Двадцать невымышленных историй

Степан Кириленко
С чужим паспортом

Что произошло со студенткой Кордонской.

Полковник Ларин ещё раз пристально взглянул на Иванюка. Неизвестно, удовлетворила ли его вытянутая фигура старшего оперуполномоченного с выражением готовности на лице, только он ещё раз повторил:

– Значит, придётся начинать с уточнения данных.

Действительно, дело было из тех, что любое предположение могло развеяться сразу. Исчезла двадцатисемилетняя женщина. В квартире проживала одна. Ни соседи, ни институтское начальство, ни подруги не знали о её отъезде. Возможно, она вот-вот появится. Но почему такой озабоченный вид у полковника?

Уже на улице, обходя прохожих, Иванюк решил, что ему сейчас надо повторить всё, что до него сделал лейтенант Глущенко: расспросить соседей и осмотреть квартиру.

Вдыхая полной грудью свежий морозный воздух, Иванюк быстро миновал шумный бульвар. Через несколько кварталов была улица Лысенко.

В хорошем месте расположено четвёртое отделение. Рукой подать от центра – а такой уютный уголок. Прямо от дома начинается большой старый парк, и тянется он до подножия горы, возвышающейся над всем городом. Здесь живописная природа летом и как-то вольготно теперь, когда сквозь ветви деревьев проступает белая шапка горы.

Оперуполномоченный четвёртого отделения Глущенко, предупреждённый по телефону, ждал Иванюка. Разговор сразу вошёл в деловую колею. Дважды внимательно перечитал Иванюк протокол предварительного осмотра квартиры Кордонской, про себя отметил каждую зафиксированную вещь.

Биография пропавшей студентки третьего курса мединститута была довольно солидной: участница Отечественной войны, имеет правительственные награды, демобилизована из армии в звании лейтенанта медицинской службы. С фотокарточки смотрели чуть задумчивые, спокойные глаза, мужественное, даже суровое лицо. Ничто не напоминало романтического нрава, который приводит к разным неожиданностям.

– Какие отношения у неё с соседом, инженером, кажется? – спросил Иванюк и покраснел. Лейтенант Глущенко был вдвое старше его и, наверное, более опытный. Может, он скептически относится к Иванюку, наперёд отгадывает каждый вопрос.

Однако всё это Иванюку только показалось. Глущенко был подчёркнуто равнодушен и спокоен. Только какие-то неуловимые искорки вспыхивали в его глазах, когда взгляды собеседников встречались.

– Прекрасные, – Глущенко говорил медленно, но так, как будто не придавал никакого значения своим словам. – Семашко – инженер. Живут рядом уже третий год. В квартире Семашко всегда кто-то дома – Кордонская предупреждала их, как только уходила надолго. Ежедневно виделись. Трёхдневное отсутствие соседки встревожило инженера. И он пришёл к нам.

Глущенко, видимо, не придавал большого значения этому делу. Так и высказался:

– Три-четыре дня отсутствия – слишком малый срок, чтобы поднимать всех на ноги. Конечно, расследование надо вести, но... – Тут он потянулся к шинели, угадав намерение Иванюка немедленно посетить квартиру.

Внизу к ним присоединился участковый уполномоченный Покотило. Он вёл наблюдение за квартирой после заявления инженера. По дороге рассказал всё, о чем удалось узнать.

Оказалось, Кордонская поддерживала связь с врачом Мельником, у которого по этому поводу были семейные и служебные неприятности.

– Романчик со дней войны, – охотно рассказывал Покотило и почему-то потирал руки.

Они вышли на окраину города. Здесь начиналась улица Громкая, на самом же деле она была почти безлюдной в предобеденное время.

Глущенко указал на двухэтажный дом под горой.

Преступник не оставил следа.

Комната была обставлена скромно, но уютно. Посередине стол, покрытый цветастой скатертью. Вокруг – четыре стула. Два из них отодвинуты, как будто двое только что встали и вышли. Поднята крышка рояля. Сверху на этажерке – аккордеон, также словно оставленный после игры ненадолго. Как сказала Полина Григорьевна, мать Семашко, которая также присутствовала при осмотре, Кордонская не терпела беспорядка в комнате.

На столе Иванюк увидел пепельницу со скрученной сигаретой и взглянул на Глущенко. Тот виновато опустил глаза. Вещи остались нетронутыми после первого посещения, их уже видели, и настороженность Иванюка передалась присутствующим. Никто не сказал лишнего слова. Даже подвижное лицо Покотило приняло деловое выражение.

Во второй, меньшей комнате, также был порядок. Старательно застеленная кровать, шкаф, трюмо. Одного внимательного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: чужая рука здесь не хозяйничала. Следовательно, Кордонская не намеревалась покинуть квартиру надолго.

Оставалось помещение для ванны. Иванюк уже знал, что использовалось оно не по назначению: там сваливали топливо.

Как только участковый открыл плотно подогнанную дверь, как оттуда ударило несвежим воздухом. По встревоженным лицам Глущенко и Полины Григорьевны, которые стояли рядом, Иванюк понял: их это поразило.

Немедленно было принято решение. Осторожно, полено к полену, перенесли дрова в свободный угол, разворошили кучу угля. Под ней был... труп Кордонской.

Нельзя было терять ни минуты. Послали за экспертами.

Тем временем старательно очистили от угольной пыли тело погибшей. Шея Кордонской намертво была затянута полотенцем.

На правом виске – небольшой синяк и больше никаких повреждений на теле.

