Двадцать невымышленных историй

Василий Кондауров
Бывает и так...

В то время, когда подполковник Кудрявцев просматривал почту, в кабинет вошёл невысокий, средних лет мужчина и, взглянув на вешалку в углу, сказал:

– Позвольте?

– Прошу! – услышал он в ответ.

Гость разделся, повесил плащ и медленной походкой пошёл к столу. Поздоровался и вальяжно сел на стул.

Такое поведение предвещало длительный разговор. И действительно, гость не торопился начинать его. Молча достал из кармана паспорт и, перелистывая его страницы, сказал:

– Гражданин начальник!.. Простите, привычка даёт о себе знать... Товарищ начальник! Я пришёл с необычным вопросом. Прошу выслушать меня. Вот этот документ я получил впервые, хотя мне перевалило за сорок. Конечно же я имел только справки об освобождении из места заключения, справки, в которых записаны несколько судимостей и с полдесятка разных фамилий, причём я и сам не знал, какая из них родная.

Больше всего привыкал я к той фамилии, которая стояла первой в тюремных документах и её называли во время переклички. А последующие мои фамилии зачитывали только тогда, когда передавали меня из одного места заключения в другое. Недавно я узнал, что настоящая моя фамилия Прокуда.

Я первый раз пришёл в ваше учреждение, раньше меня только приводили. За всю свою сознательную жизнь я ни одного дня не работал. Под конвоем – и то трудился мало. Четверть века был я взаперти, если все сроки лишения свободы сложить вместе. Надоело сидеть за решёткой, как зверю, надоело бродить, как волку, в поисках добычи. Надоело жить, не видя цели в жизни, тогда как вокруг тебя кипит работа трудового народа, который строит коммунистическое общество.

Выйдя из тюрьмы, я твёрдо решил положить конец прошлому и стать на путь честной жизни. С таким намерением приехал во Львов. Однако осуществить это намерение оказалось не так просто, как мне казалось. Старые друзья, с которыми встретился, снова тянули меня на воровские дела, и я едва от них избавился.

Началось это так. На проспекте Ленина я купил областную газету, сел на скамейку и начал читать объявление о наборе рабочей силы. Тут ко мне подошёл Яша, который тоже неоднократно судился. Вместе с ним я отбывал срок наказания, но его освободили раньше меня. Поняв, что меня интересует в газете, Яша сказал:

– На работу ещё успеешь устроиться. Береги шею, а хомут надеть никогда не поздно. Самое разумное сейчас – отметить нашу встречу.

Есть мудрая пословица: не торопись выбирать друга, а когда нашёл – не теряй его. Мы пошли в ресторан, он угостил меня на свои деньги, а потом завёз в дом № 20 по улице Киевской.

Хозяйка квартиры, которая назвалась Риммой, приняла нас приветливо, поставила на стол закуску и пол-литра водки. Позже пришли ещё двое, одного из них звали Арчиком, имени второго не помню.

После их прихода Яша жестом руки пригласил придвинуться к нему поближе и, понизив голос, начал говорить. Есть, мол, солидное «дело», медлить с которым нельзя. Подготовлена одна квартира, где можно взять наличными сто тысяч рублей. Дома, кроме хозяйки, теперь никого нет. Яша предложил пойти туда под видом работников газзавода, а потом, напугав пистолетом, забрать деньги. Потерпевшие, нажив такую большую сумму денег нечестным путём, в милицию, мол, не заявят, испугаются.

По воровскому «закону», чтобы избежать доноса кого-то из соучастников, надо было идти на грабёж немедленно, не расходясь и не откладывая на второй день.

Я оказался в тяжёлом положении. Голова пошла кругом, мысли работали напряжённо, до боли в висках. Надо было найти какой-то выход и избежать участия в преступлении. Я рассуждал так: если откажусь, они уйдут сами, меня оставят в квартире до своего возвращения; в случае удачи какую-то часть украденных денег будут пропивать вместе, и таким образом можно попасть ни за что в соучастники. Ведь я знал, что готовится грабёж, в органы Советской власти не сообщил, более того, пропивал с ними награбленное.

Спасло меня их смущение, а вернее трусость. Когда начали распределять роли, то никто из них не изъявил особого желания идти первым с оружием в руках. Яша ссылался на то, что он давно живёт во Львове и его потом потерпевшая может узнать на улице, а другие, карманники, видимо, никогда в открытых грабежах не участвовали и заметно проявляли растерянность.

