Двадцать невымышленных историй

Григорий Соломонович Глазов
След не исчезает

Как приходит в город новый день? Пожалуй, каждый человек видит и встречает его по–разному. Старшина милиции Павел Егоров считал, например, что новый день входит в город со стороны улицы Шевченко. Заступая по утрам на дежурство Павел видел начало нового дня, его приметы. Сначала почти безлюдная улица, дворники, которые кивком головы приветствуют старшину, первые полупустые трамваи, первые звуки, особенно слышимые в отстоявшейся за ночь тишине.

К девяти часам утра улица Шевченко живет уже громкой многоголосой жизнью. Грохот трамваев, рёв многочисленных моторов, шарканье подошв, человеческие голоса. Новый день по-хозяйски вошёл в город и будто поручил всем хлопотные, приятные или неприятные дела.

Старшина Егоров идёт по своему участку. Он поднимает голову и смотрит на кроны деревьев, которые зеленеют весной и желтеют осенью на его глазах. И улыбается майскому утру, гомону – незаметному для других, но полному значения для него.

«Ещё тридцать шагов», – думает он, – «а потом поверну назад». Егоров знает, что от этого столба до места, где начинается пустырь, ведущий к депо, тридцать шагов. Он проходит ещё несколько метров и останавливается перед высоким домом. В одном окне второго этажа до сих пор горит свет. Старшина качает головой: солнце, чистое весеннее солнце ярко освещает улицу, а здесь в окне желтеет электрический свет.

Павел поворачивается и смотрит на длинную улицу с трамвайными путями, протянувшуюся в даль. Улица ему видна до самого серого дома, где он однажды задержал вора, который вырвал у беременной женщины сумочку. А там, на углу, вспоминает старшина, он выхватил из–под колёс грузовой машины мальчика. А ещё ниже, возле киоска с газировкой...

Но вспомнить старшина не успевает. За его плечами раздается страшный взрыв, что–то горячее с большой силой бьёт его в затылок, и Егоров падает на тротуар. Неожиданным взрывом, раздавшимся позади него, был пистолетный выстрел, еле слышный в шуме городской улицы.

Дома у старшины жена и двое детей. Они ещё ничего не знают и далеки от каких-либо тяжёлых предчувствий. Нелепо же думать, что человек, вернувшийся живым с фронтов минувшей войны, может быть убитым в такое майское утро.

Сторож депо Иван Павлишин закрывал старый дощатый сарай, когда услышал, как по ту сторону ограды раздался выстрел. В то же время там послышался быстрый топот ног: кто–то убегал. Почувствовав неладное, сторож вышел на улицу и увидел человека, лежавшего на тротуаре.

«Да это же Павел!» – промелькнуло в голове Павлишина, который хорошо знал старшину.

Егоров лежал на боку, немного подогнув одну ногу, будто пытался встать; фуражка слетела с его головы, в маленькую выбоину на тротуаре натекла лужица крови.

Сторож наклонился над старшиной и увидел, как пульсирует, то сжимаясь, то раздуваясь, маленькая жилка на его шее, которая ручьями выталкивает кровь из раны на затылке.

«Живой! Что же делать?!» – Павлишин, осмотревшись по сторонам, выбегает на дорогу.

Через несколько минут из-за угла выскочил высокий автофургон. Машина резко затормозила возле Павлишина, из кабины выскочил шофёр.

– Вот, – только и мог сказать Павлишин, кивнув на Егорова, который лежал на тротуаре.

Через десять минут старшину привезли в больницу на улице Джамбула. А через полчаса он умер на операционном столе.

Павлишин, добежав тем временем до депо, уже позвонил в городское управление милиции.

Советоваться по поводу случившегося было некогда. Щёлкнула дверца оперативной машины, и, круто развернувшись, она помчалась на место преступления.

И вот перед Павлишиным стоят четверо в штатском. Рассказ сторожа отнимает немного времени. К этим четверым присоединяются ещё проводник с собакой и работник управления.

После команды собака-ищейка мотнула головой и сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее повела за собой людей. Вот уже миновали депо, вышли к вокзалу. Собака начала нервничать, бросаться в разные стороны. Затоптанный десятками ног, след часто терялся и, наконец, исчез совсем.

Тем временем четверо, оставшиеся на том месте, где был убит Егоров, занимались своей работой. Высокий, коренастый полковник Дмитрий Григорьевич Кулишенко отдавал распоряжения:

– Ищите гильзу. Гильзу надо обязательно найти, – с этими словами он обращался к лейтенанту Щупаку и капитану Коршуну, – потом опросите всех, кто был в то время поблизости. Особенно на территории депо, куда повела собака. Ясно? А я с подполковником пойду в больницу.

В полдень несколько сотрудников городского управления милиции собралось в кабинете полковника Кулишенко на срочное совещание.

Полковник сидел за своим письменным столом, подперев голову рукой, и слушал.

Докладывал капитан Коршун. Худощавый, с острыми скулами и едва уставшими глазами, он говорил не торопясь, – сухо и, казалось, бесстрастно.