Впоследствии эксперт-медик установил, что Кордонская сначала была оглушена ударом каким-то твёрдым предметом, но смерть произошла от удушения.

Более внимательный осмотр вещей не дал никаких последствий. Убийца, прежде чем покинуть квартиру, старательно вытер все предметы, на которых могли остаться отпечатки пальцев или другие следы.

Какова же цель?

Возможность грабежа отпала. Пришедшая в себя Полина Григорьевна ещё раз сказала, что все вещи Кордонской, которые она часто видела в комнате, – на месте. То же самое подтвердили и супруги Семашко, когда инженер и его жена, работавшая в школе, вернулись с работы.

Хотя настроение этой семьи было до предела подавленным, Иванюк расспросил обо всем, что могли знать соседи.

Жила Кордонская скромно, гостей почти не принимала. Ни Семашко, ни его жена, ни Григорьевна не помнили случая, чтобы к ней заходил кто-то из мужчин. Кроме доктора Мельника, конечно. Его они знали. Но врач более полугода назад уехал из города и здесь больше не появлялся.

Уже после отъезда приходила к Кордонской его жена – высокая тучная дама с решительным и властным характером. Её посещение запомнилось – она вела себя шумно и угрожала Кордонской, что убьет её.

Способ, которым было совершено преступление, тщательная маскировка следов отрицали предположение мести женщины над соперницей. Однако догадка оставалась и требовала тщательной проверки.

Иванюк посетил институт. Кордонская училась хорошо, широких знакомств не вела. Одевалась она изысканно, хотя не роскошно, имела золотые часы с браслетом, драгоценный с рубином перстень, золотые серьги. Ни одной из этих вещей ни на убитой, ни в её квартире не обнаружено. Итак, убийство связано с ограблением или провокацией грабежа?

Среди студентов ближайшей подругой Кордонской была однокурсница Мария Терновая. Пребывание в армии во время войны сблизило их, и затем они учились вместе в институте. Мария навещала подругу, бывала с ней в кино, театре, но о её намерении куда-то уехать не знала.

Удивляло одно обстоятельство. У Терновой жили на квартире две студентки того же института – Леля и Люся. Они также хорошо знали Кордонскую, а Люся даже ночевала у неё за день до этого трагического события. Обе студентки в тот же день, когда произошло убийство, оставили институт, даже не забрали документы и уехали к родителям – одна в Харьков, вторая – в Ленинград. Мария говорила, что девушки в день отъезда нервничали, почти не разговаривали ни с ней, ни между собой.

Что же вызвало этот внезапный отъезд?

Иванюк еще раз побывал у Семашко. Полина Григорьевна в последний раз видела Кордонскую того же 20 декабря. Ничего необычного за ней не приметила. Вечером её сын с женой пошли в театр, и она осталась в квартире одна. Через стену слышала, что у Кордонской играли на рояле и на аккордеоне одновременно. Иногда был слышен разговор. Второй голос был мужской, но Григорьевна не видела, когда и кто зашёл к соседке.

Иванюк открыл письмо на имя Кордонской. Оно было датировано 21 декабря, от врача. Мельник изливал свои чувства и тревожился молчанием Кордонской.

В «салоне» Глафиры Семёновны.

Глафира Семёновна открыла после первого звонка и пригласила гостей в свой «салон». Так она называла самую большую из четырёх комнат своей квартиры. Иванюк принял решение переговорить с женой Мельника после того, как выяснилось, что она непричастна к делу. Оперуполномоченный Глущенко и участковый Покотило собрали детальные сведения о местонахождении Глафиры Семёновны в течение целой недели.

Помня строгие и неоднократные предупреждения начальника отдела – никогда не тревожить граждан каким-либо подозрением, Иванюк явился не сам. Он обратился в областной отдел здравоохранения, где хорошо знали Мельника, и ему дали в помощь сотрудника отдела Белова.

Глафира Семёновна хорошо знала Белова – тот не раз бывал у Мельников. На Иванюка она не обратила внимания, хотя Белов попытался отрекомендовать его.

– Заходите, заходите, – засуетилась она, как только увидела гостей, – А я уже думала – забыли о бедной вдове. Товарищ Белов, вы же знаете мой салон. И почему вас всегда надо уговаривать? Вы же мой ближайший защитник.

«Салон» представлял собой довольно большую комнату, но настолько загромождённую шкафами, столиками, подставками, зеркалами, что передвигаться свободно здесь было невозможно.

Когда посетители сели, Глафира Семеновна, высокая, грузная, в засаленном до блеска халате, опустилась на стул. Говорить она не переставала. Рассказывала, как своими руками обставила все четыре комнаты, как не оценил этого её неблагодарный муж.

Глафира Семеновна заставила-таки гостей осмотреть остальные комнаты. Какой работой была занята женщина – неизвестно, только в комнатах и на кухне, куда также пришлось заглянуть, царил кавардак, а грязи было столько, хоть машиной вывози.

Когда же хозяйка начала высказывать угрозы в адрес Кордонской, Иванюк и Белов переглянулись и вежливо остановили её.

– Простите, Глафира Семёновна. Вы, говорите, были у неё? Расскажите нам обо всём подробно.

– Чтобы я о ней рассказывала? – махнула она рукой. И тут посыпались оскорбительные выражения, какие только могла подобрать эта разгневанная женщина. Она смертельно ненавидела Кордонскую. Успокоив хозяйку и попросив её не принимать никаких «активных» мер, оба вздохнули с облегчением, когда уже оказались на лестнице.

