Двадцать невымышленных историй

Ангелина Александровна Булычёва
Танец маленьких лебедей

Эта история произошла накануне Нового года. Сыпал мелкий снежок и тут же таял под ногами. Зимние сумерки спускались на город, будто газовыми шарфами окутывая дома, разрисованные серебром деревья, бронзового Адама Мицкевича в белой шапочке из снега, телевизионную вышку над Замковой горой.

Как всегда, неожиданно вспыхнули фонари, над крышами домов зажглись неоновые рекламы. Город сразу засиял, заискрился огнями, словно нарядился в драгоценные украшения.

На проспекте Ленина звенели топоры. Там, на деревянном постаменте рабочие устанавливали огромную ёлку, а вокруг них кольцом стояла толпа ребятишек. Они уже успели узнать, что потом, когда эту елку украсят разноцветными шарами, гирляндами и забавными зверушками, вокруг неё будет кружиться «настоящая» ракета, даже с красным огненным хвостом. А в соседнем магазине цветов за дверью уже стоит готовый занять своё место под новогодней ёлкой румяный дед Мороз в голубом кожухе с воротником и бородой из ваты.

По городу плывёт поток людей, весёлых и озабоченных, уставших и бодрых. Каждую секунду распахиваются двери магазинов, щёлкают костяшки счетов, кассирши без конца выбивают и выбивают чеки.

Особое оживление в пассаже «Детский мир». Возле прилавков с ёлочными украшениями – неиссякаемая толпа людей. Здесь и колхозники, приехавшие из отдаленных сёл, чтобы запастись этим чрезвычайно хрупким, но вполне необходимым товаром, и ребятишки, выпросившие у матерей три рубля специально на хлопушки, и рабочие со смены, и мамы с малышами на руках торопятся приобрести блестящие безделушки для ёлки.

Скоро праздник. И люди покупают, покупают подарки, всевозможные вкусные вещи к столу, бутылки с шампанским и елочные украшения.

Течёт бесконечный человеческий разговорчивый поток площадью Мицкевича, растекается по соседним улицам, тает в вечерних сумерках.

И только один человек стоит на месте, никуда не торопится, сердито поглядывает на суетливых людей, которые то и дело пытаются нарушить такие святые для него правила уличного движения. Это постовой милиционер Николай Демчук. Он стоит посреди площади и резким взмахом полосатой палочки пропускает мимо себя машины, автобусы, троллейбусы. Брови его сердито нахмурены, лицо мокрое от растаявших снежинок. Он уже не вынимает изо рта своего милицейского свистка. Кажется, всё так ясно и понятно: зеленый цвет – переходи, красный – стой. Посреди площади белой краской обозначены дорожки, по которым надо переходить. Но нет, переходят, где не следует... И лицо Демчука всё больше краснеет, а брови совсем уже сошлись на переносице.

Но что же произошло? Милиционер оставил свой пост на площади и смешался с толпой. Резко затормозила автомашина, остановилась возле двадцатого книжного магазина...

И вдруг над толпой, над площадью завис пронзительный детский крик:

– Люди–и, спасайте! Люди, не отдавайте, не отдавайте нас!

Этот жалобный крик будто иглой пронзил сердце каждого. Бурный людской поток враз прекратил свой бег, глаза выхватили из сумерек фигуру милиционера и двух девочек лет десяти-двенадцати в аккуратно застёгнутых на все пуговицы пальто. Лицо одной из них было белое как мел, пухлые губы раскрыты в беззвучном вскрике, но она покорно шла. Вторая же вырывалась из рук милиционера, чернявые косички с лентами подскакивали за её плечами. Девушка не переставала кричать:

– Люди, не отдавайте, не отдавайте меня! Люди, спасайте!

Толпа вокруг сомкнулась стеной, возмущённо загудела.

Распахнулась дверца машины. Милиционер пытался посадить девушек туда, но, расталкивая круг, к нему прорывался высокий, пожилой рабочий в изношенной спецовке.

– Зачем детей хватаете? Куда везти хотите?

Лицо Демчука покрылось красными пятнами, глаза сердито блеснули.

– Отойдите, гражданин, не вмешивайтесь не в своё дело! Везу туда, куда надо.

Девушка, та, что с чёрными косичками, подняла на неожиданного покровителя большие серые глаза. Лицо её, освещённое огнём реклам, казалось голубым и прозрачным.

– Дядюшка, миленький, – умоляла она, – не отдавайте нас! Меня мама ждёт.

Из толпы слышались гневные голоса:

– Разве он торговок трогает? А ребёнка, вишь, схватил.

– Тоже нашёл преступников!

К девушкам со всех сторон уже тянулись ласковые материнские и отцовские руки, чтобы защитить от обидчика, прижать к груди, утешить.

– Граждане! – милиционер повысил голос. И хотя его лицо проявляло растерянность, он продолжал крепко держать девочек за руки. – Граждане, успокойтесь! Никто детям ничего не делает, а спросить с них надо. Они в магазине книжки воровали.

– Не воровали мы, не воровали, – снова рванулась сероглазая, – мы только посмотреть хотели.

– Вот спросите у неё – Милиционер кивнул в сторону продавщицы, которая выскочила из магазина без пальто, только в чёрном рабочем халате, и стояла возле машины. Она держала в руках две книжки в яркой обложке с надписью: «Китай». – Видите книги? – показал милиционер. – У них отобраны. Продавщица может подтвердить.

Но продавщица молчала. На месте этой сероглазой девочки она вдруг представила свою маленькую дочь, которая так же кричит на площади: «Люди, спасайте, люди, не отдавайте меня!»

– Я не знаю. Может, они взяли только посмотреть.

Толпа снова загудела угрожающе и глухо. Плечистый рабочий, который всё ещё загораживал дверцу автомашины, спросил:

– Куда везёте детей? Отпустите их, вам говорят! Смотрите, они еле живые от страха.

– Не отпущу! Везу их в детскую комнату милиции Ленинского района. Там инспектор товарищ Запрягаева разберётся. Не верите – приходите туда. Садитесь в машину, гражданка! – кивнул он продавщице.

Он подтолкнул девочек на заднее сиденье, сам сел рядом с ними, и «Победа» медленно двинулась вперёд, окружённая гудящей толпой.

