Двадцать невымышленных историй

Георгий Рожнов
Выход из тьмы

Любопытный человек этот Власенко! Все его здесь знают, все помнят. Попробуйте назвать его фамилию в стенах милиции или прокуратуры – никто не останется равнодушным. И каждый будет говорить о нём по-разному.

– Власенко? Ох, в печёнках у меня Власенко! Сколько он нам крови попортил. И ничего в нём человеческого нет – злоба одна. – сказал один ответственный работник уголовного розыска.

– Власенко, говорите? О, это чудесный парень! Умный, очень начитанный. И товарищ какой – каждому помочь готов, – уверял не менее ответственный товарищ.

– Прекрасный парень?! А вы знаете, что его шесть раз судили, он дважды сбегал? Более того, всегда был вожаком! – ошеломил меня прокурор.

И наконец совсем невероятное:

– Теперь он конченый человек – без руки, без глаза. Инвалид!

– Энергии в нём – на пятерых. Отличный волейболист, бегун. И мастер замечательный, каждый месяц премии получает.

Итак, Власенко принадлежит к тем людям, с которыми нельзя знакомиться заочно – с ним стоило встретиться.

...Я поднимаюсь по узким ступенькам многоквартирного дома и замечаю настороженные взгляды жителей. «К Власенко идут!» – разнесли по всем этажам вездесущие ребятишки.

Невысокая полная женщина смотрит на меня с хитроватым прищуром: кто, мол, ты, мужчина? Так оно и есть:

– Вы к Толику по делу или так?

Позже я понял причину этого откровенного любопытства. А пока молча пожимаю плечами и прохожу мимо.

Вот и квартира номер восемь. Нажимаю на ручку двери – открыто. Вхожу в тёмный коридор и сразу попадаю в объятия мальчика лет пяти.

– Толи-ик! – кричит он.

Потом приподнимает русую головку и вдруг нахмуривает лоб:

– А ты совсем не Толик! Тебе чего?

– Серёжа! Разве так можно? Вы простите его, – с доброй улыбкой говорит невысокая девушка, появляясь в дверях.

Ей лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Русые косы, длинные ресницы, голубые глаза. Встретишь такую на улице – и оглянешься вслед: красивая! Держится она несколько скованно, в широко раскрытых глазах застыл вопрос: кто ты, непрошеный гость, что принёс в нашу семью?

А вот, наконец, и сам Анатолий. Входит, громко хлопая дверью, долго шаркает подошвами, вытирая ноги. Не замечая гостя, ласково гладит жену по голове.

– Пол мыла, маленькая? И не тяжело тебе?

Она мягко снимает его руку, кивает на меня. Знакомимся.

– Сын? – спрашиваю я, указывая на мальчишку, который прижался к ладони Анатолия.

– Нет, соседский.

– Курите! – протягиваю я сигареты.

Обмениваемся малозначительными вопросами.

– Как жизнь?

– Ничего, спасибо.

– А поначалу, наверное, тяжеловато было?

– Да уж не без того.

Разговор не клеится. Он выжидательно смотрит на меня, я – на него. Жена приносит чай в стаканах. Мы молча пьём, похрустывая печеньем.

Наконец Анатолий отодвигает стакан.

– Ладно, давай без церемоний. Писать обо мне хочешь?

– Хочу.

– «Бывший вор стал человеком»... Да? – он улыбнулся, постучал пальцами по столу. – Но ведь я тебе ничего особенного не расскажу. Первая кража, тюрьма, потом опять кража, опять колония... И так – восемь лет. Ну, ещё два побега.

– А теперь?

– Теперь? А вот смотри.

Он стал выкладывать на стол грамоты. Одна, вторая, третья – шесть расписанных золотом, скреплённых печатями удостоверений о его теперешней жизни. Анатолий разложил их на столе, осторожно разгладил.

Мы снова помолчали. Слышно было, как в соседней комнате, поскрипывая половицами, мягко ступала Нина, его жена.

– Волнуется, – кивнул на дверь Анатолий, – думает, опять кто-то из бывших моих...

Он не договорил, видимо, не нашёл нужного слова.

– Был здесь один. Тоже на свободе, но ветер ещё в голове шугает. Не найдёт дороги своей.

– Вот таким и нужно знать о тебе. Кем был и кем стал.

– Это как обмен опытом? Что ж, может, так и надо.

Он наклонил голову, прищурился, будто заглядывал куда-то, всматривался в свою жизнь. В прошлую жизнь...

– Для начала я хочу рассказать тебе об одной книжечке, которая недавно попалась мне на глаза. Слышал, может, о таком учёном – Чезаре Ломброзо? Вообще, учёный, а разобраться, то этот Чезаре – болтун. Подумай сам, придумал теорию, по которой в каждом преступнике уже с детства заложено что-то плохое.

– Теория потенциальной преступности? Роль негативного начала?