– Гильзу найти не удалось. Мы с Щупаком, – капитан кивнул на лейтенанта, – разговаривали с людьми, которые работали в депо. Помощник машиниста Вакуленко видел парня, который бежал к вокзалу. Не зная, что произошло, он не задерживал его. Но запомнил: среднего роста, молодой, из-под кепки выглядывали чёрные волосы. Коричневый пиджак, чёрные матросские брюки и тяжёлые ботинки. Вот и всё, товарищ подполковник. Я считаю, что нападение было внезапным. Егоров даже не успел выхватить оружия.

– Кстати, об оружии, – сказал подполковник Кауров, сидевший в кресле у самого стола. – Ведь преступник успел срезать у Егорова кобуру с пистолетом. Срезал острым ножом. А выстрел, как установила экспертиза, произведён с очень близкого расстояния.

– Конечно, нападение было внезапным, – убедительно проговорил лейтенант Щупак. Он стоял в глубине кабинета, высокий, в сером, модно сшитом костюме. – Может, именно с целью завладеть оружием. Но я не исключаю и мотива мести со стороны лиц, которых ранее задерживал Егоров.

– А зачем забрано оружие, если принять вашу вторую версию? – спросил Кулишенко.

Щупак спокойно ответил:

– Имитация.

Кулишенко перевёл взгляд на окно и несколько минут молча смотрел туда, потом, откинувшись в кресле, уже тоном приказа произнёс:

– Хорошо. Согласен. Принимаем обе версии, взвесьте их. – Эти слова были обращены больше к Каурову, подчинёнными которого были капитан Коршун и лейтенант Щупак. – Свяжитесь с железнодорожной милицией, сообщите «портрет» человека, которого видел помощник машиниста...

– Василий Петрович Вакуленко, – подсказал Коршун.

– Ну что ж, пока всё, – Кулишенко положил руки на стекло письменного стола и кивнул – мол, можно идти...

Вечером в длинных коридорах управления милиции тихо и безлюдно, с потолка тускло светят электрические лампочки. Почти все кабинеты уже закрыты. Но полковник Кулишенко всё еще сидит у себя. Он думает о том, что давно уже не было такого дерзкого и зверского убийства, и ещё о том, как организовать похороны старшины милиции Павла Егорова.

В дверь постучали.

На пороге стоял средних лет мужчина в рабочем костюме. В руках он держал старую армейскую фуражку.

– Разрешите? – спросил.

– Проходите. Садитесь. Что у вас?

– Да я вот... Со мной ваши товарищи разговаривали... Я им рассказал, когда убили милиционера, что видел, как один парень убегал. Я работал помощником машиниста.

– Вы товарищ Вакуленко?

– Он самый.

– У вас что-нибудь новое? – оживился полковник, глядя на Вакуленко.

– Да нет, к сожалению. Я о другом... Вы, наверное, уже ищете его. Так я вот хотел предложить свою помощь, чтобы подключили меня к вашим работникам. Этого негодяя надо обязательно поймать и как можно скорее. Я видел его в лицо.

– Мысль эта хорошая, но... как же с работой у вас?

– А я возьму отпуск за свой счёт, – просто ответил Вакуленко, доставая из кармана пачку «Верховины».

– Ну что ж, раз так, то большое спасибо, – поблагодарил Кулишенко, – я свяжу вас с подполковником Кауровым, а он познакомит с людьми, с которыми вам придётся работать...

Подполковник Кауров был мрачен и зол. Прошло более двадцати дней с того времени, как убили Егорова, а расследование почти не сдвинулось с места.

Лейтенант Щупак доложил, что трое из семи преступников, которых когда-то задерживал Егоров, находятся в местах заключения, остальные занимаются теперь полезным трудом. Версия о том, что убийство совершено из мести, почти отпала.

Оперативные работники обследовали в городе буквально каждый угол, но каждый раз возвращались ни с чем. Помощник машиниста Вакуленко, который взялся помогать одной из оперативных групп, был неутомим. Он торопился, потому что боялся, что со временем в его памяти сотрётся лицо человека, которого он видел, когда тот бежал через железнодорожные пути. Однако и энтузиазм Вакуленко не давал пока никаких результатов. След преступника потерялся на вокзале, казалось, навсегда.

И вот вдруг на заводе автопогрузчиков было совершено странное и дерзкое преступление, которое на первый взгляд не имело никакой связи с убийством Егорова.

Табельщица одного из цехов Римма Яковлевна Годлевская, чтобы в день выдачи зарплаты не создавалась очередь у общей кассы, согласилась получить деньги на весь цех. Около пяти часов дня, вложив крупную сумму в портфель, она шла через заводской двор к своему цеху, когда раздался выстрел. Вскрикнув, Годлевская прижала портфель с деньгами к груди. Из простреленной руки текла кровь. В это время к табельщице подбежал неизвестный, выхватил портфель и бросился бежать. Годлевская, несмотря на боль, с криком побежала вдогонку. Она видела неизвестного в спину. На нём был коричневый пиджак и широкие матросские штаны.