...И вот две девочки с заплаканными лицами сидят в тёплой, светлой комнате и с удивлением рассматривают тюлевые занавески на окнах, весёлый коврик под ногами, игрушки на этажерке и на низком круглом столике. В большое зеркало напротив двери они видят свои чумазые лица, видят милиционера, снявшего шапку с красными кантами и вытирающего платочком вспотевший лоб, продавщицу из магазина, поддерживающую возле шеи полы своего халатика, высокого дядюшку в замасленной спецовке. Он сел на стул и положил на колени большие, натруженные руки.

За столом сидит красивая женщина с тёмными, волнистыми, коротко подстриженными волосами, в форменном кителе с золотыми лейтенантскими погонами на плечах. Девочки уже знают – это инспектор детской комнаты милиции Наталья Дмитриевна Запрягаева.

– Всё, что у вас есть с собой, положите вот здесь на стол, – говорит Наталья Дмитриевна.

Девочки покорно выкладывают несколько книг, две открытки, носовые платочки, маленький синий кошелёк, из которого выглядывает помятый рубль.

– Теперь рассказывайте, – очень спокойно говорит Наталья Дмитриевна.

– Что рассказывать, – несмело шепчет сероглазая, – Мы не воровали, мы ничего не сделали.

– Рассказывайте всё, видите, люди ждут. Они волнуются.

Та, что с русыми косичками и пухлыми губами, хлопает руками и громко всхлипывает:

– И зачем я пошла с тобой, Ольга? Лучше бы дома сидела и вышивала васильки...

Говорят: у Любы золотые руки. Любая работа так и горит под её тоненькими пальцами. В семье она самая старшая из детей, учится в шестом классе, матери во всём помогает: и кровати застелет, и тарелки помоет, и с младшим братиком понянчится. В школе учителя на неё тоже не жаловались. Девочка тихая, дисциплинированная, двоек у неё не бывает, учится старательно.

В прошлом году Люба посещала кружок вышивания и так увлеклась этим делом, что теперь просиживает за пяльцами весь день. Вот и сейчас сидит она у окна, склонив свою русую, гладко причёсанную головку, тихо шевелит пухлыми детскими губами, что-то считая про себя, и под её руками расцветают огненные розы, синие васильки, белые ромашки, качающиеся на тонком зелёном стебельке.

Хорошо вышивает Люба. Мать хотя и привыкла экономить каждую копейку, – ведь в семье пятеро, а на всех один работник, – однако никогда не жалеет денег на нитки: какие попросит девочка, такие и покупает. Пусть.

– Милая, ты пошла бы погуляла! – говорит мама. – Уроки заданы?

– Ничего не задали, мама, – весело отозвалась девушка, – только задачку одну по арифметике решить – и всё. Я знаю, как решать, задачка лёгенькая. Вечером сделаю.

– Так иди гуляй!

– Сейчас, мама, вот только этот листочек закончу.

Стук в дверь заставил её поднять голову. В комнату вихрем влетела подруга Оля, суетливая, порывистая девочка. Чёрные косички с синими бантами так и подскакивали у неё за плечами. Серые глаза, опушенные щёточкой тёмных ресниц, светились таким весёлым огоньком, как будто говорили: «А вот сейчас начнётся самое интересное!».

И действительно, Оля большой мастер на всевозможные выдумки.

– Любчик, одевайся скорее, пойдём в кино, мне мама рубль дала. Мама с Иринкой и Орестом в деревню поехали. А я сегодня обедать буду у тети Марии... – зацокала Оля так быстро, что было ясно: никому уже она не даст слова сказать, пока не исчерпает весь запас своих новостей.

– Мама, можно, я пойду? – спросила Люба, когда Оля наконец замолчала.

– Да иди уже, иди, – улыбнулась мать, – только долго не задерживайся, тебе ещё задачку решать. Возьми рубль на кино.

Люба быстро оделась, и девушки выпорхнули за дверь. Взявшись за руки, они пошли в направлении центра, в кинотеатр имени Леси Украинки.

– Уже тридцать два есть, – таинственно прошептала Оля.

– Неужели? – удивилась Люба, – Ещё позавчера только двадцать семь было.

– А я пять рублей у мамы взяла, помнишь, как ты мне посоветовала. Никто не заметил. Мама потом искала их, меня спрашивала: «Ты, Оля, не видела, тут у меня в ящике пять рублей лежало?» Я ответила, что не видела. Мама вздохнула, потом и говорит: «Наверное, потеряла, когда ходила за молоком.»

– Получается, ещё пять рублей и шестьдесят копеек не хватает, – быстро подсчитала Люба. – А ты теперь у папы возьми.

– Ой, у папы не возьму, – вспыхнула Оля, – Ты знаешь, как он тяжело работает.

Девочки некоторое время шли молча. Потом Оля посмотрела на подругу глазами, в которых загорелись огоньки – уже что–то придумала.

– Милая, давай будем с тобой играть. Будто мы с тобой сёстры, а мама у нас актриса. И папа тоже.

– Ой, смехота, – тоненько рассмеялась Люба, – Твой папа актриса?

Оля представила отца – коренастого, немного сгорбленного, обросшего колючей щетиной, уставшего после работы, – и темные брови её, словно нарисованные кисточкой, нахмурились.

– Мой папа рабочий, грузчик он. А ты не смейся. Люба. Плохо над старшими смеяться.

– Ну, ну, не буду, – примирительно кивнула Люба, – ты же сама сказала: мама актриса и папа тоже.

В кино на очередной сеанс девочки не попали: все билеты были уже проданы, и они решили погулять по улице.

– Пойдём посмотрим на неё, может, уже продали, тогда тебе и денег складывать не надо, – предложила Люба.

– Ой, пошли! – смутилась Оля, и девочки, толкая прохожих, сломя голову побежали к центральному универмагу.

Нет, всё было в порядке, тревога напрасная. Она, как и прежде, стояла в витрине – небольшая синяя женская сумочка с белыми пятнышками и серебряным замочком стоимостью 37 рублей 60 копеек.