– Вот-вот – «начала»! А какое начало было заложено во мне? Оно было хорошее. Отец – рабочий, коммунист с 1918 года, мать тоже не из барского рода, работала, дай бог всякому. Кроме меня, ещё братик рос младшенький. До войны жили мы в достатке. В 1941 собрался я идти в школу. Поверишь, до сих пор помню, как портфель кожей пахнул. И тетради уже приготовил, и карандаши. И вот на тебе – война! Началось в моей жизни то, о чём я раньше только слышал от отца и разве что в кино смотрел. Но то было в кино, а здесь – на моих глазах. И бомбы, и мост разрушенный, и дороги, запруженные беженцами, – всё это я помню, хотя было мне тогда восемь-девять лет. А забуду, посмотрю вот на это...

Он кивнул на пустой рукав, поправил повязку на глазу.

– Под бомбёжку попал. Под Харьковом. Бабка потом говорила – живучий.

Анатолий помешал ложечкой чай, медленно отпил глоток.

– И вот с той самой минуты, когда, очнувшись, увидел над головой белые стены госпиталя, я помню каждый год, каждый месяц своей жизни. Говорили – впечатлительным стал. А по моему мнению, подрос, возмужал, с детством распрощался. А вот началась ли после детства юность, не знаю. Потому что голод и блуждание по городам – разве это юность?

В сорок пятом году наши с бабкой странствия закончились. И оказалось, что нам повезло больше, чем другим, – мать осталась жива и нашла нас. Только вот отец погиб.

Поселились мы во Львове, я пошёл в школу.

Однажды мать приходит домой вместе с высоким военным с погонами подполковника.

– Дети, это Николай Иванович. Зовите его... папой.

Братик мой промолчал, засопел только, а я подошёл к военному и серьёзно сказал:

– Власенко!

– Коробов! – также серьёзно ответил военный, и я заметил, что он едва сдерживает улыбку.

Что ж, если говорить откровенно, с отчимом нам тоже повезло. Он, казалось, был серьёзным человеком, работал, по вечерам учился, а чтобы выпить когда – нет-нет. И нас не обижал. Но вот что интересно – почти двадцать лет прошло, как я в последний раз видел родного отца. Двадцать лет! Но до сих пор помню его шершавые руки с мозолями на ладонях и запах мазута от спецовки. А вот отчима – ну, как не хочу, а вспоминается он мне неясно. Почему-то помню, как блестели пуговицы на его кителе, помню, что курил он «Казбек» в маленьких пачках по десять штук... И всё.

Анатолий снова как-то грустно улыбнулся.

– В сорок восьмом году произошло событие, о котором я и не подозревал, что оно так изменит всю нашу жизнь. Началось всё с того, что отчима перевели в Москву. Ой, и радовался же я тогда! Да и в самом деле, что может быть радостнее для пацана моих лет, как ожидание переезда куда-то, а тем более – в Москву?

Весь день провозился я на чердаке, собирая свои сокровища – коньки, рубанок столярный и целую кучу других, казалось бы, никому не нужных мелких вещей.

Вечером пришёл отчим, взглянул на моё добро, поднял брови:

– Зачем?

– Да вот в Москву ехать. Разве такой рубанок достанешь ещё?

Отчим согнал улыбку с лица, похлопал меня по плечу:

– Видишь, какое дело, Анатолий... Ты, как мужчина...

Не закончил, позвал мать.

– Поговори с ним...

И когда она подошла ко мне несмело и смущённо, понял я – не ехать мне в Москву. Так оно и вышло, меня оставляли во Львове: квартиру стеречь.

Через два дня они собрались в дорогу. В Москву ехали отчим, мать, братик, даже кот. Ехали все, кроме меня. «Жилплощадь не позволяет», – сказал отчим, глядя куда-то в сторону.

Не знаю, обижали ли меня когда-нибудь больше, чем в тот день. На вокзал я не пошёл. Сидел на чердаке и громко ревел. Ревел, будто было мне не пятнадцать лет и словно не мне вчера вручили студенческую книжечку, пахнущую дерматином.

Так вот, сидя в углу чердака, я считал себя самым несчастным в мире человеком и рад был, что никто не видит такого позора – плакать в пятнадцать лет.

Но я ошибался: за мной следили.

– Та-ак! Бывает, – услышал я над своим ухом спокойный басок.

От неожиданности вздрогнул и даже не смог встать – ноги не слушались.

– Бывает, – повторил незнакомый мужчина, выходя из сумрака чердака.

Это был высокий парень лет двадцати трёх. На нём была кожаная куртка со многими карманами, берет, которые я видел на иностранных туристах, и кожаные краги, как у мотоциклистов.

– Бывает, парень! – ещё раз повторил тот, подходя ко мне. – И горе бывает, и радость. Такие уж гримасы жизни.

Не дав мне опомниться, он схватил мою руку и сильно потряс ею:

– Виктор!

– Анатолий! – ответил я.

Мы сели на кучу старого тряпья, и Виктор, протянув мне портсигар, рассказал о себе. Оказалось, что он действительно спортсмен, мастер мотоциклетного спорта.

Меня удивила его откровенность. Виктор рассказал, что неудачно женился и что жена из ревности не позволяет ему заниматься спортом. Поэтому уже два дня он вынужден жить у нас на чердаке, лишь бы жена не догадалась, где он.