Все поглядывали на меня, будто просили: выручи! Я воспользовался этим и взял главную роль на себя. Взял для того, чтобы предотвратить преступление.

Мы подошли к дому, который оказался на той самой улице Киевской, его показала нам Римма. Один из нас остался на улице, на страже, двое – на ступеньках второго этажа, а я пошёл по коридору и постучал в нужную нам квартиру. «Кого нужно?» – спросила хозяйка. Я сказал, что ищу Петрова. Она с недовольством ответила, что Петров в этом доме никогда не проживал, и закрыла дверь.

Своим сообщникам я рассказал, что дома, мол, никого нет, а ломать дверь в отсутствие хозяев в наш план не входило. Мы пошли назад, отложив это «дело» до более удобного времени.

Вот, пожалуй, и всё, о чём я хотел рассказать, – закончил Прокуда, вставая со стула, – Для вас – ничего необычного в данном случае нет, но для меня необычно, что я впервые переступил порог уголовного розыска своей волей и впервые в непринуждённом разговоре сказал правду о себе и о других. Признаюсь, что на этот шаг мне нелегко было решиться. Пришёл для того, чтобы вы помогли мне стать на правильный путь жизни. Позвольте мне проживать в городе Львове. Я не подведу вас, прошу поверить.

И после небольшой паузы Прокуда добавил:

– Возможно, вам уже не один такой, как я, обещал исправиться, просил помощи, а потом обманул, но я не такой человек. Долго не принимаю решения, но раз решил, слово обязательно сдержу...

– Нет, почему же, – ответил Кудрявцев. – Для нас ваш рассказ тоже не совсем обычный, хоть и не первый. К большому сожалению, далеко ещё не все преступники приходят с повинной, но число их растёт. Даже из мест заключения нам пишут письма и раскаиваются в своих прошлых преступлениях. Вот письмо, которое прислал один осуждённый. Прочитайте его сами.

Прокуда взял письмо и начал читать.

«Добрый день! Долго думал, что вам написать, и наконец решил. Теперь я нахожусь в исправительно-трудовой колонии, работаю на шпалозаводе. Хорошо уже понял, что такое жизнь на воле и в колонии.

Я отошёл от всего прошлого и забыл обо всех тех, кто существует в «законе». Написал это обращение для тех, кого ещё тянет к водке, к картам и воровству.

Когда мне было четырнадцать лет, я оставил школу, начал воровать – сначала по садам и бахчам, потом на рынке. Сначала воровал на конфеты, потом на вино. Подрос, увеличились потребности, начал прибегать к большим кражам. Казалось мне, что всё сойдет с рук. Мать, обливаясь слезами, из года в год чахла, но ничего со мной сделать не могла: не слушался...

В 1952 году меня осудили на четыре года заключения в исправительно-трудовую колонию. Освободили досрочно, как несовершеннолетнего, и снова я начал воровать и грабить.

Со временем был осуждён уже на двадцать лет. Сижу восемь лет, потерял лучшую пору – юность.

Почему я не стал на правильный путь жизни? Отвечу коротко: не нашёл в себе мужества, не приучил себя к труду. Говорили добрые люди, соседи, школьные товарищи: «Брось, опомнись!». Но я на них смотрел с презрением.

Воры любят проповедовать прелесть лёгкой жизни. А лёгкая ли она? Конечно, потерять человеческую совесть, украсть бывает легко, особенно когда умеешь, но проходит время, и вор получает наказание. И снова годы ожидания желанной свободы и блатная песня: «Приди, воля дорогая!». Эх, не ценим мы эту волю, барахтаемся в вонючем болоте, не понимаем смысла жизни, заливаем его водкой.

Не один из вас может упрекать меня, что я поздно опомнился. Да, в этом моя вина, в этом моё несчастье, но лучше поздно, чем никогда. Пусть моя «шикарная» жизнь будет для других уроком, пусть предостережёт вас. Я очень хочу, чтобы вам не пришлось сожалеть об утраченном в жизни, об убитых горем матерях. Всё можно иметь: деньги, товарищей, жену, но родную мать, которая вскормила тебя, не досыпая ночей, – не вернуть. Мы же сами безжалостно и преждевременно сводим своих матерей в могилу.