На крик табельщицы выбежало несколько рабочих, которые тоже бросились за грабителем. Увидев, что его догоняют, бандит начал отстреливаться. Выпустил шесть пуль, но, к счастью, промахнулся. Добежав до ограждения, он перебросил портфель, перелез сам на ту сторону и помчался к вокзалу. Здесь его наконец догнали. Но каким-то чудом вырвавшись из рук двух рабочих, негодяй спрыгнул с высоченного дебаркадера, побежал и исчез в толпе на улице Городецкой.

Обо всём этом рассказал милиции один из рабочих завода автопогрузчиков. Оперативная группа, выехавшая с собакой на место происшествия, обнаружила возле ограждения пачку денег, выпавшую из портфеля, и потерянную бандитом серую кепку. Ближе к вокзалу, на путях, подобрали нож и пропуск на завод. Найдено было также шесть стреляных гильз.

– Вот это хозяйство! – сказал Кауров, выкладывая перед сотрудниками находки.

– Это уже что–то! – воскликнул Щупак, вскрывая пропуск на завод. – Ага, вот для чего ему надо было на бегу доставать из кармана и раскладывать нож: фотография с пропуска содрана, а фамилия владельца выцарапана. Ну, ничего, фамилию обнаружим.

– Во-первых, восстановите фамилию, во-вторых, отдайте на экспертизу гильзы, – коротко приказал Кауров, – и кепку покажите руководителям клубов и членам комсомольских штабов. Может, кто–то опознает...

Экспертизой было установлено, что стреляли из пистолета, выпущенного после 1948 года. Пистолет, украденный у Егорова, был образца 1952 года. Это наводило на мысль, что в Годлевскую стреляли из оружия убитого старшины. При сравнении «словесных портретов», которые дали помощник машиниста Вакуленко и рабочие, видевшие преступника на заводе и на вокзале, оказалось, что многие черты совпадают.

Докладывая Каурову обо всем этом, Щупак высказал мнение, что нападение на Годлевскую с грабительской целью было совершено человеком, который хорошо знает территорию завода, время и порядок выплаты денег.

Кауров сидел за столом, передвигая с места на место пустую пепельницу, и слушал стоявшего перед ним лейтенанта.

– Оперативные группы работают, товарищ подполковник, – продолжал Щупак, – к ним изъявили желание подключиться те рабочие, которые видели преступника. Теперь о пропуске на завод. Экспертиза восстановила соскобленную ножом фамилию. Пропуск был выдан на имя Ромейко.

Подполковник поднял глаза на лейтенанта:

– Езжайте на завод и выясняйте личность этого Ромейко.

На заводе Щупак провёл три дня. В административном здании уже привыкли видеть светлоглазого молодого человека в синем костюме, многие догадывались, что он из милиции. И те, к кому лейтенант обращался, старались всячески помогать ему.

Щупак сразу же обнаружил, что на заводе действительно есть рабочий Василий Ромейко. Все эти дни он аккуратно выходит на работу. Этот факт и знакомство с фотографией из личного дела Ромейко убедили Щупака, что бандит, нападавший на Годлевскую, и Ромейко – разные лица. Но пропуск...

И вот они сидят в пустой комнате друг против друга.

– Каким пропуском вы пользуетесь, товарищ Ромейко? – прямо спрашивает Щупак.

– А вот... – рабочий достает из кармана новенький пропуск.

– Новый. А старый где?

– Потерял.

– Давно?

– Дней десять назад.

– Заявление о потере подавали или просто так сказали?

– Подал, конечно. На следующий день...

Когда Ромейко ушёл, Щупак проверил: действительно, заявление рабочего было. Дата на нём десятидневной давности. «А что, если вся эта история с утерянным пропуском и заявлением – хорошо разыгранная комбинация, а Ромейко – пособник?» – всё же возникла настораживающая мысль.

Когда Щупак вернулся в управление, он застал Коршуна, который беседовал с каким–то пожилым человеком. Капитан Коршун и лейтенант Щупак работали в одном кабинете. Сидя за своим столом, лейтенант видел спину того, кто сидел напротив капитана. Поневоле начал прислушиваться к разговору: посетитель что-то рассказывал о заводе, откуда только что вернулся Щупак.

– Вот товарищ с завода. Познакомьтесь. Пришёл к нам кое-что рассказать, – сказал Щупаку капитан.

Посетителя звали Евгений Васильевич Гаврилов.

– Так я вот рассказывал товарищу, – Гаврилов повернулся к Щупаку, – Сосед мой, Волянюк, он тоже у нас работает, прячет кого-то у себя дома. Сам он одинокий, а теперь у него кто-то живёт. Слышно за стеной, как двое разговаривают. Уже недели четыре. А тут у нас на заводе такое случилось, вот я и подумал, что следует к вам пойти.