Что ж, доверие за доверие. Давясь табачным дымом, я рассказал Виктору о себе. Он не утешал меня, не поддакивал. Только молча сжал мое плечо и протянул руку: держись, мол, товарищ.

– Переходи ко мне, – предложил я Виктору и от души был рад, когда он согласился.

О, если бы я знал тогда, что входит в мою жизнь вместе с Виктором! Но тогда я был рад, что дружу с таким сильным, знаменитым человеком, варю ему обед и помогаю бороться с теми «гримасами жизни», о которых так часто любил говорить Виктор.

Единственное, что доставляло мне досаду, это то, что Виктор не позволял мне говорить о нём. «Мужская тайна!» – подмигивал он мне, и я крепко оберегал эту тайну.

Иногда вечером Виктор куда-то уходил и возвращался утром. А бывало и так, что он пропадал по три дня, появлялся домой очень возбуждённый и все спрашивал, не был ли у нас кто-нибудь. Успокоившись, он вынимал из кармана деньги, много денег, и, пересчитав их, каждый раз делил сумму на размер моей стипендии. «Видишь, я за один раз заработал столько, сколько ты получаешь за год! Понял?» А я и не удивлялся – на то он и гонщик.

Каждый вечер Виктор рассказывал мне о других городах, других странах, о другой, интересной и красивой жизни, где каждый день – праздник. В той жизни не надо было вставать в восемь часов утра и бежать в техникум, не надо зубрить скучные формулы, ходить в пропахшие борщами столовые и есть дешёвый обед. Но наслаждаться той жизнью может не каждый. Для этого надо быть смелым, решительным, ловким и, главное, отчаянным, этаким сорвиголовой. Что ж, последнего качества у меня было уж слишком много – по поведению я получал преимущественно тройки.

И вот на протяжении трёх месяцев он отравлял мою душу своими сказками о хорошей жизни. Знал негодяй, на чём играть, – какой же мальчишка захочет, чтобы его считали трусом? Только не знал я тогда, зачем ему нужна моя смелость. Не знал, что вся его болтовня нужна для того, чтобы я начал воровать.

Но вот что интересно – первая моя кража была не карманная. Карманником я стал позже. Понимаешь, вытащить деньги у какой-нибудь зазевавшейся дамочки было бы очень прозаичным для посвящения в воры. Виктор придумал более романтическое приключение – кражу мотоцикла, который будто бы был нужен ему для соревнований.

Всё было, как в детективных фильмах: и безлюдная улица, и ночная тишина, и сумасшедшая гонка на украденном мотоцикле.

На сороковом километре Киевского шоссе меня ждал Виктор.

– Молодец! – похвалил он меня и дал глотнуть из фляги. Я же не мог остановить дрожь в коленях.

К моему удивлению, всё обошлось. Виктор продал мотоцикл какому-то барыге, дал мне две тысячи и больше уже не вспоминал о соревнованиях. Всё было ясно.

Именно безнаказанность подтолкнула меня на новые кражи. Теперь это были часы, обручальные кольца, бумажники, которые мы с Виктором воровали в трамваях и магазинах. Техникум я оставил, и никто не поинтересовался, почему. В дирекции даже радовались – одним лентяем меньше.

Да и я, разумеется, не переживал. Мне нравилось всё, что мы делали. Нравилось ездить по городам, о которых я раньше только слышал из книжек, нравилось иметь много денег и хорошо одеваться, нравилось бездельничать. Но мои новые друзья, наверное, обиделись бы, если бы кто-нибудь назвал их бездельниками. У них была своя логика, логика паразитов, и по этой логике получалось, что они делают какое-то серьёзное и трудное дело, а потому, мол, должны иметь, что захочется.

Так продолжалось полгода. Потом меня арестовали. И оказалось, что в колонии было не так уж и плохо. Мы, воры, жили как бы отдельной кастой, не работали, а ели. И покорность, с которой другие заключённые отдавали нам свои передачи, уступали лучшее место на нарах, только усиливала нашу наглость.

Словом, после года колонии началось всё сначала – стоит ли рассказывать обо всём этом? Скажу только, что к тому времени я стал верховодить группой таких же, как сам, карманников, и не было, пожалуй, в уголовном розыске человека, который бы не знал вора с кличкой Одноглазый Билли. Ох, и потели же они из-за меня! Не потому, что был я такой уж ловкий и неуловимый вор, нет. Просто тогда ещё слабо народ за воров брался. А милиция – что она одна сделает?

Однако один случай, когда мне дали по носу, всё же был. И о нём я хочу рассказать тебе подробнее.

Это было в апреле. Числа двадцать седьмого – двадцать восьмого. Я помню так хорошо потому, что город готовился к Первомаю. Так вот в этот день я, как обычно, сел под вечер в трамвай и поехал на вокзал. Покрутился в толпе провожающих, вытащил у одного солидного дядьки бумажник и поехал на троллейбусе в центр.