Пора жить по-человечески. Ещё раз повторяю: это не призыв, а боль измученного сердца. Пора порвать с преступным миром раз и навсегда, пора начать честную трудовую жизнь. Отечество-мать в этом поможет.

Пишет ваш знакомый Шакал, а проще и лучше – Андрей Григорьевич Корнеев.»

Возвращая письмо подполковнику, Прокуда взглянул на дату внизу: 10 апреля 1959 года.

– Вот видите, Прокуда, – сказал Кудрявцев, – как смело осуждает Корнеев себя и других преступников, обращаясь к ним с открытым письмом. Так что вы не один решили порвать с преступным прошлым. Много есть таких, кто не только решил, но и прочно занял своё место в рядах рабочего класса. Если хотите послушать, об одном из них я вам расскажу...

Бони был главарём карманников, его знали не только все оперативные работники уголовного розыска, но и продавцы магазинов, кондукторы трамваев и троллейбусов. Когда он появлялся в людных местах даже один, сразу же кто-нибудь из тех, кто знал его, толкал локтём своего соседа и говорил: «Будь осторожен, появилась банда Бони!».

Сам он перед последним арестом воровал уже мало, а больше учил воровать подростков и получал от них определённую долю краденого.

Когда Бони арестовали, он и в колонии первые месяцы вёл себя вызывающе, на работу не выходил и пытался сплотить дезорганизаторов производства.

Администрация колонии потратила немало сил, но наконец убедила его в необходимости работать и учиться. Бони взялся за учёбу и успешно окончил десять классов школы. Начал добросовестно работать, получил квалификацию никелировщика.

После увольнения Бони мы сделали для него исключение и прописали во Львове, а на работу он сам устроился, без нашей помощи. Теперь он передовик и новатор производства, норму выполняет на 200 процентов. Женился и, как нам известно, живёт хорошо с женой. Готовится поступать в университет. С преступниками уже ничего общего не имеет. Разве вы не могли бы быть таким, как Бони?

– Могу, – ответил Прокуда, – за тем и пришеёл. Я тоже нашёл настоящую подругу жизни, которая живёт во Львове и для меня сделала очень много хорошего. Пока я отбывал наказание, она разыскала мою родную сестру, о которой я ничего не знал. Это дало мне возможность узнать свою настоящую фамилию. Она несколько раз приезжала ко мне, привозила мне передачи. Требует от меня только одного: жить честным трудом. Я обещал ей и сдержу своё слово.

– Ну что ж, Прокуда, решение вы приняли правильное, хоть немного и поздно. Но лучше поздно, чем никогда, как пишет в своём письме Корнеев. Держите слово. Случатся трудности – не пасуйте перед ними, а старайтесь преодолеть их. С пропиской уладим, а если потребуется, то позаботимся и об устройстве вас на работу. Ещё один совет: будьте как можно дальше от таких, как Яша.

Прокуда поблагодарил за совет и прописку, не торопясь, снял с вешалки плащ, оделся и ушёл.

Кудрявцев задумался, будто подытоживал только что законченный разговор. Вспомнились разговоры прошлых лет с преступниками-рецидивистами, которые на допросах вели себя вызывающе, грубо и вопреки доказательствам отказывались от предъявленного им обвинения. А теперь положение несколько изменилось. Одни из них, подобно Корнееву, раскаиваются в своём прошлом, пишут из тюрьмы письма работникам уголовного розыска, просят советов и помощи в исправлении своих ошибок. Вторые, такие, как Бони, давно нашли своё место на трудовом фронте и, видимо, забыли о том, что когда-то воровали. А вот третьи, подобно Яше, которого упоминал Прокуда, ещё продолжают свою преступную деятельность. И бороться с ними надо решительно, ибо они не только сами совершают опасные преступления, но и разлагают других.

Подполковник вышел из-за стола и прошёлся по кабинету. Он вспомнил две попытки вооружённого ограбления квартир Будаковой и Клименко полмесяца назад. Полагая, что это могли сделать участники группы Яши, Кудрявцев вытащил из сейфа дело о грабежах и начал изучать его.