В эту минуту Иванюк с сочувствием подумал о Мельнике.

Люся.

Версия о мести отпадала. Теперь Иванюка интересовали студентки, которые так внезапно покинули институт. Особенно Люся – она ночевала у Кордонской и могла кое-что рассказать. Может, существовала какая-то связь с её неожиданным отъездом?

В распоряжении Иванюка были скудные данные. Люся Петрова приехала из Ленинграда, отец её, Леонид Иванович Петров, работал доцентом в каком-то техническом вузе, адреса в личном деле студентки Петровой почему-то не было.

Согласовав свои действия с начальником отдела, Иванюк немедленно отбыл в Ленинград, но там оказалось двенадцать Леонидов Ивановичей Петровых. Какой из них имел дочь Люсю, надо было искать.

Чтобы не вызвать подозрения, Иванюк под видом работника горкоммунхоза начал ездить от квартиры к квартире Петровых. Лейтенанту не очень повезло: только в девятой квартире узнал он о том, что ему надо. Правда, Люси дома не было.

На следующий день её вызвали в отдел уголовного розыска. Люся появилась не одна, а в сопровождении встревоженных папы и мамы. Родители опасались, что легкомысленная дочь в далёком городе что-то совершила. Они ни на шаг не отставали от Люси и только после долгих уговоров согласились ждать её у дверей кабинета следователя.

Иванюк и девушка остались один на один. Люся держалась независимо, не сводила больших синих глаз с лейтенанта, то и дело манерно подергивала плечом. Видно было, что разговор этот ей не по душе.

– Почему вы оставили институт? – спросил наконец Иванюк.

– Если это вас интересует – пожалуйста: мне надоело учиться.

– Других причин нет?

– Вы хотите прочитать мне мораль? Неоригинально. Каждый день слышу это от родителей. Я им сказала: если они не перестанут меня уговаривать – оставлю и их и уеду куда подальше. Надеюсь, задерживать меня не будете?

– Иванюк поднялся. Лицо его приобрело суровое выражение.

– Возможно, и придётся, если не будете говорить откровенно и честно. Скажите, вы хорошо знали студентку Кордонскую? Ночевали у неё?

Люся растерялась, но не сбавляла тона.

– Хоть бы и так. И знала, и ночевала... С каких это пор...

– В тот же день, как вы покинули институт, Кордонская была убита в квартире. Посмотрите.

Иванюк положил перед Люсей фотографию убитой, сделанную в тот момент, когда её вытащили из-под углей.

Люся побледнела и тихонько вскрикнула. Она порывисто поднялась, а потом бессильно опустилась в кресло.

– Я–я... Да что же это такое? Ой... заберите, я всё скажу... Но я ничего об этом не знаю. Не смотрите на меня так страшно...

Теперь пришлось её успокаивать. Руки девушки мелко дрожали. Она растерянно прижимала платочек к глазам. Иванюк спрятал фотокарточку, предложил воды. Со временем она начала свой отрывочный рассказ.

– Я вам сказала неправду. Перед отъездом ночевала у Кордонской, но разве я думала... Мы поссорились с Лелей... Вернее, не поссорились – разошлись... Навсегда. Мы были самыми близкими подругами, пока не появился этот. Мы поклялись в верности навеки... А он обеих нас обманул. И мы скрывали это друг от друга. Я не знала, что она тоже с ним. И вдруг всё выяснилось... И мы не могли больше видеться. Я сказала Леле: «я бросаю всё и уезжаю». Ты испортила мою жизнь, мою веру в дружбу. Не захотела ночевать с ней и пошла к Кордонской. Она меня уговаривала, успокаивала. Я очень прошу вас, не говорите об этом родителям. Они и так на меня смотрят, как на сумасшедшую. Всё время допытываются, не совершила ли я чего-то.

Иванюк чувствовал. Люся говорит искренне. Она уже овладела собой, хотя известие о смерти Кордонской ошеломила её.

Разговор затягивался. Надо было кончать.

Иванюк сказал, что будет очень благодарен, если Люся согласится помочь ему в розысках преступника. От неё требуется очень мало: вспомнить, до малейшей мелочи, всё, что она видела в квартире Кордонской. Не было ли у неё знакомых, какие планы у неё были на тот день и вечер? Люся охотно согласилась. Договорились, что встретятся на следующий день и уже не в кабинете следователя, а в парке.

Иванюк пригласил родителей и извинился перед ними, сославшись на то, что вызвал Люсю по ошибке.

На второй день ровно в двенадцать они встретились у входа в парк. Люся рассказала, что у Кордонской была трижды. Последний раз ночевала. Обстановка обычная. Она начала перечислять мебель, домашние вещи. Кордонская любила по вечерам играть на рояле и аккордеоне. Аккордеон выносила из спальни, где закрывала его в шкафу. В шкафу была одежда: костюмы, платья, макинтош.

Иванюк старался не пропустить ни слова. Не все вещи, которые перечисляла Люся, были ему знакомы. Переспрашивал, запоминал. Открытием для него стало то, что у Кордонской было два кожаных чемодана – стояли они под кроватью. Что в них было – Люся не знала. Однако её дополнения были ценны.

– Знаете что, – решительно заявила Люся, – я бы советовала вам увидеться с врачом Мельником. Он, наверное, расскажет лучше меня. Ведь они пять лет... – Люся вдруг замолчала.

Иванюк понял: девушка испугалась, что её совет поймут как намёк на вину врача. Он развеял эту мысль девушки и добавил, что думал увидеться с Мельником, а теперь обязательно поедет к нему.