Был час «пик» – страшная давка, невозможно повернуться. Вокруг меня – рабочий класс, видно, с «Сельмаша». Разговаривают о нормах, разнарядках, шутят. Вообще, я у таких не брал. Не то, что совестно, страшновато было. Но в этот день возле меня стоял пожилой рабочий. Аккуратная спецовочка, карандаш из кармана торчит – видно, мастер или токарь высокоразрядный, о которых в газетах пишут. И, понимаешь, такой неосмотрительный: из бокового наружного кармана сотен десять, не меньше, выглядывает. Взял я те деньги. Рабочий и глазом не моргнул.

На ближайшей остановке схожу – он тоже. Я на трамвай, он за мной. Чушь, думаю, совпадение обстоятельств. Вышел я в центре – и он тоже. Оглянулся – глазами встретились. Понял я: знает. И бежать бы мне куда-то, мало ли переулков, а я стою, как дурак, и не могу с места сдвинуться. Гордость, видишь, не позволяет бежать.

Подошёл он ко мне, я тоже сделал шаг вперёд и со злостью спрашиваю:

– Что, в милицию поведёшь? А свидетели есть?

– Пойдём, – говорит он спокойно, – Если, конечно, не боишься.

А чего мне бояться? И даже интересно, как это будет выглядеть: допрос, обыск, а потом – простите за хлопоты! Я уже эту механику наперёд знаю – свидетелей нет, и не докажешь ничего. Вот, думаю, оскандалится мой конвоир. А он идёт, даже за руку меня не держит.

Вот и переулок, где помещение милиции. Он не останавливается, шурует дальше.

– Направо, папаша! – говорю ему.

– Что направо?

– Да милиция же! Ведёте, а не знаете.

– А зачем мне милиция? И откуда ты взял, что я тебя веду? Просто мы идём рядом. Прогуливаемся. Ну, знаешь, всякого приходилось мне видеть, а такое – впервые. Чудеса, я думаю. Ну, хорошо, пойдём дальше, посмотрим, что к чему.

Заводит он меня в небольшой такой дом – два этажа, цветничок, клумбочки. Поднимается на второй этаж, я за ним. Вот, думаю, приключение!

Вошёл в коридор и не могу дальше шагу ступить – пол натёртый, из кухни жареным пахнет. К нам подбегают двое пацанов маленьких.

– Де-ед пришёл!

И меня за рукав дёргают.

– А ты у деда рабочий, да?

Я пробормотал что-то, поглядываю на дверь – смываться надо, пока не поздно.

– Кепку вешай, – говорит он мне. А я стою, как дурак, смотрю, как он причесывается, как жена помогает ему снять спецовку, как пацаны возле него суетятся, и приятно мне до безумия, но ничего не пойму, что происходит, и в какую я влип историю.

– Проходи, – говорит мой провожатый и кивает на дверь комнаты.

– Подождите, – шепчу ему, – как же вас зовут?

– Паршин, Иван Семёнович.

– А меня Анатолий.

– Ну, проходи!

Зашли мы в комнату. За столом сидят пятеро, но не обедают, видно, его дожидаются.

Знаешь, я в эти годы часто по ресторанам шлялся, разных блюд перепробовал, знаю, как вилку держать и как салфетками пользоваться. А тут вошёл дикарь-дикарём, буркнул что-то, сел и молчу. Взялся борщ есть – разлил, – пирога хотел попробовать – чуть блюдо не опрокинул. А они будто не замечают ничего, угощают, водки подливают.

Выпил я стопку. А когда хозяин вышел, сын его мне ещё в стакан, подлил: давай, мол, по случаю знакомства. Ну, это уже я понял как намёк, хочешь не хочешь, а соврать что-нибудь о себе надо. И тут вошёл Паршин и начал рассказывать, что я на заводе работаю, только недавно пришёл, и что он берёт меня вроде бы под своё шефство. А все смотрят на меня такими сочувствующими глазами, будто я умирать собираюсь. Тяжело, мол, ему, бедняге, без руки, без глаза.

И, поверишь, разобрала меня в ту минуту такая злость, что сдержаться не было возможности. Эх, думаю, какой же ты сукин сын, Толька, если жрёшь у людей, у которых полчаса назад всю получку стянул. И лишь теперь вспомнил я о тех деньгах. Порывисто отодвинул стул, встал:

– Да не рабочий я вовсе, а вор обыкновенный! И не угощать, а гнать меня надо, паразита такого. А жалеть также меня нечего – сам проживу. Тоже мне воспитатели!

И швырнул пачку денег на стол.

Анатолий поперхнулся, перевёл дух. Смахнул со лба капельки пота.

– Словом, выбежал я от них. Не знаю, может, и глупость сделал, хороших людей обидел, да только тогда я не мог поступить иначе. Слишком внезапно, как-то сразу произошло всё это, очень непохожей была вся моя прошлая жизнь на то, что я встретил в этой семье. Как будто я шёл где-то во тьме и сразу увидел яркий свет. И радостно было его видеть, и глазам больно...

Анатолий помолчал, потом улыбнулся:

– Видишь, я уже готовые сравнения автору даю. Ну, да не будем об этом. Пришёл я тогда домой, а в голове полный кавардак, трясёт всего, как в лихорадке. На ступеньках двое дружков ждут:

– Привет, Билли! Дело одно на мази.