Любе она совсем не нравилась. Зачем она девочке? Не пойдёшь же с ней в школу или по городу – мальчики совсем засмеют. Но для Оли эта сумочка была венцом всех желаний. Ещё месяц назад Оля начала собирать на неё деньги, откладывала рубли, которые мама давала ей на завтраки в школе. Деньги накапливались медленно. А вот вчера удалось добавить сразу пять рублей. Правда, Олю очень мучила совесть, но никто же не заметил. И Люба говорит, что потом можно насобирать ещё, незаметно положить в ящик и сказать: «Смотри, мама, вот они, те пять рублей, которые ты потеряла. Нашлись!»

– Ой, Любка, я такая голодная! – воскликнула Оля, – Пойдём к моей тёте, я сегодня буду обедать у неё. Она работает в общежитии студентов на Учительской улице.

– Я ещё на той улице ни разу не была, – покачала головой Люба. – Ну, пойдём.

Пока Оля ела суп и пила кофе, пока тётя переплетала ей косички, Люба сидела на окне в коридоре и скучала. Розовые пухлые губки её надулись. Она решила рассказать своей маме, что Оля взяла у родителей пять рублей.

Узкий длинный коридор был пустой. На него с обеих сторон выходило много дверей, но почему-то ни одна не открывалась. Какое же это общежитие, если никто здесь не живёт? «Наверное, все студенты в институте», – догадалась Люба.

В ту минуту прибежала весёлая, разгорячённая после обеда Ольга. Серые глаза её зажигательно блестели, и Люба сразу догадалась: наверное, что-то придумала! Раздражение её исчезло – всё же интересно с Олей, она такая выдумщица!

– Пойдём скорее, – дёрнула Оля за руку подружку, – тётя сейчас будет мыть посуду, а мы пока что-то посмотрим. Там внизу есть ящик с ячейками, и в каждой ячейке письма лежат. Видела, как их почтальон раскладывал, когда мы сюда шли?

Девочки волчком скатились по ступенькам, вошли в тётушкину конторку, сели на стол и начали рассматривать то, что было в деревянном ящике «с клеточками», который висел на стене.

– Ой, какие красивые картинки! – воскликнула Люба, вытягивая несколько конвертов, – Смотри – «С Новым годом!» написано, и дед Мороз. У меня такой нет... Я возьму это письмо. – Люба решительно засунула конверт в карман и спрыгнула со стола. – А ты, Оля, вот это возьми, с ромашками. На, прячь скорее, а то тётя придет, будет ругать.

Девочки выскочили за дверь, со страхом оглянулись и побежали вдоль улицы, забрав с собой чужие, может, долгожданные письма.

Тётя Мария спустилась по ступенькам вниз, в свою конторку, увидела на столе разбросанные письма и помянула недобрым словом почтальона – не мог разложить почту как следует. Она собрала письма, прочитала адреса, тщательно рассортировала их по ящикам. «А Ване с третьего курса опять нет ничего!» – подумала с горечью, – «Так ждёт парень, каждый день по три раза сюда заглядывает...».

...Девочки бежали, не останавливаясь, до самого парка. Запыхавшись, сели отдохнуть на скамейку под фонарём. Парк стоял тихий, загадочный, утонувший в голубоватом снегу, будто окаймлённый белым кроличьим пухом. Вокруг яркого фонаря, сверкая на свету, кружились прозрачные снежинки. Оля залюбовалась их медленным танцем, и в ушах неожиданно возник знакомый мотив любимой музыки: «Танец маленьких лебедей». Его несколько раз исполняла на школьных утренниках Олина одноклассница Иринка, которая учится в музыкальной школе. Она играла, а девочки и мальчики хлопали в ладоши, просили повторить снова.

Люба, томимая любопытством, уже толкала подругу локтём:

– Давай почитаем. Интересно, что там написано?

– Чужое письмо? – воскликнула Оля удивлённо.

– Какое чужое, оно теперь наше. Всё равно картинку вырезать будем. – И Люба разорвала конверт.

Письмо было написано большими корявыми буквами. Мать писала сыну, что вся семья ждёт его на Новый год домой, что корова Звёздочка привела чёрненького телёнка, у которого такая же белая звёздочка на лбу. Весной мать с отцом начнут строить новый дом, колхоз поможет...

– Это не интересно, – разочарованно сказала Люба, запихивая письмо снова в конверт. – Сейчас другое посмотрим.

Она разорвала конверт с ромашками. На белом листочке из ученической тетради легли ровные строки:

«Мой Ванечка, мой солнечный! Если бы ты знал, как бывает тихо и грустно в нашей школе, когда заканчиваются уроки, ребята разбегаются домой и снег заметает вокруг все тропинки...»

– Ой, это любовное! – с восторгом прошептала Оля, – Давай скорее дальше читать.

Оля придвинулась ближе к подруге, Люба читала медленно, по слогам.

«...На дорогах буксуют машины, борясь со снегом, и иногда мне кажется, что ты далеко-далеко от меня и разделяют нас тысячи километров, а вокруг лежит белая пустыня, через которую тебе ни пройти, ни проехать...

А у вас, во Львове, огни, и в общежитии играет, наверное, музыка. Я вижу, как ты сидишь за своими формулами, готовишься к последнему экзамену.

Но я верю, Ванечка, наступит Новый год и ты оставишь огни, музыку и приедешь ко мне, в нашу тихую школу на краю села. Приедешь на первой попавшейся попутной машине, и тебе не помешает ни снег, ни ветер.

Приезжай, мой Ванечка!»

Оля слушала, а в ушах её всё ещё приятно звенела знакомая музыка – «Танец маленьких лебедей», и снежинки, как белые лебеди, кружились вокруг фонаря. Ей вдруг стало очень скучно. Она поднялась со скамейки, дёрнула подругу за рукав:

– Пойдем, положим письма обратно, в клеточку на букву «З», – попросила она.

– Ой, что ты! – испугалась Люба. – Ещё поймают. Да и темно уже, пора домой. Завела меня на какую-то Учительскую улицу. Знаешь, теперь мне от мамы влетит. Ведь и задачка ещё не решена. Откуда я знаю, как её решать? На вот, забери своё письмо про корову. Деда Мороза тебе отдаю, не жалею. А это письмо с ромашками я себе возьму...