Люся вспомнила, что в ту ночь, которую она провела у Кордонской, говорили почти исключительно о её, Люсином, несчастье. Чтобы развеять тяжёлые мысли девушки, Кордонская ссылалась на себя, рассказывала о своём нелёгком положении. Ведь у Мельника есть семья, но она любит врача, и кто знает, чем всё это закончится. Кордонская была очень разборчива в знакомствах. На следующий вечер собиралась идти куда-то, кажется в театр, и, если Люсе не изменяет память, намекала, что за ней должен зайти... да, да, Николай...

Люся снова растерянно взглянула на Иванюка. Мельника, она это знала, также звали Николаем.

И тут же возразила:

– Нет, нет, может, я ошибаюсь. Ведь о враче вспоминала Кордонская совсем иначе... Ну, как говорят о человеке, которого очень любят. Подождите, подождите... Ой, какая же я, наверное, смешная... Кажется, Кордонская говорила, что к ней зайдёт студент Николай...

Да, это было досадно: среди знакомых Кордонской ещё никто не называл ни одного Николая, кроме Мельника.

Больше Иванюк ничего не узнал. Но и этого было достаточно. Итак, неизвестный оставался в тени... Николай... Может, он и вовсе не существует?

Иванюк взвешивает факты.

Служебные дела сводили Иванюка с разными людьми. И всегда случалось так, что, пока установишь лицо, причастное к преступлению, встречаешься со многими, которые также оставляют в памяти определённый след. Одни нравятся, другие вызывают неприязнь, третьи – одновременно и то и другое. Другие заставляют сомневаться в чистоте человеческого достоинства.

Иванюк готовился к встрече с врачом. До сих пор он только слышал о Мельнике, имел возможность видеть его жену. Глафира Семёновна решительно не понравилась ему. Что-то было в ней неисправимо фальшивое. Искренней она была только в ненависти к Кордонской и злости к мужу. Сколько лет она прожила с Мельником? Судя по возрасту детей, больше десяти. И что общего было между этими людьми, что их связывало? В той драме, в которой разыгралась в семье, Глафира Семёновна выступала как незаслуженно потерпевшая. На её стороне были закон, общественное мнение, мораль – всё это она пустила в ход и имела право добиваться поддержки.

И всё же Мельник не сдавался. Он заслуживал осуждения за разлад в семье. Но кто мог его заставить любить женщину, которая не вызывала уважения?

Для того же, чтобы заслужить благосклонность такой женщины, как Кордонская, необходимо было быть исключительно честным и хорошим человеком. Никакие корыстные цели здесь, конечно, не преследовались. Кордонскую Иванюк знал уже настолько, что последнее предположение по отношению к ней считал бессмысленным. И только Глафира Семёновна в своей слепой ненависти к «разлучнице» смешала с грязью всё её прошлое.

По натуре Иванюк не был философом и подобные рассуждения позволял себе разве что для передышки. Если говорить о его настроении сейчас, то оно скорее было подавленным. Ведь проверено уже несколько версий, а успеха никакого.

Начальник отдела, выслушав по телефону его рапорт, разрешил ехать к Мельнику и одобрил план Иванюка. Добавил лишь, чтобы он не задерживался и не горячился. Сообщение о пропавших вещах Кордонской принял к сведению. Там уже проследят, не выплывут ли они где-то на поверхность. И, возможно, до возвращения Иванюка преступник будет в руках. Но кто же этот таинственный Николай?

Под перестук колёс вагона Иванюк ещё и ещё раз возвращался к разговору с Люсей, сопоставлял то, что сам знал, и то, что она дополнила. Почему-то не выходил из головы тот продолговатый морской камень, собственно – камень, художественно украшенный, с видом южного берега Крыма. По словам Люси, он лежал на столе, рядом с пепельницей, и она заглядывалась на него во время каждого посещения. Теперь же его не было. Не этим ли оружием воспользовался преступник, чтобы нанести первый удар?

Теперь – Мельник. Он тоже Николай. На предыдущий запрос получили ответ, что врач Мельник в декабре ни на один день со службы не отлучался.

Все утверждают, что Мельник – человек крутого характера и стальной воли. Иванюк видел его фото. Решительное, суровое лицо. Но ведь не одной суровостью он живёт. Сколько теплоты и тревоги содержало его небольшое письмо Кордонской! И называл он её нежно – Ниночкой. Запоздалая любовь? Иванюк понимал: дело здесь серьёзное. Во имя красивых фраз не жертвуют семьёй и службой. Мельник не остановился и не раскаялся. Это не то, что у Люси и Лели...

Кстати, кто разбил их романтическую клятву? У Иванюка даже пот на лбу выступил. Как же он не поинтересовался? Она говорила – студент. Правда, на месте, можно будет установить. Мария Терновая поможет. Эх, голова...

Это уже был промах.

Доктор Мельник.

В Днепропетровске Иванюк был впервые, но осматривать город не стал. Он не мог простить себе, что, залюбовавшись Ленинградским парком, пропустил важную деталь – действующее лицо!

В больнице, где работал Мельник, проверить местонахождение его 20 декабря не составляло труда. Малейшее подозрение отпадало. И всё же Иванюк решил встретиться с Мельником, чтобы выявить его отношение к Кордонской, его настроения, чтобы потом рассказать о причине своего приезда.

Мельник появился точно в десять. Разговор начал главный врач.