Гаврилов был в кабинете с полчаса. Потом Коршун и Щупак пошли на доклад к подполковнику Каурову: сообщение Гаврилива в данной ситуации нельзя было оставлять без внимания.

А вечером Кауров сидел в кабинете полковника Кулишенко.

– Новый герой в нашем незаконченном романе появился? – невесело улыбнувшись, спросил начальник управления Каурова.

– Кого вы имеете в виду?

– Да того, о ком сообщил Гаврилов... Сразу идти к нему – опасно, можем испугать. Надо установить надзор за Волянюком и его квартирой. А Ромейко вроде чист?

– Вроде бы. Щупак с ним разговаривал.

– Хорошо. Обратите внимание на Волянюка, – Кулишенко протянул руку к пачке папирос на столе, прикурил.

Наблюдение за квартирой Волянюка убедило работников милиции в том, что человек, который живёт у него, действительно скрывается. Днём неизвестный не показывался, лишь поздно ночью выходил из дома. Но и тогда сначала из дверей высовывалась голова Волянюка. Он оглядывался по сторонам и сейчас же прятался. Потом вдвоём они выходили во двор. Минут пятнадцать сидели на скамье у плетня, выкуривали молча по сигарете и шли в дом, старательно затоптав окурки.

Волянюка и его жильца задержали одновременно. Во время обыска на квартире нашли разный инструмент для выработки кожи, а в подвале чуть ли не склад готовой кожи.

Первым допрашивали постояльца. Щупак сидел за столом, задержанный – напротив, а у окна – Коршун.

– Фамилия? – спросил Щупак.

– Моргун.

– Документы какие-нибудь у вас есть? Паспорт, военный билет?

– Нет, нет... Вытащили бумажник в трамвае.

– Давно?

– Неделю назад.

– А у Волянюка вы месяц живёте тайно. Почему не заявили в милицию об украденных документах? – наклонился к нему Коршун. – Где прописаны и где работали?

Моргун нахмурился и замолчал. На этот раз он ничего не ответил. Когда его вывели, капитан сказал:

– Врёт сукин сын! Как это так, у человека вытащили все документы, а он себе и в ус не дует, выделывает кожу... Но зачем такая осторожность: днём и носа на улицу не показывает? Что же, он и дальше собирался жить без документов?

Через некоторое время Коршун позвал Щупака:

– На, полюбуйся, Ефим! – и протянул ему документ с фотографией. С неё на Щупака смотрел... жилец Волянюка. Но это был вовсе не Моргун, а Степан Петрович Савчук, вор и спекулянт, сбежавший из места заключения. Его разыскивали. Данные в присланном документе свидетельствовали о том, что у Савчука во Львове живёт двоюродный брат Волянюк.

– Ну, вот сказочка и закончилась, – сказал Щупак.

Следующий допрос «Моргуна» Щупак начал словами:

– Так что, Степан Петрович, вспомнили, где ваши документы?

Ошалевший Савчук безвольно сел на стул, вытер потные ладони о штаны. Понял, что дальше молчать бессмысленно. Он рассказывал, и Щупак видел, как веселели глаза Коршуна. Чувствовал, как и у него самого радостно и тревожно бьётся сердце.

«Наконец-то!» – торжествовал в душе лейтенант, слушая рассказ Савчука о том, как он с помощью двоюродного брата Волянюка проник на территорию завода и напал на кассира Годлевскую.

Однако и Коршун, и Щупак были удивлены поведением Волянюка, которого допрашивали после брата. Волянюк категорически всё отрицал.

– Врёт! Врёт! – твердил он. – Ни на кого мы не нападали. Кожу производили, это верно.

– Послушайте, Волянюк, хватит отпираться! – сказал арестованному Коршун, – Степан всё рассказал.

Но Волянюк возражал: нет, они не нападали на Годлевскую, и к этому делу он не причастен.

Однако в процессе расследования оказались вопросы, на которые Савчук отвечал неуместно. В частности, на вопрос, какой системы было у него оружие, Савчук ответил, что у него был наган, который он разобрал и выбросил в Полтву. Кепку, принадлежавшую преступнику, Савчук не узнал.

Коршун и Щупак начали тревожиться. Вроде бы всё уже стало на свои места, и на тебе...

Однажды капитан и лейтенант повезли Савчука на завод, где предложили ему восстановить в памяти путь, которым он шел за Годлевской, а потом убегал. И вот Савчук показал всё не так, как оно было в действительности. К тому же помощник машиниста Вакуленко и рабочие, задержавшие преступника на вокзале, заявили, что видят Савчука впервые.

Досадно удивлённые, Коршун и Щупак вернулись к себе. Непонятным оставалось одно: зачем Савчук взял на себя преступление, совершённое кем–то другим? Ответил на это припёртый к стене фактами сам Савчук.