Выбравшись из тихого, задумчивого парка, девушки медленно побрели домой, толкая прохожих. Они шли, не глядя в лица друг другу.

Как нужна им была чья-то твёрдая рука, которая бы властно вернула их обратно на Учительскую улицу и заставила положить обратно чужие письма!

Дома Люба, как ни в чём не бывало, села решать задачку на своем любимом месте в кухне за столом. Мать, чтобы не мешать ей, повела младших детей в комнату.

В это время в общежитии на Учительской улице хлопнула входная дверь, в вестибюль ввалилась шумная и весёлая компания ребят. Они теперь приходили в общежитие поздно: после лекций в институте сразу же спешили на практику на завод.

Поприветствовав тётю Марию, они все бросились к ящику с письмами, заглянули в «клеточки» с буквами, забрали почту. Только один чернобровый парень долго перебирал тоненькую пачку писем из «клеточки» на букву «З» и всё не решался положить её обратно.

– Нет тебе, Ванечка, сегодня ничего. Нет, – покачала головой тётя Мария, – Иди, готовь лекции, завтра письмо будет.

...Задачка никак не решалась. Люба уже вырвала из тетради весь исписанный цифрами лист бумаги, заново переписала условие задачки, однако это не помогло. Пухлые губы её дрожали, и она уже, было, хотела заплакать, но вдруг вспомнила о письме. Вытащила его из конверта, снова перечитала, потом вырвала из тетради чистый листок бумаги и старательно вывела:

«Добрый день, Ванечка! Сообщаю тебе, что я решила изменить свой почерк. И фамилию тоже меняю. На Новый год я выхожу замуж. Если хочешь гулять на моей свадьбе, приезжай через поля, через снега. Жду ответа, как соловей лета.»

Она вложила этот листочек в конверт, залепила его, потом посидела на нём минуты две и вложила в портфель. А письмо Ивану сожгла на газовой плите. Бумага вспыхнула ярким пламенем, которое быстро уничтожало ровные строки. Вот огонь прижёг ей пальцы, она бросила остатки письма на плиту и видела, как пламя поглотило последние слова: «Приезжай, мой Ванечка!»

«Всё!» – вздохнула Люба с облегчением, – «Теперь никто не узнает, а Оля не выдаст. Она и сама письмо взяла.»

Приближается Новый год. Скоро начнутся зимние каникулы. Будет ёлка в школе, и во Дворце пионеров, и дома тоже. Как интересно жить на свете! И ещё у Оли сразу прибавилось двенадцать рублей: отец дал на подарок ей и Ирке. Ничего, Ирка не узнает. Один год можно и без подарка пережить. А то можно сказать маме, что деньги... потерялись, она пожалеет и даст снова.

Оля, подпрыгивая, выбежала на улицу. Наконец-то у неё будет сумочка! Как вихрь, она влетела к Любе. Та, как всегда, сидела у окна, склонив над вышиванием гладко причёсанную русую голову.

– Одевайся скорее! – закричала Оля. Косички с голубыми бантами запрыгали у неё за плечами... – Вот смотри! – она разжала ладонь, в которой была пачка денег – целых сорок рублей уже!

– Опять у мамы взяла?

– Нет, папа сам дал, на подарки! Пойдём скорее!

И вот они бегут по шумному предпраздничному городу, где течёт бесконечный людской поток, где безостановочно хлопают двери магазинов и люди покупают, покупают, покупают.

Оля волнуется. Неужели продали? Неужели нет там, в витрине магазина, её давней мечты – сумочки с серебряным замочком за 37 рублей 60 копеек?

Сверкают витрины универмага – одна, вторая, третья... Девочки не останавливаются даже возле диковинного аиста, который держит в клюве плетёную корзину с конфетами.

– Вот она, никто не купил! – облегчённый вздох вырвался из Олиной груди. Девочки зашли в магазин важно, как настоящие покупатели.

– Тётя, мы хотим купить сумочку, вот ту синенькую, что висит в витрине, – вежливо попросила Люба.

Продавщица, занятая с другими покупателями, скользнула по девочкам равнодушным взглядом и мимоходом ответила:

– Это дорогая сумочка, у вас денег не хватит.

– Хватит, – прозвенел серебряный Олин голосок, – Вот смотрите: целых сорок четыре рубля!

Люди, стоявшие кругом, рассмеялись.

– Дайте уже им сумочку, – сказала пожилая дама в чернобурке, – наверное, для матери новогодний подарок покупают.

И вот, наконец, мечта в её руках. Оля несколько раз щелкнула серебряным замочком, деньги, оставшиеся от покупки, положила в кошелёк внутри сумочки и великодушно предложила:

– На, Люба, поноси! Будто ты – почтенная дама, а я твоя домработница и ты меня всё время ругаешь...

Девочки, не торопясь, вышли на улицу. И хотя ранние сумерки уже окутывали и разрисованные серебром деревья, и бронзового Адама Мицкевича в снежной шапке, домой идти ещё не хотелось. Слишком много интересного было вокруг. Девочки постояли возле ёлки, которую устанавливали рабочие на проспекте имени Ленина, потом забрели в книжный магазин.

Сколько книг! Сказки, приключения, стихи Маршака. Девочки стояли, будто завороженные, у прилавка и раскрывали то одну, то другую книгу. Особенно нравились им сказки.

– Давай купим, – предложила Оля, – и мне, и тебе тоже.

– Мне вот эту, – быстро схватила Люба книжки.

– Тётя, возьмите деньги! – громко сказала Оля, важно вынимая из сумочки рубли.

Но продавщицы не было.

– Какая невнимательная, – разгневалась Оля, – а ещё книжками торгует. Вот возьмём и пойдём. Будет знать.

– Пойдём, Любка, – Оля озорно посмотрела на подругу.

– Пойдём! Только надо тихонько, – прошептала Люба. Она спрятала книжку под пальто и быстро шмыгнула за дверь.

Улыбка исчезла с Олиного лица.

– Любка, куда же ты? – растерянно крикнула Оля и выбежала за ней.

Людской поток вынес девочек из магазина, они оказались на улице. У каждой в руках было по книжке с яркими картинками на обложке.