Зашли в комнату, я достал пол-литра, рассказал им всё. А они смотрят на меня телячьими глазами, ресницами моргают.

– Смотри, вклепаешься, – предупреждает меня один. – Тот твой работяга наверняка с милицией связан.

– Конечно. Иначе зачем ему тебя кормить? Какой ему резон? – говорит второй. – Даже убытки, водка же денег стоит.

Что тут со мной сделалось, не опишешь.

– Ах вы, паразиты несчастные! – кричу. – Вам бы только выгоду искать. А ну, вон отсюда!

Вышвырнул я тех пацанов из комнаты. Но на этом ничего не закончилось, В тот вечер я не стал другим. Чтобы люди за день заново рождались, такое разве что в кино бывает, в жизни же по-другому. По крайней мере, в моей.

Я не бросил воровать. И хоть повыгонял тогда своих дружков, на следующий день они ко мне снова пришли. И всё пошло по-старому: аресты, тюрьма, колония...

Однако я чувствовал, что во мне что-то надломилось, что-то исчезло из моей жизни, а что-то – пришло. Я впервые попытался взглянуть на то, что мы делали, другими глазами, начал задумываться над своим будущим. И те истины, в незыблемости которых, казалось, я был убеждён, вдруг предстали передо мной в неприкрытой убогости. И тогда я понял, что меня начинает угнетать моё «ремесло». Моя ненависть к нему росла постепенно. Стало как-то противно, что меня зовут, будто какую-то собаку. Надоели также бесконечные пьянства. И, наконец, я решительно отказался обворовывать женщин и то же самое запрещал своим товарищам.

Может, это со стороны выглядит наивно, но в то время от меня нельзя было требовать большего. Я сделал первый шаг, и это уже было достижением...

Анатолий допил стакан холодного чая и взглянул на часы:

– Ого – половина двенадцатого. Здорово мы засиделись с тобой. Знаешь что, давай перенесём продолжение разговора на завтра, потому что мне сегодня ещё надо политэкономию подчитать, через три дня экзамены в техникуме.

– Извините, Толи ещё нет, – сказала мне его жена, когда я на следующий день пришёл к ним.

Он появился на час позже обычного, долго мылся, фыркая, и я слышал через стену его возбуждённый голос:

– Ты понимаешь, Ниночка, до сих пор не могли наладить гальванку! Что это такое? Ну, как бы тебе объяснить? Возьмём чайник для примера или утюг. Блестят? А кто их поникелировал? Гальванщики! Может, даже наши ребята. Не веришь? А вот на донышке у чайника написано, читай: Артель «Металлист». А вот теперь, Нинка, я могу таких утюгов вдвое больше никелировать!

– Ой, хвастаешься, Толька!

– А чего мне хвастаться? Совсем мне не надо хвастаться, когда я уже и раствор подготовил, и ванночки специальные сделал. Вот только бы химическое соединение не забыть.

Войдя в комнату, в которой я сидел, он минуту сосредоточенно писал на бумаге какие-то формулы и, закончив, улыбнулся:

– Прости, иначе забуду.

Пока Анатолий обедает, я осматриваю самодельную этажерку. На ней – и Бальзак, и Толстой, и Шевченко. Отдельно стоит солидный том юридического словаря, тоненькие книжечки уголовных кодексов.

– Понимаешь? – хитровато подмигивает Анатолий. – Нет? Ну, потом напомнишь, расскажу.

Пообедав, он подошёл к окну и прижался лбом к запотевшему стеклу.

– Так о чём же тебе ещё рассказать? Каким способом бумажники вырезали, или как я на полном ходу от конвоя сбежал? Помню – это было незадолго до выхода из колонии – со мной там разговаривал один киносценарист. Солидный такой дядя, в пальто заграничном, в берете. Он меня именно об этом выспрашивал: как, мол, вы конвоира ударили – в челюсть или выше? А бумажники чаще из каких карманов вытаскивали – из наружных или из внутренних? Ну, я ему прямо так и сказал: «Вы, гражданин хороший, не хотите случайно переквалифицироваться? А то могу научить.» Он, конечно, обиделся: «Я у вас о деталях хочу узнать для творческого осмысления.»

– Ну, хватит об этом. Что же тебе ещё рассказать? Давай сначала о колониях. Так вот, после встречи с Паршиным я не перестал воровать и, вполне понятно, снова, уже в шестой раз, попал за решётку. Не думай, что первые дни в колонии сразу изменили меня к лучшему. Даже наоборот. Я не стал ласковым мальчиком, который перевыполняет норму, пишет заметки в газету и выступает на собраниях с покаянием. Куда там! Если бы заглянуть в рапорты о событиях в колонии за тот месяц, то почти в каждом из них можно было бы встретить мою фамилию. Власенко и лентяй, и хулиган, и прогульщик! А случилось всё то потому, что попал я в колонию в очень неподходящее для меня время. Вот что случилось со мной чуть раньше, недели за две до ареста.