– Садитесь, Николай Гаврилович. Беспокоим вас по семейному делу.

Мельник, переступив порог, бросил быстрый взгляд на Иванюка. После последних слов осмотрел его пристальнее. Заметно было, как он вдруг помрачнел, мышцы на остром лице напряглись.

Иванюк таким и представлял себе его – широкоплечим, крепко сложенным, подтянутым. Только одно поражало: Мельник почти весь седой. Живые чёрные глаза, которые так и обдавали огнём, говорили об энергичном характере. Иванюк чувствовал себя совсем подростком перед этим человеком.

– Как у вас, Николай Гаврилович, в последнее время с... женой? – издалека начал главный врач.

Мельник посмотрел вокруг. Подобные разговоры были ему неприятны.

– Вы в курсе моих дел и, надеюсь, правильно понимаете, – голос его звучал хрипло, но не срывался, – То, что произошло полгода назад, принесло мне много неприятностей. В моём возрасте трудно переделывать самого себя. За это время, – Мельник, не сдерживаясь, тяжело вздохнул, – я тысячу раз обдумал всё сначала. Медицина – моё призвание. До сих пор я отдавал работе все силы...

– Николай Гаврилович, в больнице вы – образец безупречности для всех, кто вас знает.

Иванюк рассматривал внимательно Мельника. Он всё больше проникся уважением к бывшему воину, на груди которого пестрело несколько рядов орденских планок.

– Повторяю, я всё взвесил и вижу, что поворота не может быть. – Мельник встал. – С женой разойдусь. Да, развод.

Он повторил это слово, хотя произносил его с неприятной гримасой.

– Независимо ни от чего – с ней мне не жить. А главное... у меня есть настоящий друг. Мы знаем друг друга давно. Из всех наказаний для меня самое тяжёлое – вынужденная разлука с Ниной. И я готов на всё, чтобы положить этому конец. Поверьте, это не прихоть молодости. Зачем я буду мучить себя, её, и причинять столько хлопот всем?

Главный врач повернулся к Иванюку – тот прочитал в его глазах нетерпение. Поняв это по-своему, Иванюк поднялся. Мельник стоял посреди кабинета, вытянутый, с поднятой головой.

– Товарищ Мельник! Нина Кордонская... погибла... – Слова Иванюка прозвучали в тишине, как удар грома.

Позже, читая отчёт Иванюка по возвращении, начальник отдела ограничился одним важным замечанием. Иванюк чистосердечно признался в том, что допустил непростительный промах в этом разговоре с Мельником, и жестоко себя корил. Только необдуманность толкнула его на такое действие, когда он ошеломил человека своим сообщением без всякой подготовки, его подвела вера в Мельника. Иванюк считал, что такой характер, как у Мельника, действительно способен всё выдержать. А оказалось, что бывший воин имел чрезвычайно чуткое и мягкое сердце. В тяжёлую минуту оно подвело.

Целую неделю врачи не позволяли беспокоить Мельника. А когда он вышел из больницы, сразу потребовал встречи с Иванюком. Теперь уже не было чего остерегаться. Хотя глаза его ещё светились болезненным блеском, Мельник держался спокойно и просил подробно рассказать, как всё произошло. На вид он был уставший и ещё больше осунувшийся, хотя в каждом его движении чувствовались энергия и сила.

Выслушал Иванюка, не сказав ни одного слова. А уже затем сказал:

– Нина спасла мне жизнь на фронте. Но она для меня – больше, чем жизнь.

В тот день Иванюк не решился ничего расспрашивать. Во время следующей встречи Мельник сам предложил свои услуги. Ему нелегко было рассказывать о том, какие вещи были у Нины. Всё время он говорил о ней, как о живой.

Мельник познакомил Иванюка с последними письмами Нины. В них не было конкретных намеков на какие–то новые знакомства, о них нельзя было и догадываться. Но что–то заставляло Николая Гавриловича не откладывать дальше своего решающего слова.

ного слова. Иванюк запомнил строки: "Коля, милый! Я знаю, как тебе тяжело. Но и я так дольше не могу. Теперь ты далеко, и мне не с кем посоветоваться. У тебя семья. Я не имею права. Скажи, что делать?"

Ищите Николая!

Как и предполагал Иванюк, до его возвращения уже продолжались усиленные розыски преступника. Ещё ничего не зная о его личности, начальник отдела розыска полковник Ларин, в руках которого сходились все ниточки этого дела, ориентировал оперативных работников, где именно следует ожидать появления преступника.

– Ищите Николая, – приказал он Иванюку.

Николаем называли убийцу Кордонской пока условно. Полагались на то, что Люся, которая впервые произнесла это имя, не могла в конце концов придумать его.

Так или иначе, знакомый у Кордонской был и встретился с ней не впервые. Умеет играть на рояле или аккордеоне, а возможно, на обоих инструментах. Судя по характеру связей Кордонской, он также был студентом. В институте никто не заметил знакомства, так как за рамки обычных студенческих отношений оно не выходило.

Если же предположить, что убийство совершено с целью грабежа, то преступник не впервые был в квартире Кордонской.

Пока же работники милиции установили, какие вещи Кордонской исчезли, они уже могли быть где-то далеко за пределами города.

Приказ искать Николая опирался главным образом на предположения.

Характер студента Уманца.