– Пойдём в другой магазин, – таинственно предложила Люба, – Получается, так можно много книг набрать, на все каникулы читать хватит. На, возьми свою сумочку, она мне мешает.

Возле лотка, прикрытого прозрачной клеёнкой, седой бородатый продавец торговал книгами, которые только что поступили в продажу. Здесь был приключенческий роман «Наследник из Калькутты». Толстая книга в яркой оранжевой обложке с золотистой отделкой привлекла внимание покупателей, они плотным кольцом окружили лоток, со всех сторон протягивали деньги.

Девочки протиснулись с другой стороны лотка, спокойно взяли по книжечке и пошли. Никто не остановил их, никто не обратил внимания, у каждого было своё пристальное дело... Только длинноволосый парень пренебрежительно взглянул в их сторону и буркнул:

– Ах, вертихвостки! Маленькие, а тоже лезут.

Вскоре в руках у Оли и Любы оказалось ещё две книжки, потом четыре цветных открытки, и всё это без всяких трудностей и совсем без денег. Глаза девушек разгорелись.

– Как интересно! – прошептала Люба, – Я и не знала, что все они такие зеваки. Завтра ещё пойдем. Хорошо?

Оля кивнула головой.

– Хорошо, только зайдем ещё сюда.

Какая красота! Здесь книги выставлены прямо посреди магазина на высоких витринах. Девушки взяли по одной, и никто не видел. Теперь у них было по четыре книги.

– Возьмём еще вот эту, – предложила Люба, показывая на книжку в яркой коленкоровой обёртке.

– «Китай», – прочитала Оля, – Эту не надо, она для взрослых.

– Как это не надо? Смотри, какая красивая, пригодится.

Девочки взяли и эти книги, незаметно оглянулись вокруг и пошли к выходу.

Вот здесь и случилось неожиданное. В дверях стояла продавщица в чёрном форменном халате и смотрела на них укоризненным взглядом. С улицы, пряча в карман полосатую палочку, подходил очень сердитый милиционер с мокрым от снега лицом. Он крепко взял школьниц за руки, повёл. Вот тогда-то и крикнула Оля: «Люди, спасайте, люди не отдавайте нас!». А потом, сидя в машине, она незаметно от милиционера вытащила из синей сумочки кошелёк с несколькими рублями и спрятала его в карман. Брать с собой сумочку было просто невозможно. Украдкой поцеловала её холодноватый замшевый бок и осторожно запихнула за сиденье машины. «Прощай, сумочка, прощай, мечта, никогда уже у Оли такой не будет!»

Сбивчиво, сквозь слёзы и всхлипывания девочки рассказывают историю своего падения строгой красивой женщине в кителе с золотыми лейтенантскими погонами. А в зеркале напротив видны их красные растерянные лица, видно милиционера, который, сняв шапку, шагает по комнате, и рабочего в спецовке, который всё ещё сидит здесь, и других людей.

Сначала девочки врали, выкручивались, придумывали себе имена и фамилии и адреса домов, неверно назвали школу, в которой учатся. Но Наталья Дмитриевна позвонила в школу и тут же разоблачила их.

Исповедь первой начала Люба. Она рассказала всё: и как Оля затащила её на Учительскую улицу, и как взяли они письма из клеточки на букву «З», и как Оля украла у мамы пять рублей на синюю сумочку, и, наконец, как научила её воровать книжки.

Оля молчала. Она не оправдывалась, только с каким-то удивлением и горечью смотрела на подругу. Да, действительно, во всём виновата она, Оля...

– Ну, всё ясно, – сказала наконец Наталья Дмитриевна, обращаясь к милиционеру, – идите, товарищ Демчук, за родителями. Вы знаете улицу, где они живут?

Демчук растерянно улыбнулся.

– Да я, Наталья Дмитриевна, с того волнения и улицы все забыл. Думал, совсем народ меня разорвёт, когда та чёрненькая начала на помощь звать. А потом едем в машине, она обнимает меня, просится. Говорит: «Товарищ милиционер, миленький, не везите нас в ту комнату детскую, отпустите. Вы знаете, какая у нас мама суровая.» А на поверку, получается, мама хорошая, а дочки плохие. Ну, хорошо, пошёл я.

Демчук надел шапку, спрятав под неё непокорный чуб. Рабочий также поднялся, подошёл к Демчуку и, положив ему на плечо свою тяжёлую ладонь, сказал:

– Ты уж прости меня, брат. Я облажался, обругал тебя. А зря.

Рабочий вышел, не взглянув больше на девочек. За ним разошлись и другие. В комнате остались только Наталья Дмитриевна и две девочки напротив большого зеркала. Они смотрели в него, как в свою собственную совесть.

Наталья Дмитриевна устало склонила голову на руки и задумалась. Какой длинный и какой тяжёлый день был у неё сегодня!

...Утром привели маленького Богдана. Он кричал во всю силу своих лёгких, от страха не мог произнести ни одного толкового слова, только повторял без конца:

– Ой, меня мама потеряла!

Однако, увидев игрушки, он замолчал, боком подошел к столику и ткнул пальцем в плюшевую мордочку серого зайца. Его залитое слезами личико расплылось в улыбке. Через несколько минут он уже спокойно и живо рассказывал обо всём, что с ним произошло. Они с мамой приехали поездом в город, чтобы купить ему, Богдану, новые сапожки с железными подковками. Только мама пошла сначала на базар, чтобы продать молоко и сметану, и там он потерялся, побежал смотреть, как дядя на колхозной машине утят продаёт. Затерялся и начал кричать, а дядя милиционер взял его за руку и привёз сюда.

– Получается, не мама тебя потеряла, а ты сам убежал? – переспросила Наталья Дмитриевна.

– Сам, – подтвердил Богдан и стыдливо отвернулся в сторону.

Через полчаса в детскую комнату прибежала мать Богдана, также громко плача. Увидев сына целым и здоровым, она схватила его в объятия и заплакала ещё сильнее.

Наталья Дмитриевна, стараясь придать своему лицу суровость, сказала:

– Надо лучше следить за ребёнком, гражданка! Забирайте мальчика и распишитесь вот здесь.

– Как это расписываться? – насторожилась колхозница, сразу перестав плакать.

– Ну, распишитесь, что получили мальчика.