В заявлении потерпевшей гражданки Будаковой было записано:

«...Сегодня под вечер, когда я была дома одна, в дверь постучали и на мой вопрос: «Кто?» – ответили: «Откройте, повестка Будакову из военкомата.» Через глазок в двери я увидела военного человека с погонами сержанта. Не поняв сразу, что мой муж по возрасту уже снят с воинского учёта и его не могут вызвать, я открыла дверь. Вместо того, чтобы вручать повестку, «сержант» нацелился в меня пистолетом и потребовал денег. В это время в квартиру вбежал второй грабитель и, схватив меня за горло, начал душить. Не знаю, откуда у меня взялась смелость и сила: ударом ноги отбросила одного из них, подняла крик, звала на помощь соседей. Бандиты убежали, не совершив ограбления.

На ступеньках я увидела ещё двоих, которые вместе с теми первыми выбежали из дома, видимо, их компания. Хорошо запомнила лицо только того, что был в военной форме. Ему лет 20-22, черноволосый, худощавый, среднего роста, глаза маленькие, будто прищуренные. Тот, что душил меня, чуть выше первого, русый, был одет в тёмный костюм. Двух последних видела только со спины, когда они убегали...»

Примерно такого же содержания было заявление гражданки Клименко. Разница только в том, что в её квартиру первым зашёл грабитель в штатском, в чёрных очках для маскировки.

В обоих случаях преступники проникли в квартиры якобы для вручения повестки из районного военного комиссариата и, встретив сопротивление и крик, убежали, не осуществив задуманного преступления. По всей вероятности, в лице Прокуды они искали более смелого и надёжного исполнителя главной роли.

Кудрявцев не сомневался, что эти грабежи пыталась совершить шайка Яши, а навести её на квартиры могла Римма, проживающая в соседстве с Будаковой. Осталось выявить, кто соучастники грабителей, их фамилии, а главное, собрать против них доказательства. А сделать это в данном случае было не легко, так как в квартирах Будаковой и Клименко грабители ничего не взяли и ничего своего не оставили. Единственным вещественным доказательством в этом деле мог быть пистолет, и то при условии, если он будет найден у одного из участников. Будакова и Клименко в лучшем случае могут опознать лишь двух грабителей, данных против остальных двух и против наводчицы в распоряжении милиции не было. Сами же грабители легко не признаются, будут требовать доказательств, очных ставок. Следовательно, надо как можно быстрее выявить всех участников преступления, узнать об их образе жизни, характеры и только тогда начать беседу с теми из них, на которых будет собрано больше доказательств. Но пока что известен лишь один адрес – Риммы.

Кудрявцев вызвал к себе лейтенанта Рудько и, ознакомив его с делом, попросил быстро собрать о Римме необходимые данные.

Рудько взялся за выполнение этого задания со свойственной ему энергией и профессиональным мастерством. Через двое суток он докладывал, что сведения о Римме подтвердились. В доме № 20 по улице Киевской действительно проживает Ференц Римма Георгиевна, 1925 года рождения, одинокая, работает в мастерской по ремонту чулок. Соседи характеризуют её как женщину, которая живёт на широкую ногу: хорошо одевается, часто бывает в театрах и ресторанах, на квартире устраивает вечеринки, на которые приглашает разных мужчин и женщин. Чаще всего приходят некий Яша и артист Николай.

От сотрудников артели, где работала Римма Ференц, лейтенант Рудько узнал, что она часто прогуливает, работает медленно и, несмотря на это, каким-то чудом выполняет задания. В кассу артели от неё поступает ежемесячно 800 рублей. Здесь что-то подозрительное. Если удастся выявить эту нечестность на производстве, тогда, наверное, легче будет разоблачить её связи с уголовно-преступным элементом. Такие мысли высказал Рудько.

– Да, в принципе я с вами вполне согласен, – ответил Рудько Кудрявцев, – но, прежде чем вызвать на разговор Ференц, нам необходимо поговорить с артистом театра Николаем. Он в близких с ней отношениях и может нам кое в чём помочь.

Утром следующего дня Николай Н. был приглашён в уголовный розыск. Он оказался довольно разговорчивым, много говорил о своих гастролях по городам Советского Союза и за границей, рассказывал о семейном положении и без колебаний признался в интимных отношениях с Риммой Ференц, когда его об этом спросили. Не скрыл и того, что в её квартире он встречался с Яшей, выпивал с ним за одним столом. Более того, показал фото Яши, которое тот подарил ему на память.

Кудрявцев внимательно посмотрел на артиста и спросил:

– Скажите, что с вами делать?