Розыски велись несколькими путями одновременно. Оперуполномоченный Глущенко наряду с другими делами изучал постоянных клиентов различных развлекательных заведений. Он заинтересовался одним молодым человеком, который с большим шиком зачастил в малоприметную шашлычную на улице Ватутина. Этот посетитель щедро сыпал деньгами, легко завязывал знакомства благодаря своим многим «талантам». Он неплохо играл на аккордеоне и имел приятный баритон. Называли его студентом. Глущенко ещё не успел установить других его данных, как «студент» исчез.

Иванюк тем временем всё внимание сосредоточил на мединституте. Он не очень удивился, когда обнаружил, что на разных факультетах учится пятьдесят Николаев. Осторожно начал свой отбор, его сначала интересовали однокурсники или примерные ровесники Кордонской. В воображении Иванюка неизвестный Николай имел очень невыразительный портрет. Он отложил одиннадцать личных дел и углубился в их изучение.

Большинство молодых людей имели незамысловатые биографии, в которых всё было на виду и не оставалось места для подозрения. К тому же, как узнал Иванюк, ни они к Кордонской, ни она к ним не имела никакого отношения в учёбе и в быту.

Но четверо студентов (все Николаи) так или иначе встречались с ней почти ежедневно, хотя ни один из них не находился с ней в близкой дружбе. Трое – однокурсники, а четвёртый, Уманец, также учился на третьем курсе лечебного отдела, только в другом потоке. Их личные дела были безупречными, мнение на факультете о них сложилось хорошее, хотя один из них, тот же Уманец, в мединституте всего несколько месяцев, потому что перевёлся из Одессы.

Для личного знакомства со всеми четырьмя Николаями Иванюк попросил объявить через отдел кадров, чтобы они явились по делу воинского учета – подобные явления были обычными для студентов. Трое появились немедленно, ответили на некоторые вопросы. Уманец не приходил несколько дней. И, кажется, не собирался появляться.

Иванюк заинтересовался им подробнее, ему ответили, что Уманец на особом положении. Как недавно переведённый из другого вуза, он должен ликвидировать разницу в сдаче экзаменов, поэтому посещает институт нерегулярно, и за нарушение дисциплины это не считается. Последний раз его видели в институте месяц назад.

Чулки с чёрной пяткой.

У Иванюка были и другие основания интересоваться Уманцем. Словесное описание его внешности (фотокарточка в листке учёта кадров была какой-то невнятной) напоминало студента, на которого обратил внимание Глущенко. Высокий, со шнурочком черных усиков, изысканно одетый, играет на аккордеоне. Документы свидетельствовали: Уманец – участник Отечественной войны, имел ранения и правительственные награды, родом из-под Калуги, близких родственников не имеет. До войны учился в Московском мединституте, после второго курса в 1941 году добровольно ушёл на фронт, демобилизован по состоянию здоровья в звании лейтенанта. Снова поступил в институт в Одессе, а теперь перевёлся в этот институт. В заявлении сказано: «В связи с семейными обстоятельствами», но какими – неизвестно.

Иванюк обратился в военкомат, чтобы познакомиться с делом офицера запаса Уманца. Все указанные в студенческой биографии факты совпадали. Фотокарточка была почему–то маловыразительной и как–то подозрительно наклеенной. Экспертиза показала, что она заменена, линии печати на ней – поддельные.

Иванюк не знал, наткнулся ли на след преступника, которого разыскивал, но ему стало ясно: Уманец – не тот, за кого себя выдаёт.

В архиве Московского медицинского института удалось разыскать документы студента Николая Уманца. Его почерк и фотография не имели ничего общего с тем, кто присвоил это имя. Но кто же он на самом деле?

По материалам прописки значилось: Уманец проживает по улице Леси Украинки, на квартире гражданки Божены Коваль. Хозяйка – не раз уже жаловалась дворнику и в домоуправление, что своего квартиранта она не видит.

– Уже второй месяц не приходит. Он и раньше ночевал раз в неделю. Мне такие квартиранты не нужны. Скажите, что же это за порядок? Пошла в милицию, в третье отделение, чтобы выписали его, а мне там отвечают: «Нельзя. Как пройдёт шесть месяцев, и он не появится – тогда выпишем.» Кому жаловаться? Куда та милиция смотрит? А он нашёл себе тёплое местечко, я знаю ту женщину, у которой он живёт теперь, – говорила Вожена Коваль, когда Иванюк пришел к ней.

– Разве вы Уманца встречали?

– Да. Встречала. Машиной теперь ездит. Ещё и голову отвернул, думал, что не узнаю. И та особа рядом с ним.

– Простите, о ком вы говорите?

– О той несчастной артистке, Розалии Супрун. Она работает администратором или кассиром. А теперь, наверное, и до сцены доберётся, чтобы перед всем городом похвастаться своими нейлоновыми чулками с чёрной пяткой. И, думаете, где взяла? Мой же квартирант подарил ей на новый год или что. Как себе хотите, а нечистое что-то здесь.

Иванюка больше всего заинтересовали те нейлоновые чулки с чёрной пяткой. Несколько пар таких чулок было в чемодане Кордонской.

Вожена Коваль сама назвала ему адрес Розалии Супрун, где, как она считала, поселился Уманец. Иванюк обещал помочь ей избавиться от неблагодарного квартиранта и тут же отправился на улицу Рылеева проверить только что услышанные новости.

Однако Иванюка ждало разочарование. Уманец действительно часто навещал Розалию, подарил ей три пары нейлоновых чулок с чёрной пяткой в день её рождения. Но уже более двух недель его здесь не видели.

Значит, Уманец ещё где-то имел своё «гнездо».

Последний экзамен.