Однажды вечером, это было в первые дни августа, я сидел на скамейке в Стрыйском парке. Нет, не высматривал очередную жертву для кражи. Просто отдыхал, думал, пускал кольца дыма. И вот вижу, возле меня остановился хорошо одетый парень. Присмотрелся я поближе – Виктор. Да, тот самый Виктор, с которым я совершил свою первую кражу, с которым вместе судился и вместе сидел.

Надо сказать, что я не очень обрадовался этой встрече, но в тот вечер мне было приятно видеть хотя бы одного знакомого человека. Мы зашли в буфет, и за кружкой пива я рассказал ему всё. И то, как встретился с Паршиным, и то, как осточертела мне моя сумасбродная жизнь. Рассказал даже о том, в чём не признавался даже себе – о своём страхе. Да, да! Ты можешь поверить, я стал бояться. Как новичок. Раньше я спокойно вёл себя во время ареста, прыгал на ходу с поездов, словом, был сорвиголовой. А теперь, когда мне показалось, что смогу стать человеком, я начал панически бояться милиционеров. Боялся, что заберут меня раньше, чем успею сделать что-нибудь путное.

Виктор выслушал меня вполне серьёзно. Даже похлопал по плечу: бывает, мол. Одно слово, посочувствовал. Мы договорились, что переночуем у меня дома, а утром решим, что делать дальше.

Мы шли по улице Дарвина, что недалеко от Высокого Замка, и молча покуривали сигареты. Было тихо, где-то недалеко скрипели на рельсах последние трамваи. Вдруг Виктор сжал мой локоть и кивнул в противоположную сторону. Я всмотрелся и увидел стройную девушку в белом школьном фартучке. Куда она шла в то позднее время! Из театра, от подруги, а может, со свидания?

Виктор пошёл ей навстречу. Она испуганно остановилась и подняла голову, и тут произошло то, чего я не забуду всю свою жизнь. Виктор схватил девушку за руку и сорвал с неё часы. Она закричала, он зажимал ей рот. А я, здоровый парень, стоял рядом и... спокойно смотрел, как этот гад крутил руки девушке!

Я был в «законе», в воровском законе, который обязывал меня, если не помогать вору, то хотя бы следить, чтобы никто не мешал. Но когда я услышал в тишине, как хрустнули ее пальцы и треснуло распоротое ножом платье, я забыл и о том проклятом законе, и обо всём на свете. Я ударил Виктора в лицо и тут же подножкой повалил его на тротуар.

Я задушил бы его, если бы в конце улицы не появился милицейский мотоцикл. Пришлось бежать. Он побежал в сторону Высокого Замка, а я вскочил на проезжую грузовую машину.

Утром я пошёл к своим товарищам. Хотел предложить им гастроль – махнуть куда-нибудь в Молдавию или в Крым. Прихожу к одному, Ваське, открывает его мать дверь и сразу же закрыть хочет:

– Опять тебя злой час принес, душегубец окаянный! Не пущу тебя к Ваське и всё!

Глянул я на вешалку – и замер: там висела милицейская фуражка.

– Обыск?

– Это у тебя, паразит, обыски делают, а у моего Васьки воспитательная беседа происходит.

Прислушался я – действительно, на обыск не похоже. За дверью слышен Васькин смех, чьи-то голоса.

– Тётка, позовите Ваську на минутку, а то тарарам устрою!

Испугалась, позвала Ваську. Ухватил он меня за рукав, тянет на площадку:

– Скорее, Толик!

– Что, продаёшься?

– Ты что? Это просто пришёл участковый с нашими заводскими ребятами ко мне в гости. Чай пьём...

– В гости! Чай пьёте! Скажи – поедешь сегодня на гастроли?

– Да видишь... я само собой... Но сейчас на ингаляцию в поликлинику хожу, и вообще...

Понял я, что это за ингаляция. Раньше, конечно, ему это так не сошло бы. А теперь – постоял я и ушёл ни с чем.

Вышел из подъезда, сел в трамвай. Зажали меня с обеих сторон молодые ребята – кто с книжками за пазухой, кто в рабочих спецовках. Хохочут, громко разговаривают. Зависть меня взяла к этим ребятам, и, кажется, впервые я не поглядывал, где плохо бумажник лежит. Только раз насторожился, когда услышал фамилию Паршина.

Сразу пришла мне в голову мысль, от которой меня аж в пот бросило. Протиснулся я к выходу, распахнул дверь, выпрыгнул на тротуар. Смотрю, из второго вагона выскакивает парень, с которым я на пару работал. Я воровал, передавал ему и был спокоен, что уже не засыплюсь во время обыска. И в этот раз подбежал он ко мне, руку протягивает: давай, мол, бумажник.

– Вон! – говорю. – Отстань по-хорошему!

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и быстренько в сторону. А я и в самом деле был как сумасшедший, только возле дома Паршина вспомнил, что он теперь на заводе.

Весь день просидел в сквере напротив, ждал. Наконец смотрю – идёт. Заметил меня, протянул руку:

– Здравствуй, Анатолий! Заходи.

– Не пойду я к вам. Давайте здесь.

– Как здесь, так и здесь. Выкладывай.

– Берите меня на работу и не смотрите, что я без руки. Буду стараться, научусь. Потому что, если нет, плохо со мной будет. Украду опять что-нибудь.