Николай насторожился. На вопрос ответил вопросом:

– Как «что делать»? Разве я совершил преступление?

– Нет, уголовных преступлений вы не совершили, но допустили аморальность. Вы артист, комсомолец, вас положительно характеризуют на работе – это очень хорошо. Но наряду с этим, имея жену и ребёнка, вы посещаете других женщин, причем ту, которая тесно связана с преступниками, а что хуже всего – сидите за одним столом – и выпиваете с грабителем-рецидивистом Яшей. Что же у вас общего с этой женщиной и с Яшей? Вы потеряли комсомольскую бдительность и предали семью. Можете сказать, что не знали, кто такой Яша, но это вас не оправдывает. Поведение такое заслуживает того, чтобы рассматривать ваш поступок в коллективе артистов, на комсомольском собрании.

Николай побледнел, ему стало горячо, и он долго не мог ничего ответить, а потом начал просить не разглашать всё это и обещал выполнить любое задание, чтобы искупить свою вину.

– Задания для вас никакого не будет, – сказал Кудрявцев, – а просьба есть. Во-первых, никому не говорите о том, что вас вызывали в уголовный розыск и имели разговор о Яше и Римме, во-вторых, продолжайте пока встречаться с Ференц, выясните, какова её роль в среде преступников, а в удобное время посоветуйте добровольно прийти в милицию и правдиво рассказать о преступных связях.

Николай ушёл, пообещав сделать всё, что от него будет зависеть.

Подполковник рассмотрел фотокарточку, которую дал ему Николай, и в ней без особых трудностей узнал Федоренко. Тот был осуждён за уголовные преступления: в 1947, 1950 и в 1953 годах на разные сроки лишения свободы.

Последующей проверкой было установлено, что Федоренко недавно вернулся из заключения, прописался по месту жительства своей жены и устроился прессовщиком в артели.

Беседы Николая с Риммой положительно повлияли на последнюю. Она призналась ему в тёмных делах и просила посоветовать, что ей делать. На совет прийти с повинной в органы Советской власти Римма ответила: «Боюсь, стыдно!».

Римма Ференц, когда её вызвали в уголовный розыск, пришла точно в назначенное время. Одета она была модно, со вкусом, но голос её звучал робко, а глаза выражали такую невинность, что никак нельзя было подумать о её связи с преступниками.

Разговор между Кудрявцевым и Ференц продолжался долго. Говорили на разные темы, а когда она освоилась, спросили о том, как ей удаётся, имея прогулы, выполнять производственный план наравне с другими.

После некоторых колебаний Римма призналась, что план она фактически не выполняет, но для того, чтобы не уволили с работы, она почти каждый раз в конце месяца вносит в артельную кассу своих 300-400 рублей, которых не хватает до плана.

Потом она призналась в том, что грабить квартиру Будаковой ходили Яша, Эдик и ещё двое, фамилий которых она не знает.

На вопрос Кудрявцева, что заставило её стать на путь уголовных преступлений, Ференц, не задумываясь, ответила: «деньги».

– Я и моя подруга Аня Голуб любили хорошо одеться и погулять, – рассказывала Римма, – В отличие от других женщин, мы никогда не пользовались деньгами мужчин, а наоборот, тратили на них свои. Вернее, не свои, а деньги знакомых, у которых мы занимали. Задолженность создалась большая, а рассчитываться было нечем. Мы начали думать, как выйти из затруднительного положения. Одалживать деньги уже не у кого, а сокращать расходы не хотелось. Вот Аня и говорит: «Знаешь, Римма, что я придумала? У нас на квартире временно проживает Ронг, работает в артели, кажется мастером цеха, живёт роскошно, в Днепропетровске имеет собственный дом и автомашину «Волга». Его жена берёт деньги из шкафа без счёта и в расходах не скупится. Однажды в разговоре со мной она сказала, что её муж за свой долголетний труд сэкономил большую сумму денег. Для их хранения хочет приобрести сейф и закопать его с деньгами во дворе собственного дома. Как ты думаешь, Римма? Давай украдём те деньги, что спрятаны в шкафу.

Я одобрила её план, но сами мы на кражу не пошли, а попросили сделать это Ачика и Вишневского. Последние похитили 67 тысяч рублей, нам с Аней дали 28 тысяч.

Ронг, узнав о краже денег, ходил мрачный, перешёптывался с женой, косо поглядывал на Аню, но о случившемся никому не говорил, не заявил об этом и в милицию.