– Когда меня арестовали, я подумал, что это брат меня выдал, чтобы спасти свою шкуру: ведь он прятал преступника, который сбежал из колонии. – Савчук нагло улыбнулся, обтёр ладонью мокрый рот и добавил: – Мне же всё равно сидеть за побег и за кожу. Вот я и решил брата захватить с собой за то, что меня выдал. Я слышал о случае на заводе, взял дело на себя. Думаю: пусть и браток разделит со мной срок, будто за нападение на кассира...

Так что снова всё стало неясным. Дело Савчука и Волянюка было выделено, и им занялись другие.

«Пистолет, украденный у Егорова, должен ещё выстрелить», – не раз думал подполковник Кауров, снова и снова изучая материалы. И хотя мостики выводов, связывавшие убийство Егорова и нападение на Годлевскую, были очень ненадежными, что-то подсказывало Каурову: оба дела надо расследовать так, чтобы к оборванным нитям одного подтянуть нити второго.

...Однажды в четыре часа дня кассир строительного управления № 1 Анна Охримовна Весенина вышла из машины и направилась к строительному участку, где её уже ждали рабочие: был день получения зарплаты. Весенина шла вдоль высокой каменной ограды. Припекало солнце. Переложив портфель с деньгами под другую руку, женщина боком ладони убрала со лба прядку волос.

Веснина устала. Но оставалось всего несколько десятков метров. Она ускорила шаги. Вот уже миновала железные ворота, на которых стоял часовой, вышла на территорию строительного участка. И вдруг раздался выстрел. Пуля свистнула возле самого лица. Быстро оглянувшись, Весенина увидела за своими плечами худощавого юношу в коричневом пиджаке, матросских суконных штанах и тяжёлых ботинках. Он целился в неё. Прижавшись к стене, Весенина закричала и побежала к людям, которые были в то время на участке.

Выстрел слышали и рабочие-арматурщики. Они сразу же поняли, в чём дело, и побежали навстречу кассиру, а затем – за парнем, который стрелял в неё. Преступник бросился бежать, иногда оглядываясь и стреляя: он пытался неточными выстрелами хотя бы напугать преследователей. Бежал в сторону села Козельники, всё чаще спотыкаясь, а преследователи были всё ближе и ближе.

Частые пистолетные выстрелы услышал рабочий паровозо-вагонно-ремонтного завода Игнат Петрович Дячук, который отдыхал дома после смены. Сняв со стены охотничье ружьё, он выскочил на порог и увидел, как по другой стороне улицы пробежал, тяжело дыша, бледный человек с пистолетом в руках. Тут же Дячук услышал крики:

– Держи его, держи!

Игнат Петрович оглянулся на голоса. По улице бежало несколько рабочих.

Долго не раздумывая, Дячук поднял ружьё и, целясь в ноги беглецу, нажал спусковой крючок. Раздался выстрел. Преступник, словно налетев на невидимую стену, откинулся всем телом назад и упал. Затем попытался подняться, прополз несколько метров и, оглянувшись, увидел приближающихся рабочих. Один из них, раненный им ещё в начале преследования в плечо, бежал как-то боком, одной рукой придерживая вторую. Несмотря на рану, он бежал быстрее других. Сейчас он будет здесь, рядом. И тогда грабитель, полулежавший на пыльной дороге, выстрелил себе в висок.

– Испугался негодяй! – сплюнул раненый рабочий.

Начали собираться любопытные. Кто-то побежал звонить в милицию.

– Потерпите, потерпите, Щупак! Ещё часок, и всё станет ясно! – ответил голос в телефонной трубке. Лейтенант положил трубку на рычаг. Мыслями он был теперь там, в научно-техническом отделе, где проводилась экспертиза, которая должна была решить очень многое.

Никаких документов у самоубийцы не было найдено. Пистолет, который был при нём, имел тщательно сбитые и зашлифованные номера. Экспертам предложили: во-первых, восстановить номер пистолета, во-вторых, сравнить стреляные гильзы от него с гильзами, подобранными на заводе автопогрузчиков. Мёртвого сфотографировали и снимки разослали в разные места для опознания.

Выявлением его личности занимался также Коршун. ему и предстояло сообщить руководству уголовного розыска о важной для расследования детали. Но об этом – потом. Пока что Щупак, нервничая, ждал акта экспертизы. Многонедельный кропотливый труд всех, кто занимался этим делом, был вознаграждён. Восстановленные номера пистолета неопровержимо доказывали, что это оружие убитого старшины Павла Егорова, которое было закреплено и записано за ним ещё с 1954 года. И второе, не менее важное: гильзы, найденные на заводе автопогрузчиков и вчера в районе строительного участка, оказались идентичными. Итак, убийца Егорова, человек, ограбивший табельщицу с завода автопогрузчиков, был найден, но мёртв. Оставалось выяснить его личность.

Щупака и Коршуна не смущало то, что его лицо не было знакомо ни помощнику машиниста Вакуленко, ни Годлевской, ни двум из тех, кто видел преступника во время и после грабежа на заводе автопогрузчиков, хотя им знакомы были его коричневый пиджак, суконные матросские штаны, тяжелые грубые ботинки. Не смущало потому, что: во–первых, сейчас одни смотрели на фотографию, а другие – на изменённое лицо мёртвого человека, которого видели и запомнили живым; во-вторых, с того времени, как видели грабителя живым, прошло достаточно много дней, чтобы память что-то добавила, изменила в чертах недолго виденного лица.