– Не буду я расписываться. Это мой ребёнок, вот хоть его самого спросите.

Тут уже заведующая детской комнатой не выдержала и рассмеялась.

– Конечно, ваш ребёнок. Но, когда мне сюда милиционер привел вашего Богдана, я записала, что приняла его. Так теперь надо записать, что я его в собственные руки матери отдаю.

Вытерев слёзы, мать с сыном пошли покупать сапоги с железными подковками. А в детскую комнату шли уже новые посетители. Высокий мужчина в пальто с каракулевым воротником и в такой же шапке распахнул дверь и пропустил перед собой молодую женщину в большом клетчатом платке, которым она заботливо прикрывала младенца.

– Добрый день! – сказал посетитель в каракулевой шапке, – Вот здесь женщина хочет ребёнка бросить, но не знает куда, так я к вам её привел.

На миловидном лице женщины отразилось большое волнение.

– Ой, да они не поняли меня, – торопливо заговорила она, прижимая к себе ребёнка, – не бросать я его хочу. Вот гляньте, у меня и бумажка есть из сельсовета. – Она вытащила из кармана ватника смятую бумажку и протянула её Наталье Дмитриевне. Это было отношение от сельского Совета, в котором говорилось, что у колхозницы Марии такой-то сложились нелёгкие семейные обстоятельства, и поэтому сельсовет просит временно устроить её ребёнка в какое-нибудь детское учреждение.

– Что за беда случилась у вас, Машенька? – Наталья Дмитриевна ласково взглянула на посетительницу.

– Простите, я очень тороплюсь, – мужчина надел каракулевую шапку и с достоинством вышел, убеждённый в том, что ребёнок будет устроен в надёжном месте.

Женщина сердито взглянула ему вслед и ещё раз повторила:

– Не верьте этому человеку, я своего ребёнка никогда не брошу. Посмотрите, какой мальчик красивый. Мне в сельсовете посоветовали отдать его временно в город на воспитание в Дом ребёнка.

И Машенька рассказала о своём несчастье. Муж её, пьяница и гуляка, не захотел работать в колхозе, подался в город. В семью не вернулся. А у Марийки четырёхлетняя дочь и теперь – вот Ивасик родился. В колхозе её поставили дояркой на ферме, а ребёнка куда девать? Председатель правления обещает детские ясли в селе построить, но пока их нет.

Наталья Дмитриевна сняла телефонную трубку, набрала номер городского отдела здравоохранения и коротко изложила заведующему Марийкину историю.

– Обращайтесь непосредственно в Дом ребёнка, – услышала ответ.

Позвонила в Дом ребёнка.

– А справки у неё есть? – прежде всего поинтересовались оттуда.

– Есть отношение из сельсовета.

– Нет, другие справки, из детской консультации. Справка, что в доме нет инфекционных заболеваний, анализ крови, справка о том, что у ребёнка нет глистов...

– Подождите, подождите, – перебила Наталья Дмитриевна свою собеседницу, – Ребёнку всего три месяца.

– Это не имеет значения. Пусть привезёт с собой все анализы и справки, тогда посмотрим.

– Маша, справки есть у тебя? – спросила Наталья Дмитриевна, прикрыв рукой телефонную трубку. – Говорят, надо ехать за справками.

– Ой, что они говорят, – умоляла Марийка, – Ивасик мой замучился совсем, и дочь одна в доме, а за коровой присмотреть я соседку Христом-богом просила.

Опять звонки в городской отдел здравоохранения. На глазах у Машеньки уже набежали слёзы.

Наталья Дмитриевна раздражённо бросила трубку на телефон и решительно стукнула ладонью по столу.

– Всё! Давай, Машенька, сюда твоего Ивасика, а сама езжай домой. Доверяешь мне сына? Ну вот, до свидания. Всё будет хорошо. Через неделю наведаешься.

Наталья Дмитриевна вызвала милицейскую машину, синюю с ярко-красным ободом. Ивасика завернула в атласное одеяло – такое хранится в детской комнате на всякий случай – и поехала в Дом ребёнка.

Заведующая встретила её возмущенным возгласом:

– Я же говорила – без справок не приму. Везите ребёнка обратно, к матери.

– А это подкидыш, – спокойно ответила Наталья Дмитриевна, – Что я могу сделать? Мать бросила его и исчезла в неизвестном направлении. Подкидыша вы обязаны принять.

И она положила ребёнка прямо на стол заведующей. Мирно спавший до сих пор Ивасик заёрзал в своих пелёнках, пискнул сначала тихонько, потом громче и закричал деловито и требовательно.

– Оформляйте же скорее, – наступала Наталья Дмитриевна, – видите, ребёнок голодный. Сейчас не время спорить.

Вся красная от гнева, заведующая переложила ребёнка со стола на кушетку, открыла рожок одеяла, заглянула внутрь на непрошеного гостя. Ивасик замолчал и улыбнулся во весь свой беззубый рот.

Гневное выражение исчезло с лица заведующей.

– Замечательный ребёнок! – констатировала она и уже совсем не сердитым голосом крикнула: – Софья, неси бельё, принимай нового жильца!

Женщины посмотрели в глаза друг другу и... рассмеялись. Выходя, Наталья Дмитриевна как бы невзначай бросила.

– Мать этого подкидыша через неделю, наверное, приедет сына проведать. Так вы её уже не очень здесь распаляйте.

...Потом, когда вернулась на свою вахту, в детскую комнату приходил Мирон, один из её давних «клиентов». Он доставил в своё время немало хлопот и ей, и оперуполномоченному милиции, и своим родителям. Спекулировал в кино билетами, украл у отца пятьдесят рублей и напился, потом ограбил продуктовый ларёк и сбежал из дома. Его сняли с поезда где-то под Киевом, привезли обратно, судили. Недавно он вернулся домой из исправительно-трудовой колонии. Все глупости с него как рукой сняло. Начал Мирон ходить в вечернюю школу, а днём работает вместе с отцом в сапожной мастерской.

– Чего тебе, Мирон? – поинтересовалась Наталья Дмитриевна, – Опять что-нибудь натворил?

