатился взволнованный гул. Секунду спустя Герман увидел, как воды пруда расступаются, и из них медленно поднимается на тонких ножках черная платформа размером с письменный стол. Еще мгновение и на этой платформе сгустилась тьма, и прямо из этой тьмы возникла бледная темноволосая дама. Нет, даже, пожалуй, барышня — очень юная, почти девочка на вид, с выражением лица капризного и жестокого ребенка.

Одета она была в черную тунику, почти такую же, как у Ермоловой, только значительно длиннее. Кажется, общие здешние законы были для нее не писаны. Пояс на тунике был алым, и подчеркивал ее идеальную талию самым волнующим образом. Вообще, фигура барышни, как она вырисовывалась под черной шелковой тканью, была выше всяких похвал: длинные ноги, тонкая талия, волнующая округлость бедер. Герман смотрел на нее, не отрывая глаз. Ее длинные прямые волосы были распущены — тоже в отличие от прочих дам, явившихся с высокими прическами.

На землю Германа вернул пойманный им взгляд майора Ермоловой, стоявшей по другую сторону пруда, и сделанный ею жест «предельное внимание». Герман кивнул ей в ответ. Начальница была права — явно начиналось главное.

Между тем баронесса не двигалась, лишь слегка поворачивая голову. Ее глаза словно не смотрели ни на кого конкретно, а лишь — в пространство. Это были глаза сомнамбулы.

— Почему здесь так светло? — проговорила она, почти прошептала, но шепот ее, разнесенный, должно быть, магией, был прекрасно слышен Герману, стоявшему в задних рядах толпы.

Едва она это проговорила, как летающие огненные плошки начали одна за другой гаснуть, а некоторые из лакеев потушили факелы.

— Вот так лучше, — она кивнула и сделала шаг вперед. Герман подумал, что сейчас она плюхнется в воду, однако же баронесса просто стала спускаться к мраморной балюстраде по невидимой лестнице, словно просто шла по воздуху. По толпе пронесся стон восхищения.

— Благодарю вас всех за то, что почтили мое жилище визитом сегодня, — произнесла она, встав миниатюрными ножками на балюстраду. — Вы знаете, каждый, кто войдет сюда, найдет здесь то, что ищет. Желаю каждому из вас обрести искомое. Ну, а теперь… вы, конечно же, ждете этого слова…

Ее голос чуть дрогнул, она сделала театральную паузу, несколько сотен человек, казалось, слушали ее затаив дыхание.

— Ночь! — воскликнула она, тряхнув фантастической красоты волосами и убрав со лба непослушную прядку.

В следующее мгновение половина из оставшихся плавать в воздухе светильников погасла, и в толпе началось шевеление, а вслед за ним тишина взорвалась многоголосым гомоном.

— Первый выбор!

— Первый выбор!

— Первый выбор!

— Нет, это мой!

— Но позвольте!

— Первый выбор!

— Не мешайте, дайте пройти!

— Первый выбор!

— Первый выбор!

— Первый выбор! — услышал Герман уже совсем рядом с собой, а его плечо, свободное от наплечника накрыли пухлые короткие пальцы. Он повернулся и увидел рядом с собой сияющее улыбкой из-под алой полумаски лицо давешней матроны.

— Я ваша первая выбравшая сегодня, — провозгласила она торжественно. — Пойдемте, мой рыцарь. Мне уже не терпится…

— Но позвольте… — проговорил Герман, растерянно оглядевшись. — У меня, видите ли, некоторые дела…

— Ваши дела подождут, — она причмокнула влажными алыми губами. — Вы знаете правила. Раз я первая вас выбрала, вы теперь мой, никуда не отпущу.

Она в самом деле вцепилась в его руку, словно всерьез боялась, что он даст деру.

— Да я и не убегаю, — Герман усмехнулся немного натянуто. Он украдкой огляделся по сторонам.

Собираясь на маскарад, куда полагается идти в столь фривольных нарядах, да еще и в тематике Древнего Рима, он, конечно, должен был догадаться, чем все закончится, хотя и не предполагал, что оргия начнется столь быстро и примет такой гомерический размах. Некоторые начали сбрасывать одежду прямо здесь, на поляне у берега пруда. Краем глаза он увидел, как давешний сенатор, ныне облаченный в костюм постаревшего Адама, бесцеремонно лапал за мягкое смущенную полуодетую даму.