Единственным человеком, с которым он поделился, был Ачик. Распив с ним бутылку коньяка, Ронг сказал, что тому, кто найдёт вора, он дал бы 25 тысяч рублей. Ачик удивлялся: какой Ронг наивный – ищет вора, а сам сидит с ним за столом и угощает его коньяком. Улыбнувшись, Ачик сказал: «Деньги украл я, давайте обещанные 25 тысяч рублей.» Ронг не поверил. Когда Ачик рассказал нам о том разговоре, мы все смеялись.

То, что Ронг не заявил о краже в милицию, – продолжала свои показания Римма, – нам было выгодно. Не имея заявления, милиция искать нас не будет. Оплатив долги и купив кое-что, мы снова остались без денег. Решили ещё раз потрусить Ронга. С целью ограбления его квартиры мы самолётом вылетели в город Днепропетровск. Однако адрес оказался неточным, и я пошла в милицию, чтобы узнать, где живёт Ронг.

Майор милиции, к которому я обратилась, принял меня очень любезно, подробно рассказал, как лучше найти Ронга, и без надобности беседовал со мной почти час. Я вернулась к своим и внесла предложение: не совершать грабежа, потому что майор сразу заподозрит меня. Со мной согласились, и мы ни с чем вернулись во Львов.

Тогда мы с Аней попросили Яшу и Эдика ограбить квартиру моей знакомой Будаковой, которая проживает по улице Киевской. Муж её когда-то работал в одном учреждении со мной. Материально Будаковы живут хорошо, и я заверила своих сообщников, что там можно взять много ценностей.

На грабёж пошли четверо, не считая меня, – рассказывала дальше Римма Ференц. – Роли распределили между собой так: я показываю, где живет Будакова, Эдик, одетый в военную форму, первым войдёт в квартиру, будто, чтобы вручить повестку из райвоенкомата, и под угрозой оружия потребует денег. На случай сопротивления, второй участник, имени которого я не знаю, должен был связать хозяйку квартиры. Яша и ещё один человек остаются внизу на страже. Возле дома все заняли свои места. Эдик со своим напарником легко пробрались в квартиру, но Будакова, когда ей угрожали пистолетом, подняла крик и оказала физическое сопротивление. Эдик, а за ним и все остальные участники грабежа сбежали...

Показания Риммы Ференц подтвердила и Аня Голуб, добавив при этом, что в ограблении квартиры Клименко на улице Ивана Франко участвовал также Ачик.

Кто такой Ачик, милиция не нуждалась уточнять, он давно был известен уголовному розыску как Ачик Струш. Ранее его судили за разбой и посадили на 15 лет.

Пока Кудрявцев проводил допросы Ференц и Голуб, лейтенант Рудько собрал полные данные об Эдике Фишмане и вошёл в кабинет для доклада. Выслушав лейтенанта, Кудрявцев сказал с негодованием:

– А этому чего ещё не хватало! Работает техником, учится на третьем курсе строительного техникума, комсомолец, отец его – заместитель главного бухгалтера, и вдруг пошёл на открытые грабежи. Странно!.. Вот что, товарищ Рудько, готовьте план проведения операции. Завтра утром надо задержать Фишмана и Федоренко, в их квартирах произвести обыск, чтобы обнаружить оружие и военную форму. Ордер на обыск есть. Медлить дальше нельзя, ибо эти мерзавцы, имея оружие и потерпев неудачу в двух случаях, наверняка готовят новое преступление.

Первым привели в уголовный розыск Фишмана, вслед за ним неотступно шла его мать, Буся Моисеевна.

В кабинете Кудрявцева она, не садясь на предложенный ей стул, начала:

– Я возмущена произволом ваших работников. Они незаконно сделали в моей квартире обыск и задержали моего сына, скомпрометировав его перед соседями. Мой Эдик не мог совершить никакого преступления. Я убеждена, что он совершенно невиновен. Здесь произошла какая-то ошибка, и я не уйду отсюда до тех пор, пока вы мне не отдадите моего Эдика.

Но подполковник убедил Бусю Моисеевну пойти домой. Пообещал до вечера разобраться и проинформировать её, в связи с чем произведён обыск и по какой причине задержали сына.