– Что вы, тётя, да я теперь даже курить бросил, – ответил Мирон ломким басом, – Я к вам вот за чем пришёл: хочу на токаря выучиться, помогите учеником на завод поступить. Вас послушают.

И Наталья Дмитриевна снова звонила в отделы кадров и директорам заводов, пока не добилась согласия одного из них сразу же после нового года принять Мирона в цех...

А теперь вот эти девочки, которые воровали книги. Какое хорошее у Оли лицо! А эта, Люба, – более откровенная. А впрочем, какая же это откровенность, если она всю вину на подругу свалила...

– Мама! – звонкий и знакомый голос вывел Наталью Дмитриевну из задумчивости, – Я уже покатался, теперь пойдём с дедом уроки учить. – В дверь влетел, как ветерок, самый младший сынок Натальи Дмитриевны в коротеньком пальто нараспашку и на коньках.

– Хорошо, сынок, идите домой, пусть дедушка кашу разогреет, молоко есть. Ужинайте.

– А ты разве ещё не скоро придёшь? Ведь ночь уже, – недовольно спросил сын.

– Нет, сынок, ещё не скоро. Видишь, у меня посетители, – и она кивнула головой в сторону Оли и Любы.

Девочки не обернулись, но они хорошо видели в зеркале этого весёлого, беззаботного мальчика, у которого мама – лейтенант милиции с золотыми погонами на плечах. Горькая зависть пронзила Олю. Хорошо ему, покатался себе, и теперь дед будет его кормить. А они? Такая тяжесть нависла над ними обоими.

Оля склонила голову на грудь. Конечно, мама будет бить. А отец, тот пальцем не тронет. Придёт с работы, сядет уставший на стул и будет смотреть на неё с таким укором и болью, что, пожалуй, будет хуже всякого битья.

Снова открылась дверь, и в зеркале отразились бледные, взволнованные лица матерей. Каждая из них бросилась к своей дочери.

Милиционер козырнул:

– Ваше задание выполнено. Доставил обеих. Сначала не хотели идти, не верили. Теперь пусть сами убедятся. Разрешите идти?

– Да, идите, товарищ Демчук, поздно уже. Спасибо вам! – кивнула Наталья Дмитриевна на прощание.

И снова начался долгий разговор со слезами, со всхлипываниями, новыми подробностями об этих последних злосчастных днях.

– Вы сделали большую ошибку, дети, – серьёзно сказала Наталья Дмитриевна, – Но вы сами её и исправите. Завтра я жду вас вместе с мамами в четыре часа дня.

Матери и дочери ушли растерянные, взволнованные, заплаканные. Но какое счастье, что нашлась добрая рука, которая вовремя остановила этих, собственно хороших, детей на краю пропасти!

Наталья Дмитриевна устало потерла лоб рукой. Уже одиннадцать. Её рабочий день закончился два часа назад. Но что её тревожит? Что-то она забыла ещё сделать. Ага, письма! Ведь их надо вернуть. Скоро праздник – Новый год. Их ждут, наверное. Завтра она спросит о судьбе этих писем у Любы и Оли.

...Завтра Новый год. Густые людские потоки плывут по городу. Люди несут ёлки, цепляя прохожих пахучими ветками, но за это никто не обижается.

На перекрёстке, возле площади Мицкевича, стоит на своём посту регулировщик Демчук. И пропускает мимо себя автомашины. Сегодня он не вытягивает свой свисток и не свистит пронзительно нарушителям. Куда там, люди спешат! Может, у кого ещё ёлка не украшена, может, пирог допекается в духовке, может, ещё не выглажена праздничная одежда... На проспекте имени Ленина уже горит разноцветными огнями высоченная ёлка. Уже стал на свою вахту дед Мороз в голубом кожухе. А ракета? Ракета начнёт свое движение ровно в двенадцать часов по московскому времени и помчится вокруг ёлки, раскинув свой огненный хвост.

И вот среди этой праздничной суетливой толпы, не обращая внимания ни на сверкающую огнями ёлку, ни на украшенные витрины магазинов, прошла небольшая группа людей: две девочки с каменными лицами, две суровые и молчаливые мамы и инспектор детской комнаты милиции Наталья Дмитриевна Запрягаева. В руках у девочек стопки украденных книг.

– Вот здесь мы взяли «Сказки», – показала Оля на книжный магазин пассажа «Детский мир».

Остановились возле прилавка.

– Подождите минутку, – сказала Наталья Дмитриевна, – сейчас я приглашу заведующего магазином.

Она вернулась в сопровождении мужчины в сером костюме. Он укоризненно взглянул на детей, прижавшихся к стене, и позвал продавщицу.

– Ну, что же вы, подходите, – тронула девочек за плечи Наталья Дмитриевна.

Первой подошла Оля, ступила шаг навстречу молоденькой продавщице, словно бросилась в ледяную воду.

– Тётя, я вчера украла у вас эту книжку. Простите меня. Больше так никогда не буду. Никогда! – Она посмотрела прямо в лицо девушке. Широко открытые глаза, прикрытые щёточкой ресниц, тонули в слезах.

Продавщица нерешительно взяла книжку, хотела что-то сказать, но вдруг почувствовала, что к её горлу подступил комок. Отвернулась и молча положила книгу на прилавок.

Оля решительно подошла к заведующему и повторила:

– Простите меня, дядя!

Заведующий укоризненно покачал головой.

– Вот видишь, как оно получается. А мы могли бы продавщицу с работы снять за недостачу.

Люба смотрела вниз и говорила тихо, едва шевеля пухлыми дрожащими губами. Щёчки её пылали от стыда. Вокруг школьниц уже собралась толпа любопытных. Какая-то сердобольная тётка не выдержала и охнула.

– Да что вы детей мучаете! А кражи же – на копейку.

– Отойдите, граждане! – тихо сказала Наталья Дмитриевна, – Дело не в копейках, дело в судьбе детей. Видите, их матери поняли это.

Потом были у старого лоточника, похожего на деда Мороза, а ещё позже – в двадцатом магазине. В руках девочек не осталось ни одной книжки, и как будто груз спал с души.

– Теперь пусть мамы идут домой, а мне с вами надо решить ещё один вопрос. – Наталья Дмитриевна кивнула головой обеспокоенным женщинам и повела Любу и Олю с собой. И снова они сидели в ярко освещённой детской комнате напротив большого зеркала.