– Я тебе «украду»! А знаешь, какая у меня бригада?

– Какая?

– Переходный флаг третий год держит. Понял?

– Значит, нельзя?

– Сам я тебе ничего не скажу. А к ребятам моим зайди, уверен, что помогут. Я тебе пропуск закажу. Хорошо?

– Хорошо! Хороший вы, дядя!

Пришёл я домой. Вроде бы и тепло, а трясёт меня, как в лихорадке. Всю ночь заснуть не мог, думал, как на завод пойду, как с ребятами Паршина разговаривать буду.

Утром проснулся, начистил ботинки, надел новый костюм, даже галстук повязал. Вышел на площадку – и дух мне перехватило. Поднимаются ко мне двое из уголовного розыска.

– Привет, Власенко! Куда так принарядился?

Я оглянулся назад – никого. Тогда быстро на балкон, а там по водосточной трубе вниз. Но не убежал, догнали...

Анатолий встал и прошёлся по комнате.

– Теперь ты понимаешь, почему в колонии я стал таким бунтарём-одиночкой. И долго бы ещё оставался таким, если бы не один человек. Иван Евтихович Климов. Из тех коммунистов, которых партия послала, чтобы из нас людей делать.

Встретился я с Климовым примерно через месяц после того, как прибыл в колонию, он как раз в отпуске был. Ещё не зашёл он к нам в корпус, а уже и дневальные, и старосты забегали, сбились с ног. Подметают везде, кровати поправляют, ребята себя по щекам поглаживают – бритые ли.

А я, конечно, лежу, ноги на перила кровати закинул, спичкой в зубах ковыряю – какое, мол, мне дело до разных там начальников.

Вошёл Климов, все выстроились. Дневальный идёт с рапортом:

– Гражданин полковник! Группа в количестве двадцати девяти человек выстроена. Заключённый Власенко болен...

Ага, подумал, боишься, что тебе твой начальник нагоняй даст, больным меня сделал. И громко, чтобы все услышали:

– Чего болтаешь? Это я больной?

Сразу воцарилась тишина, слышно было даже, как стекло от ветра дребезжит. Дневной аж рот открыл от удивления.

Подходит ко мне Климов, остановился в двух шагах, смотрит пристально в глаза. И вдруг быстро заглядывает под кровать:

– Ай-ай, так на чём же он лежит?

Я подскочил, как обожжённый, тоже под кровать заглядываю. Ничего вроде бы нет.

А Климов улыбается:

– Ну вот, исцеление больного. Прямо, как в библии.

Какой тут хохот поднялся! Глядя на ребят, и я улыбнулся – заставил-таки меня встать с постели этот полковник. И что интересно – прищурился, посмотрел на меня и пошёл дальше. А я ведь ждал, что он начнёт стыдить или упрекать меня: вот, думал, и поговорим тогда!

Очень я разозлился тогда: как, мол, так – со всеми поговорил, а со мной нет! Привык я, чтобы все меня убеждали да уговаривали, вот и зацепил он меня за живое. Ну, ничего, думаю, ещё услышите вы о Власенко!

На следующий день не пошёл на работу. Лежу на кровати, жду, когда к начальству позовут. Проходит час, второй, третий, уже смена скоро закончится, а за мной никого не присылают. Так и пролежал я до вечера злой и голодный.

Утром опять пришёл Климов, собрал ребят.

– Ребята, с планом у нас зарез! Я мог бы попросить у начальника ещё человек десять из другого отряда, но неужели вы сами не справитесь? Да не может такого быть, чтобы двадцать девять этаких ребят и не справились!

Загудели тут все: справимся, мол, чего там! А я стою, как дурак, в стороне, желваками играю. Двадцать девять, значит. А Власенко не считают?

Дождался я, пока Климов закончил, догнал в дверях.

– Можно поговорить?

– Даже надо.

– Почему вы со мной не разговариваете?

– А почему я должен с тобой разговаривать?

– То есть как «почему»? Я же нарушаю?

– Вот поэтому и не разговариваю.

– А как же я буду исправляться?

– Будешь, парень, будешь! И ещё как! Можешь мне поверить!

Вот так и поговорили мы с ним – вроде бы ничего серьёзного, вроде бы в шутку Но почувствовал я в этом человеке какую-то силу, за которой нельзя не тянуться. А сила Климова была в поддержке всего коллектива, всех наших ребят.

В тот же вечер после разговора с Климовым ко мне подошёл один из заключённых. Это был невысокий, худенький человечек в пенсне, лет под сорок. Раньше я не был знаком с ним, знал только, что его прозвали профессором и что сидел он за свою доверчивость, которой воспользовались какие-то комбинаторы. «Профессор» подошёл ко мне:

– Молодой человек, вы мне не нравитесь!

– Чем это?

– А очень просто – вы ведете себя архи-неразумно! Вы не ходите на работу – это полбеды. Но то, что вы противопоставляете себя коллективу – это уже настоящая беда. Так что не советую!

– Это ты? Знаешь, что я могу тебе сделать?

– Аж ничегошеньки!

– Разве ты сильнее меня?