Другие, кто, видимо, был слегка постыдливее, расходились по сторонам, к ближайшим кустам или беседкам, кто парами, а кто и более многочисленными компаниями. Впереди же, на другом берегу пруда, он заметил Ермолову, явно ангажированную разом двумя мужчинами. Один, дородный господин лет пятидесяти, видимо, изображал Цезаря с золотым венцом на лысой голове. Второй был высок, мускулист и смугл, а наряжен был в доспехи легионера, впрочем, мало что скрывавшие, как и наряд Германа. Особенно теперь, когда смуглый центурион уже наполовину их снял.

Майор, бледная, со сбитой прической, затравленно озиралась по сторонам в поисках поддержки. Завидев Германа, она устремила на него взгляд, полный безмолвной мольбы.

На секунду Германа обуяла мстительная радость от того, что высокомерная начальница оказалась в столь пикантном положении. Но он быстро подавил в себе недостойное чувство. Ермолову, как ни крути, нужно было спасать от немедленного изнасилования. Этого требовал и долг джентльмена, и карьерные соображения. Вот только как бы отвязаться от матроны?

Он бросил на нее взгляд через плечо, обреченно осознав, что она не отстанет, а при его попытке сбежать, пожалуй, сделает скандал, так что хлопот потом не оберешься. Что же тогда? Осуществить ее желание? Однако слабость Германа к женщинам с пышными формами никогда не принимала столь экстремальных величин, и даже не приближалась к ним. Да и Ермолову надо было спасать прямо сейчас.

— Пойдемте, мадам, — решительно произнес он и потянул даму за собой сквозь редеющую толпу, направляясь в обход пруда к другому берегу. Кое-где вокруг уже виднелись торчащие из-под тог и доспехов колышущиеся ягодицы, то и дело по сторонам раздавались сладострастные стоны. При других обстоятельствах Герман совсем не прочь был бы поучаствовать в общем веселье, но сейчас было явно не до того. Оставалась ведь еще и неизвестная опасность, грозящая неизвестно кому, неизвестно от кого.

— Я знаю одно чудесное место, где нам никто не помешает, — проговорил он через плечо едва поспевавшей за ним матроне. Она на это могла бы возразить, что им бы никто не помешал и прямо здесь, на лужайке, рядом с десятком таких же сплетшихся тел, однако она ничего не ответила, лишь спешила за ним следом. Герман же направился прямо к двоим римлянам, уже почти стянувшим с оцепеневшей от ужаса Ермоловой тунику, под которой, похоже, и впрямь не было совершенно ничего.

— Помогите! — вскрикнула она, увидев, что Герман рядом, и рванулась к нему, схватила за портупею и вызвала возмущенное сопение со стороны матроны, увидевшей, должно быть, в Ермоловой свою соперницу.

Смуглый легионер — наверняка кавказский князь-оборотень — утробно взревел и кинулся за ней, грубо схватив майора за талию.

— Нэ нарушац! — прорычал он. — Пэрвый выбор!

— Да, да, я первая выбрала! — возмущенно поддакнула ему матрона.

Товарищ же горца схватил майора за подол туники и бесцеремонно вздернул ее. Сверкнула белая кожа, Герман не выдержал и ударил наглеца по руке.

— Это бесчестно! — воскликнул он. — Она не желает, отстаньте от нее!

Ермолова спряталась за его спиной рядом с удивленно притихшей матроной.

— Бэсчестно! — пророкотал горец, задыхаясь от возмущения. — Да как вы…

— Милостивый государь, — голос Цезаря, напротив, был холодно спокойным. — Произнесенные вами слова не могут быть… так просто произнесенными в приличном обществе и оставленными без последствий. Либо вы немедленно извинитесь за свое отвратительное поведение и оставите нас с дамой, либо я буду вынужден принять меры.

— Ныкаких мэры! — рыкнул его спутник. — Пусть отвэтит!

Вокруг них постепенно стала образовываться толпа зевак. Некоторые даже отвлеклись от более приятного занятия ради того, чтобы поглазеть на разгорающийся скандал.

— Я со своей стороны не вижу ни единого поступка, за который мне следовало бы извиниться, — процедил Герман.

Краем глаза он с досадой увидел, что сквозь толпу зевак к ним протискивается египтянин-дворецкий в компании двух дюжих молодцов. Очень походило на то, что кого-то сейчас отсюда выведут, и Герман даже догадывался, кого именно. Возможно, это даже было бы не худшим выходом из щекотливой ситуации, однако операция, конечно, тогда будет провалена.

— В таком случае маску долой! — прошипел он. — И назовитесь, немедленно! Шутки закончились!

Герман помедлил секунду, а затем снял свою маску.

— Корнет Герман Брагинский к вашим услугам, — произнес он. — Это вызов?

— Князь Святослав Паскевич, — произнес Цезарь, обнажив одутловатое лицо с припухшими веками. — Да, это вызов. Здесь же, немедленно.