На допросе Эдик отрицал своё участие в грабеже и связь с Яшей. Но когда ему сделали очную ставку с Риммой, расплакался, как ребёнок, и признался, обвиняя Яшу в том, что он затянул его в преступную среду.

Будакова с трудом узнала в Фишмане того «героя», который с пистолетом в руках вымогал у неё деньги. Слишком жалким выглядел он теперь.

Буся Моисеевна явилась в уголовный розыск в назначенное время и требовала объяснить причину задержания Эдика, вновь уверяя, что он не виноват. Кудрявцев поднял трубку телефона, набрал номер.

– Приведите ко мне Фишмана!

Через две минуты появился Фишман и, увидев мать с заплаканными глазами, растерянно заговорил:

– Мама, откажись от меня... Я недостоин того, чтобы ты называла меня сыном... Я преступник...

Вцепившись обеими руками в свои седые косы, мать неестественным голосом закричала:

– Сынок, что ты сделал? Скажи?

Эдик ответил ей, что пытался с оружием в руках ограбить квартиру, забрать много денег.

Мать пошатнулась, не веря своим ушам. Садясь на стул, тихо произнесла:

– Боже мой! Грабёж!

Когда Эдика вывели, она поднялась со стула и неуверенной походкой пошла к выходу. Всё было ясно: она потеряла сына.

Если Ференц, Голуб и Фишман признались в грабеже и краже, осудили свой поступок и клялись, что они этого преступления никогда в жизни не повторят, то Федоренко, доставленный в уголовный розыск после Фишмана, вёл себя на допросе по-другому. Он был притворно весел, на вопросы молодого следователя Петрика, недавно окончившего университет и не имевшего ещё достаточного практического опыта, отвечал на жаргоне преступников, а потом расшифровывал сказанное, как бы подчёркивая этим своё «превосходство» над следователем.

Федоренко был убежден, что соучастники преступлений не дадут показаний против него, а других доказательств у милиции не может быть. Оружие спрятано хорошо, а военная форма, найденная при обыске у Фишмана, это ещё не доказательство.

Когда Федоренко зачитали показания Риммы Ференц и Ани Голуб, он не признавал их показаний, заявлял, что с этими женщинами не знаком, всё это клевета. Но настроение у него уже испортилось, притворная улыбка исчезла. После очной ставки с Фишманом Федоренко признался в подготовке вооружённого грабежа, назвал всех своих соучастников, в том числе и Абрама Ицковского, дважды судимого, о котором ещё не было известно, что он причастен к грабежу.

Федоренко не только дал развёрнутые показания по делу, но и на очных показаниях активно разоблачал других.

Ачик Струш, не зная о задержании Федоренко, Фишмана и других, сам пришёл в уголовный розыск. Пришёл не с повинной, нет, а для того, чтобы выразить своё возмущение. Обращаясь к подполковнику Кудрявцеву, он начал с оскорблённым видом:

– Вам известно, что я в прошлом преступник, но за это меня судили, и я отбыл срок. Теперь не ворую, устроился на работу в райпромкомбинате, а там узнали о моей судимости и увольняют... Зачем сообщили, почему не даёте мне возможности честно работать.

– Не волнуйтесь, – остановил его Кудрявцев, – сейчас выясним. Во-первых, никто не сообщал в райпромкомбинат о вашей судимости и не мог сообщать, потому что мы сами помогаем тем, кто был осуждён, устроиться на работу. Во-вторых, вы пошли на работу только для отвода глаз. Считаетесь на работе в Глинянском районе, а вас почти ежедневно видят во Львове, вы играете в карты на деньги. Вот вас и увольняют за прогулы, а не за судимость. А в-третьих, вы пришли к нам очень вовремя. Вот с вами поговорит сейчас товарищ Рудько...

На допросе Ачик вёл себя вызывающе, возмущался тем, что он сам пришёл в милицию, а его допрашивают не как свидетеля, берут под подозрение. Он не признавался в преступлениях до тех пор, пока его не разоблачили.

Так грабительская банда во главе с Федоренко была полностью изолирована от общества, её участники осуждены на разные сроки лишения свободы.

Пока шло рассмотрение дела Федоренко, Фишмана, Струша и других, подполковник Кудрявцев всё время интересовался судьбой Прокуды. Ему стало известно, что тот работает в одной из артелей города, нормы перевыполняет, живёт честно и, видимо, своё слово сдержит.