Проверяя дактилоскопические карты, Коршун установил, что покойный был осуждён в своё время как участник бандитской националистической шайки и впоследствии освобождён из заключения гуманным актом Советского государства. Звали преступника Богданом Григорьевичем Лаврухом.

«Вот какая птица!» – подумал капитан, – ««идеи», «самостоятельность», а на деле – грабежи, уголовные преступления.»

К двенадцати часам следующего дня справка для Каурова, подытоживающая все, была готова. Щупак и Коршун сидели у стола, пока подполковник очень медленно, возвращаясь снова к прочитанным страницам, читал справку.

Высокому Щупаку был виден только загорелый лоб Каурова с едва заметным шрамом. Низко наклонённое лицо подполковника, словно козырьком, было прикрыто ладонью руки.

Закончив читать, Кауров молча взглянул на своих сотрудников, потом сказал:

– Вроде бы всё ясно. Можно было бы доложить начальству, что с этим делом закончено. Однако есть ещё один вопрос. – И он карандашом поставил знак вопроса внизу последней страницы. – Вопрос этот не мешало бы выяснить. Когда был освобождён Лаврух?

– Как-то выпало из внимания, – сказал капитан.

– Так что проверьте это.

Выйдя из кабинета Каурова в коридор, Щупак и Коршун молча переглянулись. Настроение у обоих было испорчено дурным предчувствием.

– Как бы этот покойничек не подложил нам свиньи, – буркнул Коршун и поехал выяснять дату освобождения Богдана Лавруха.

Их опасения оказались небезосновательными: бывший оуновский бандит Богдан Лаврух был освобождён из мест заключения 12 августа. Получается, в то майское утро, когда погиб старшина Павел Егоров, Лаврух находился за тысячи километров от Львова. Был он там и в июне, когда произошёл грабёж на заводе автопогрузчиков.

– Выходит, не он? – спросил полковник Кулишенко.

– Не он, Дмитрий Григорьевич. Вот ответ на наш запрос. Администрация места заключения, где находился Лаврух, подтверждает, что в мае, июне и июле Лаврух был ещё там. И лишь в августе выбыл в Ивано–Франковский район, Львовской области, в своё село. – Кауров протянул Кулишенко бумажку.

Тот, не глядя, положил её на стол, крепко, словно сгоняя досаду, потёр широкой ладонью лицо и сказал:

– По прежнему месту его жительства кое-что надо, конечно, проверить. Проверьте также старые связи Лавруха. Националисты оказались в полной изоляции. В результате – идейки набок и давай грабежи, кражи вплоть до карманных. Нашли общий язык с уголовниками. Свяжитесь с органами государственной безопасности. Посоветуйтесь с ними.

– Нам удалось кое-что выяснить. В феврале из мест заключения сбежал бывший дружок Лавруха по оуновской банде – убийца Зенон Дубняк. Десять лет назад был осуждён за участие в бандитской националистической организации. Сидел вместе с Лаврухом. Можно надеяться, что, узнав после побега об освобождении Лавруха, Дубняк искал связей с ним, рассчитывая на помощь. Возможно, что Дубняк нашёл Лавруха.

– Зенон Дубняк... Ну что ж, ищите Зенона. – Кулишенко встал и вернул Каурову дело, которое распухало с каждым днем.

На следующий день, знакомясь со старыми следственными материалами по делу Дубняка, капитан Коршун наткнулся на дневник, который вёл этот оуновский бандит. Дневник был подшит к делу как вещественное доказательство. В нём убийца цинично и откровенно записывал все свои «боевые заслуги», которые заключались в терроре сельского населения Подкаминского района.

В этой своеобразной исповеди, поражающей своим бесчеловечным содержанием, Коршун обратил внимание на такую запись: «Вчера разговаривал с Перегудой. Старик ещё при Польше был знаменитым вором. Он сказал, что зря мы так редко привлекаем к себе уголовников, они могут быть нашими хорошими помощниками. Неплохая идея. Да и вообще, пожалуй, пора переквалифицироваться. Хватит играть в политику...»

«Вот откуда верёвка вьётся», – подумал капитан, – «видимо, Дубняк встретился-таки с Лаврухом и реализовал свою давнюю мечту, переквалифицировался».

Через несколько часов капитан Коршун и лейтенант Щупак с группой сотрудников выехали в село, где после возвращения из заключения жил Богдан Лаврух. Необходимо было произвести обыск на квартире застрелившегося бандита, а также принять меры на случай, коли окажется, что Лаврух и Дубняк оказались в одной компании. Можно было надеяться, что Дубняк либо живёт у Лавруха, либо посетит своего напарника, чтобы получить от него долю с грабежа. Был, конечно, учтён и тот вариант, что Дубняк прячется где-то во Львове и ждёт назначенной встречи с дружком, не зная, что того уже нет в живых...