– Конечно! Я же председатель совета коллектива, а ты его рядовой член. Значит, ты должен мне подчиняться. Это же логика! Разве не ясно?

Я оглянулся, увидел вокруг нас ребят. И тогда мне всё стало ясно.

На следующий день пошёл на работу. Поручили мне дело не очень-то сложное – делать заготовки для кухонных столов. Но то ли мастер не учёл, что я однорукий, то ли просто к работе не привык, только к концу дня и половины нормы не выполнил. На второй день то же самое. Рука болит, во рту пересыхает. Чувствую, что не могу. Не выдержу. Убегу к чёрту. Тут-то и подошёл Климов. Отозвал мастера в сторону и, кивая на меня, сказал что-то сердито. Тот покраснел, подходит ко мне:

– Прости, Власенко, не углядел я...

Повёл меня Климов на другой участок. «Вот», – говорит инструктору, – «научи парня гальванизировать. И смотри!»

Стал я на рабочее место – вроде бы всё понятно. Это катод, а то – анод, здесь электроды подключаются. Значит, теорию понял. А как до практики дошло, ничего не получается. Бросил я всё, пошел в корпус, лёг на койку.

Через полчаса прибегает дневальный:

– Власенко, к полковнику!

«Ага», – думаю, – допекло-таки! Придётся, значит, мозги мне вправлять!»

Пришёл к нему, смотрю в потолок, носком ботинка паркет царапаю.

– Власенко? Вот хорошо, что ты успел, а то я как раз иду, вызывают. Вот бери эту книжку и иди к себе. Не поймёшь – спрашивай.

Беру я в руки небольшую брошюрку, читаю название: «Гальваника и хромирование.»

Вышел я от него, чувствую, как ужасно приятно мне на душе. Ну, кто я для него? Обычный заключённый, да еще и отсталый, а он вот заботится. Даже книжку достал, видимо, в библиотеке долго отыскивал...

После смены засел я за эту брошюрку, волосы чешу, лоб потираю, потому что отвык от учёбы. Чувствую, сзади кто-то стоит. Оглядываюсь – профессор:

– Что, юноша, грызём гранит науки? Подвинься, будем грызть вместе.

Так дней семь мы с ним попотели, и понял я что к чему. Пошло у меня дело. Но и здесь не бросили со мной возиться. Позвали на совет коллектива, предложили ходить в школу. Я поступил в восьмой класс. Что это была за наука? Придёшь со смены, быстренько поужинаешь – и за парту. Отсидишь шесть часов, голова будто оловом налита, но это ещё не всё. Ёще уроки надо делать, читать. И так – три года. Однако преодолел, закончил школу с пятью четверками, остальные – отличные оценки.

И вот тут-то начались для меня самые тяжёлые дни. Понимаешь, перечитав кучу книг, поняв много ранее неясных для меня истин и убедившись в силе труда, я не мог больше оставаться за колючей проволокой. Я мог поклясться, что цель, которую ставил суд, отправляя меня в колонию, была достигнута. Лучше бы я сдох, как последняя собака, чем снова пошёл бы воровать!

Но закон есть закон. Понимаешь, должен был ещё отсидеть три года. При одной мысли об этом меня охватывал ужас. И если бы не одно событие, возможно, я бы сбежал. Мысль такая глупая была – сбежать и в Москву податься, добежать бы только до ЦК, а там должны понять. Но оказалось, что не надо бежать в Москву.

Однажды – это было в прошлом году – сидели мы на койках и вполголоса пели. Настроение плохое. Так всегда бывало, когда кто-нибудь из наших выходил на волю. Это было событием для всей колонии. Мы стояли и смотрели, как перед нашим товарищем часовые поднимали шлагбаум, и он свободно проходил пять метров запретной зоны.

В тот же вечер в нашу комнату вбежал взволнованный Саша Котик.

– Вот, ребята... Хрущёв о нас говорил... что верить нам можно... Он вора бывшего принял у себя, денег дал, сфотографировался... А я, сукин сын, Советской власти пакостил!..

Сели мы группой, прочитали громко речь Никиты Сергеевича на Всесоюзном съезде писателей и тут же сели писать ему письмо. О том, как живём, как вину свою перед Родиной искупаем. Послали ему привет и большое спасибо.

После того вечера всем нам стало легче. А вскоре мы узнали, что в колонию едет комиссия для пересмотра наших дел. Меня тоже освободили досрочно.

Вернулся я во Львов и прежде всего зашёл к Паршину. Встретил он меня, как родного, ночевать у себя оставил. А на второй день вместе с ним мы пошли в горком партии. И там мне помогли, устроили на работу.

Прощаясь, Анатолий потянул меня за рукав:

– Я хочу, чтобы ты меня правильно понял. Поэтому прошу не писать обо мне в розовых тонах: ах, мол, какой он теперь положительный, этот Власенко! Ведь я – должник. Вечный должник перед народом. Я должник перед Паршиным и перед Климовым, перед всеми, кто не оставил меня в беде. А что сейчас я перевыполняю нормы на заводе, то иначе и быть не может. Не имею я права иначе жить. Совесть не позволяет!