Иванюк получил приказ задержать Уманца. Бесспорно, это был тот самый преступник, от рук которого погибла Кордонская.

Но как его найти? Или он почувствовал опасность и уехал куда-то, или это его привычка – всё время менять квартиру?

В мединституте началась зимняя сессия. Если Уманец ничего не подозревает, то должен явиться на экзамены.

Иванюк старательно изучал расписание экзаменов и держал наготове возле института машину. Следил также за тем, чтобы Уманец не схитрил и не устроил сдачи экзаменов вне очереди.

Иванюк сам учился заочно на юридическом факультете университета и хорошо знал, что означает этот месяц для студенческих нервов. Проходя по коридорам, он видел группы юношей и девушек, которые не обращали на него внимания и, казалось, не видели мира за своими конспектами. Тут и там сыпались латинские термины.

На подоконниках и у дверей – забытые книжки, тетради, мелко-мелко исписанные бумажки. Уборщица сегодня молча ждёт, пока покинет коридор последняя группа.

Случилось то, чего больше всего опасался Иванюк: на первый экзамен Уманец не появился. Не пришёл он и на второй, и на третий.

Напрасно надеялись, что появится он на знакомой квартире. С упавшим настроением шёл в мединститут Иванюк в последний день сессии. На этот раз он решил присутствовать на экзаменах как представитель областной газеты. Сказал об этом в деканате, его представили профессору Тимофею Романовичу Павленко – старому, с маленькой бородкой и в очках. Приняли Иванюка вежливо, хоть и без энтузиазма – кто знает, что задумал написать этот корреспондент.

Присутствие постороннего человека на экзамене заметно влияло на студентов и профессора.

Тимофей Романович сначала оглядывался на Иванюка, словно интересовался его мнением о том или ином ответе, и несколько раз обращался к нему:

– У вас вопросов не будет?

В расчёты Иванюка вовсе не входило ставить под сомнение студенческие ответы, и больше всего он остерегался, чтобы излишне вежливый профессор не начал советоваться с ним об оценках. Но Тимофей Романович, видимо, быстро сообразил, что корреспондент не сильнее в анатомии, чем его студенты, и оставил его в покое. Иванюк делал вид, что делает заметки в своём блокноте. Внимание его возрастало только тогда, когда в аудиторию заходил новый студент.

Экзаменационная ведомость была почти вся заполнена. Уже двое, получив оценки, вышли, а на их место никто не появлялся.

И вот прозвучали слова Тимофея Романовича, которых Иванюк уже ждал:

– Заканчиваем. По списку двадцать шесть, не появился один: студент Уманец. Ждать не будем. Вы довольны, коллега?

Доволен ли был Иванюк?

Профессор собрал карточки и сведения в портфель и готовился покинуть аудиторию.

Иванюк уже коснулся ручки двери, как она вдруг распахнулась, и он скорее почувствовал, чем увидел: перед ними выросла высокая фигура Уманца.

У всех троих отразилось на лицах радостное удивление. Профессор, хотя сурово осмотрел неаккуратного студента, был доволен, что не придётся оставлять «хвост». Уманец извинился, потому что не надеялся, что группа успеет так быстро сдать экзамены. Он сказал, что имеет справку о болезни, из-за которой должен был пропустить предыдущие экзамены.

Иванюк на этот раз искренне обрадовался: теперь он не выпустит из рук преступника.

Пришлось вернуться к столу. Уманец, в новом коричневом костюме, заискивающий, но полный достоинства (видишь, как держится, наглец!), углубился в экзаменационную карточку. Думал он недолго и совсем не волновался, как предыдущие студенты. На все три вопроса ответил уверенно и чётко.

Иванюк, прислушиваясь к его металлическому голосу и наблюдая за энергичными жестами руки с тонкими пальцами, неотрывно думал о том, что вот этот голос звучал в квартире Кордонской, а вот эти руки – руки хирурга – спокойно зажали смертельный узел на её шее.

– Пять, – коротко зафиксировал профессор в матрикуле.

– Вы прекрасно владеете материалом, – вмешался Иванюк, сам удивляясь, как может быть вполне спокойным. И добавил, заметив, что Уманец готовится положить матрикул в нагрудный карман: – Позвольте, я посмотрю на ваши оценки.

Тимофей Романович уже собрался и не выказывал никакого желания задерживаться дольше.

– Всего хорошего, – сказал он и уже от дверей обратился к Иванюку: – Я ещё побуду в деканате.

Перелистывая страницы матрикула и, чтобы выиграть время, вслух прочитывая названия предметов и оценки, Иванюк, а с ним рядом Уманец шли к выходу.

Никто не обращал внимания на двух молодых людей, которые шли рядом, мирно разговаривая, словно давние знакомые.

Поэтому, наверное, никто не удивился, когда у выхода из института Иванюк тихо, но властно сказал:

– Прошу в машину!

Уманец в одно мгновение побледнел. Первая мысль, которая промелькнула в его голове, была – бежать. Но куда? За его спиной, словно из-под земли, вырос оперуполномоченный Глущенко.

От преступления – к предательству.

Прижатый к стене фактами, Уманец признался в убийстве. Мотивировал преступление ограблением, но не объяснял, что именно хотел делать с ограбленными вещами. Все вещи хранил в целости, за исключением подаренных чулок с чёрной пяткой.

Капитан Велигура и Иванюк ещё и ещё раз проверяли материалы допроса Уманца. Пока не поступили сведения, которые утверждали настоящую его личность, Уманца не тревожили подозрениями относительно фамилии. Только во время первой встречи Велигура поинтересовался:

– Это ваше настоящее имя?