Лаврух жил один. Пристальный обыск в его доме не дал никаких результатов. Было решено разделиться на две группы. Одна с Коршуном во главе остаётся в селе, в засаде возле дома Лавруха, а вторая, возглавляемая Щупаком, выедет в райцентр. Если Дубняк прячется во Львове и решится приехать в село, то райцентр ему не миновать.

Усиленным постам регулировщиков было приказано пристально проверять транспорт, который будет идти в Ивано-Франковский район. С фотографией Дубняка, которая была в документах, все были ознакомлены.

Лейтенант Щупак и его группа ждали возле автобусной остановки. Заканчивался день. Чёрной безлюдной лентой выглядывало шоссе, окроплённое мелким дождиком. Прибыл предпоследний автобус. Из обеих его дверей высыпали пассажиры и начали расходиться, но Дубняка среди них не было.

Небольшая площадь, где остановился автобус, опустела.

Прошло некоторое время. Из автобуса высунулся человек и быстрыми шагами пошёл в густой, покрытый сумерками скверик. Неизвестный, миновав его, свернул в узкую боковую улицу и вышел оттуда на полевую дорогу. Это был Зенон Дубняк, который и не подозревал, что за ним следят.

«Надо дать ему выйти в открытое место», – решил Щупак и, вскочив в коляску мотоцикла, скомандовал:

– Заводи!

Спрятаться в поле негде. Дубняк понял это сразу, когда увидел быстро приближавшиеся к нему мотоциклы. Бандиту казалось, что он всё верно рассчитал: отказался от такси, чтобы не привлекать внимание, выбрал вечерний автобус, на котором возвращалось в райцентр много людей; оставалось только затемно добраться до села, где живёт Лаврух. Дубняк не сразу вышел из автобуса, а ещё долго сидел в нём, притворившись, что спит, пока его не растолкала девушка-кондуктор. Он хотел таким образом усыпить бдительность тех, кто, возможно, ждёт его здесь. Но ничего не помогло.

В тот же вечер Дубняка привезли во Львов.

На допросе грабитель и убийца сообщил, что скрывался под фамилией Гарькавый у работника завода автопогрузчиков Василия Ружинского. Во время обыска на квартире этого Ружинского были найдены наган Дубняка, орудия взломщика – «гусиная лапа» и «бензорез», паспорт и военный билет на имя Гарькавого. Портфель с деньгами бесследно исчез.

Рассматривая наган, Щупак обнаружил в его патроннике плотно пригнанную гильзу и не мог понять, каким образом она из барабана попала туда. Ответ на этот вопрос дал сам Дубняк. Сначала он признался только в побеге. Но во время допросов, когда ему предъявили акт экспертизы, подтверждающий, что пуля, вынутая из головы убитого старшины Егорова, была выпущена из нагана, найденного у него, Дубняка, бандит заговорил. Он рассказал, что, не имея патронов к нагану, расточил его с тем, чтобы пользоваться патронами от пистолета «ТТ». Пулей из такого патрона и был им убит Егоров. И лишь теперь Щупак понял, почему тогда не была найдена гильза: она плотно засела в патроннике нагана, а выбить её оттуда Дубняк не смог или забыл.

Вечером у себя на квартире был задержан и бандитский пособник Василий Ружинский. Этот трус, вытащивший из кармана спецовки рабочего Ромейко его пропуск, сразу же узнал матросские штаны, ботинки и пиджак Дубняка, в который был одет бандит Лаврух, а также кепку, которую Зенон Дубняк, убегая, потерял на заводе. Биологическая экспертиза установила, что волосы, прилипшие к подкладке кепки, принадлежали Дубняку.

Припёртый точными фактами и документами, бывший оуновец, грабитель и убийца Зенон Дубняк начал отвечать на все вопросы, которые интересовали следствие.

– Ну, вот мы и встретились, Богдан! – прищурившись, Дубняк смотрел Лавруху в переносицу. Он уже узнал, что Лаврух освобождён, отыскал его и несколько дней наблюдал, – кто знает, в какую сторону подался бывший дружок по заключению. С волчьей осторожностью Дубняк выследил Лавруха в станционном буфете и решился, наконец, поговорить.

– Ты что, тоже освобождён? – спросил Лаврух.

– Как видишь – гуляю, – уклончиво ответил Дубняк.

Распив бутылку водки и несколько кружек пива, друзья стали более откровенными. Низко склонившись над столом, они перебрасывались короткими предложениями, как будто всё ещё прощупывали друг друга. И когда, наконец, поняли, что ничего не поменялось у каждого во взглядах на жизнь, Дубняк, отодвинув кружки, приблизил своё лицо к Лавруховому и зашептал:

– Не освобождён я. Сбежал. Понял, Богдан? В Воркуте у одного пьяного техника вытащил документы и – сюда. Живу нелегально по этой липе во Львове. Моя фамилия теперь Гарькавый. – Он замолчал, ожидая, какое это произведёт впечатление на собеседника.