– Где письма? – спросила Наталья Дмитриевна, – Кому они были адресованы? Ведь их ждут, их надо вернуть.

Глаза Оли впервые за эти два тяжёлых дня радостно заблестели.

– Вот он, я уже приготовила, – и она с готовностью вытащила из кармана смятый, старательно заклеенный конверт. – Я сегодня сама хотела идти к тёте Марии, положить письмо в клеточку.

– Ты правильно решила, Оля. Умница. А второе письмо где? Дорогая, оно ведь было у тебя?

– Я... Мне... – Люба страдальчески наморщила лоб, – Оно было такое... любовное. Я порвала его.

– Порвала? Кому же оно было адресовано? О чём там было написано? Вспомни, Люба.

Девочка ещё больше нахмурила лоб, посмотрела на потолок, на стены, пытаясь вспомнить.

– Машины буксуют... Ещё про дорогу что-то и про школу... Нет, не могу вспомнить.

– Я вспомню, – воскликнула Оля, – вот подождите... Сейчас... – Она прикрыла глаза тёмной щёточкой ресниц.

Представила сначала снежинки, летающие под фонарём, потом Иринку, которая сидит за пианино и играет её любимую музыку «Танец маленьких лебедей», медленно и тихо заговорила:

– Мой Ванечка, мой солнечный! Если бы ты знал, как бывает тихо и грустно в нашей школе, когда заканчиваются уроки, дети разбегаются домой и снег заметает вокруг все тропинки. На дорогах буксуют машины, и мне кажется, что ты далеко, далеко от меня...

Оля говорила, а в комнате будто звенела любимая музыка.

– Но я верю, Ванечка, придёт Новый год – ты оставишь и огни, и музыку и приедешь ко мне, в нашу тихую школу на краю села. Приедешь на первой попавшейся попутной машине, и тебе не помешают ни снег, ни ветер. Приезжай, мой Ванечка!

– Видите, что вы натворили! – воскликнула Наталья Дмитриевна, – теперь Ваня не получил письма и не поехал туда, где его ждут. А завтра – Новый год. Как его фамилия? – И Наталья Дмитриевна протянула руку к телефонной трубке.

– Я не знаю, – растерянно сказала Оля.

– И я не знаю, повторила Люба, – Как-то на букву «З».

– Всё равно, так и позвоним, что было письмо Ване с фамилией на букву «З», – решила Наталья Дмитриевна, раскрыла справочник и отыскала номер телефона студенческого общежития. – А вы теперь бегите домой. Бегите, – повторила совсем ласково, – Я знаю, верю вам, что такое больше никогда не случится...

В общежитии была предпраздничная суета. Ребята готовились к новогоднему балу, который должен был через час начаться в актовом зале института, где уже горела разноцветными огнями ёлка, из угла в угол протянулись гирлянды флажков и на ниточках качались снежинки из белой ваты.

Тётя Мария давно уже закончила своё дежурство, но всё ещё не шла домой. К ней постоянно обращались с просьбами, вопросами.

– Тётя Мария, посмотрите, у меня не кривой галстук?

– Тётя Мария, как вы думаете, эти чулки подойдут к жёлтым туфлям?

– Пожалуйста, помогите, подгладьте мне вот здесь воротник.

И она поправляла галстук, хвалила чулки, гладила воротничок, а сама всё поглядывала на дверь в конце коридора. Почему это Ваня не показывается? И штаны свои выходные сегодня не гладил. Не собирается он что ли на новогодний бал? Все эти дни он ждал какого-то письма. Каждый день по три раза просматривал почту в ящичке уже не только на букву «З», но и в других ячейках.

Но письма не было.

Опустели коридоры общежития. Вот с громким смехом побежали по ступенькам двое. А Ваня так и не вышел...

Телефонный звонок прервал размышления тёти Марии.

– Слушаю. Да, общежитие. Какие письма? Кто, Ольга? Вот я скажу её матери!.. Так говорите Ванечка на букву «З». Есть, есть такой. Вот, как хорошо! Запомню, запомню. Говорите...

Лицо тёти Марии прояснилось, и она, как павлин, поплыла по коридору, постучала в закрытую дверь. Черноволосый парень стоял у окна без пиджака, в помятой рубашке, засунув руки в карманы. Чёрные кудри нависли на глаза, и он равнодушным взглядом смотрел на тёмное окно. На улице, как всегда под Новый год, похолодало, и мороз нарисовал на оконных стёклах маленьких лебедей, распявших на стекле белые крылышки.

– Иванка, тебе письмо!

– Где? – парень порывисто обернулся.

– Было, было письмо... Только оно потерялось. Но я знаю, что в нём написано. Вот слушай. – На лице тёти Марии отразилось большое напряжение. Она быстро, быстро заморгала ресницами, пытаясь вспомнить слова письма.

– Там было написано, Ванечка, что ты, как ясное солнышко. И что тоскует по тебе её девичье сердце... И что бездорожье вокруг, но приехать всё равно можно... Так что ты уже езжай скорее, детка, – закончила тётя Мария деловитым тоном.

Ваня сначала смотрел на неё ошарашенным взглядом, потом схватил со стула пиджак и закружился по комнате, надевая шапку, куртку, варежки. Маленькие ледяные лебеди на оконных стёклах вдруг ожили, взмахнули белыми крылышками и закружились в весёлом танце.

Быстро выбежал.

– Ванечка, ты что, сумасшедший? Застегнись, простудишься!

Остановился, сделал шаг назад, поцеловал женщине руку.

– Спасибо, тётя Мария!

...Почтальон спешил разнести последнюю предновогоднюю почту. Осталось ещё одно письмо в студенческое общежитие на Учительской улице. Если бы почтальон знал, что это и есть глупое Любино письмо, он не трудил бы свои ноги, не торопился бы вручать его адресату.

А впрочем, адресат и так не получит его сегодня. Широко расставив ноги, он стоит в кузове грузовой машины и летит навстречу ветру, навстречу ночи. Повторяет вслух слова из письма любимой, а в ушах звенит, неизвестно откуда вынырнув, знакомая музыка из «Лебединого озера».