Тот, и глазом не моргнув, начал рассказывать биографию Николая Уманца.

Обстоятельства преступления были выяснены, но Велигура и Иванюк не успокоились. Они искали ключ к разгадке, кто упорно скрывался за этой фамилией. Не было нужды открывать подследственному, что его операция с подделкой документов перестала быть тайной. Он мог рассчитывать на это и заранее, наверняка, выдумал какую-то версию.

Велигура высказал новое предположение, которое заставило Иванюка задуматься. Не является ли ограбление вещей Кордонской только маскировкой? Ведь, идя к ней, Уманец не знал, чем именно может поживиться на её квартире. Ограбленные вещи, а их не так много, явно не соответствуют характеру преступления. К тому же Уманец ничего не продал на рынке, потому что не испытывал потребности в деньгах. Он имел расчётную книжку, которую получают офицеры после демобилизации.

По словам Уманца, получалось, что мысль об убийстве возникла у него на квартире Кордонской, куда он появился впервые. О совместном посещении консерватории он договорился заранее и имел два билета. До этого с Кордонской успел только познакомиться в институте, и разговаривали они только о музыке – он даже не надеялся, что Нина сразу согласится на его предложение.

Равнодушно, без тени волнения Уманец рассказывал, как они вдвоём исполняли романс, а он тем временем незаметно накрыл носовым платком морской камень и положил его в карман. Затем приблизился из-за спины к Кордонской и нанёс первый удар. Она без единого звука поникла на стуле.

Из архива Министерства внутренних дел поступил пакет. В сопроводительной записке указывалось: «На ваш запрос сообщаем, что образец отпечатков пальцев и фотография Николая Уманца принадлежат подсудимому Игорю Беспалому.»

Иванюка познакомили с этими материалами. Перелистывая пожелтевшие страницы архивного дела, он узнал, что Игорь Беспалый, 1921 года рождения, студент третьего курса Киевского мединститута, совершил крупную кражу из государственной сберкассы. Народный суд в мае 1941 года вынес Беспалому приговор о лишении свободы сроком на 10 лет.

Игорь Беспалый оставался в заключении в Киеве до прихода гитлеровских оккупантов. Его освободили фашисты с условием, что он им будет служить. Потом его следы терялись.

...Однажды утром Иванюка вызвал начальник отдела.

В кабинете полковник Ларин был не один. Иванюк увидел незнакомого майора из органов государственной безопасности и сослуживцев. Между ними был и капитан Велигура.

– Знакомьтесь, майор Лебедев.

Майор обвёл взглядом присутствующих и начал:

– Товарищи! Мне поручено выразить благодарность работникам вашего отдела за то, что они поймали опасного государственного преступника, который скрывался с документами Николая Уманца. Мы советовались с полковником и сошлись во мнении: за проявленную смекалку в выполнении служебного задания представить к правительственной награде старшего оперуполномоченного Иванюка.

Майор Лебедев кратко проинформировал присутствующих о последних событиях, связанных с делом Кордонской.

Игорь Беспалый – а это был действительно он – почти всю войну прислуживал фашистам. На его совести – немало замученных узников Освенцима. Предав Родину раз, он всё ниже опускался в своём падении.

Фашисты предвидели свой крах и пытались сохранить силы для будущих авантюр. Им могла пригодиться агентура из породы предателей. Беспалому подыскали соответствующие документы и переправили в наш тыл. Настоящего владельца документов, лейтенанта Николая Уманца, советского патриота, фашисты замучили.

Предателю Беспалому долго везло. С чужими документами он оказался в госпитале. Со временем его выписали и демобилизовали. Война подходила к концу. Он даже получал пособие за ранения. Сначала, переезжая из города в город, заметал следы. Убедившись, что его никто не подозревает и документы Николая Уманца вполне надёжны, он поступил на второй курс Одесского мединститута, а со временем перевёлся сюда.

Здесь он встретил Кордонскую, которая имела неосторожность вспомнить, что ей приходилось лечить одного Николая Уманца ещё после боёв под Москвой. Дальше этого упоминания разговор не зашёл, но Беспалый страшно испугался, что его могут разоблачить. А учёба в институте открывала такую замечательную перспективу! Николай Уманец близкой родни не имел, а друзья, наверное, решили, что он погиб, поэтому его никто не разыскивал, и Беспалый чувствовал себя в полной безопасности вдали от Москвы.

Он решил во что бы то ни стало устранить Кордонскую со своей дороги. Сделал всё, чтобы замести следы убийства, и не мог удержаться, чтобы не захватить с собой наиболее ценные вещи.

Между прочим, Иванюк допустил серьёзную ошибку, объявив о вызове Уманца в отдел кадров. Тот чуть не уехал из города, заподозрив неладное. Но потом, поговорив с секретаршей, успокоился, хотя в отдел кадров так и не зашёл...

Иванюк с нетерпением ждал самого главного: как же всё-таки узнали о действиях и намерениях предателя?

Майор Лебедев удовлетворил его любопытство. Помогли сами «хозяева» Беспалого. Советские пограничники задержали двух нарушителей и передали их органам безопасности. Проверка показала, что оба они заядлые буржуазные националисты – проникли на нашу землю со шпионской целью Один из них должен был найти Уманца, дать ему задание и контролировать его «деятельность».

– И вот, – подытожил Лебедев, – когда мы готовились задержать Беспалого, он уже был в ваших руках.