Лаврух кивнул головой и ответил:

– Хорошо, Зенон. Чем смогу, помогу тебе. Но жить нам под одной крышей нельзя. Не подумай, что я трус. Ко мне, возможно, ещё присматриваются. Ты можешь влипнуть.

Они оглянулись на дверь. В буфет вошло несколько парней и девушек. Громко разговаривая и смеясь, они сели за столик. На груди у одной девушки блеснул орден Ленина.

– Вишь, веселятся. А ты знаешь, я им иногда завидую, – грустно улыбнулся Дубняк, уставившись глазами в лицо девушки с орденом.

– А я думал, что ты идейный, – вскипел Лаврух, – ведь наши люди ещё есть. Ты, я...

– А ещё кто? – криво улыбнулся Дубняк, – Не будь идиотом. Идеи! К чёртовой матери наши идеи! Кому они нужны? Им что ли? – Он кивнул на группу молодёжи. – У них, Богдан, уже свои идеи. Вот на что пошли наши идеи, – он достал из кармана отмычку. – Нам с тобой надо деньги доставать, чтобы с голоду не сдохнуть! Ты мне лучше дай идею, как взять хорошую квартиру или сейфик с деньжатами.

Они посидели ещё с полчаса и договорились, что Дубняк возвращается во Львов и вызовет Лавруха к себе, когда наметит объект для грабежа.

Встреча их состоялась через две недели во Львове на квартире В. Ружинского.

– Вот что, Богдан, – сказал Дубняк откровенно Лавруху, – Тогда я тебе не все изложил. Проверял тебя. Не сердись. Сам понимаешь. Смотри сюда, – он достал из–под стола портфель и вытащил из него несколько толстых пачек сотенных в банковской бандероли. – Это я взял на заводе автопогрузчиков. Ещё до встречи с тобой. Он помог: у одного рабочего из спецовки пропуск вытащил, – Дубняк кивнул на Ружинского. – Две тысячи я тебе за это дал, так, Василий? – Он похлопал Ружинского по спине. – Видишь, мы оделись и выглядим, как все порядочные люди.

Лаврух грустно слушал Дубняка.

– Да ты не хмурься, – подмигнул ему Дубняк, – Это дело лучше, чем наши идеи. За них теперь и сухаря не дадут, а тут, видишь, – он потряс портфелем, – ещё тысяч двадцать есть. Так-то, Богдан! На первое время я тебе пару тысяч одолжу.

– Оружие есть? – коротко спросил Лаврух.

Дубняк пожал плечами.

– А ты думал как? Голыми руками? И о тебе позаботился. – Дубняк вытащил из кармана пистолет «ТТ» и протянул его Лавруху. – Бери. И будь начеку. Чтобы достать его, я стража порядка на тот свет послал... Тут мы для тебя одно дело обдумали... Завтра платят деньги. Надо забрать деньги у кассирши первого строительного управления. Она понесёт получку на строительный участок. Там её ты и встретишь. Этой штуковиной, – он кивнул на пистолет, – пользуйся смело. А закончишь дело, сюда не приходи. Отправляйся прямо к себе в деревню. А я туда приеду. На всякий случай переоденься. Надень моё. Вот матросские штаны, ботинки и этот пижонский пиджак. Понял?

Лаврух кивнул. Однако не догадывался он о настоящей причине, почему Дубняк решил его переодеть в свой костюм, в тот, в котором его могли видеть после убийства Егорова и на заводе автопогрузчиков. Хитрил Дубняк со своим дружком. «Если с ним что-то случится», – думал он, – «пусть думают, что всё делал один Лаврух. Пусть на него все спишут.»

«По правде говоря, Зенон прав», – думал тем временем Лаврух, направляясь к строительному управлению, чтобы выследить кассиршу, изучить её маршрут и выбрать место, где бы удобнее напасть на неё завтра. – «Да, Зенон прав. Наши идеи смешны уже и неуместны. Малейшая попытка начать всё сначала вызовет у населения только злобу и отпор. Слишком много получил народ от новой власти...»

О том, что произошло с Лаврухом, Зенон Дубняк не знал. Он считал, что вооружённый Лаврух легко справится с женщиной на почти безлюдной дороге. Поэтому вечером спешил к нему в село, где и был задержан.

Дело, длившееся полгода, было закончено и передано в прокуратуру. Последнее слово сказал суд, который определил вину преступников и суровую кару для них.

Старший сержант Борис Загоруйко, недавно демобилизованный из рядов Советской Армии, начинал свою новую службу в органах милиции. И когда, получив оружие, он впервые шёл на свой пост на улице Шевченко, инструктировавший его начальник очень коротко, гораздо короче, чем прочитанная вами история, рассказал Загоруйко о старшине Павле Егорове и обо всём, что произошло с ним.

– Вам доверяется не какой-нибудь склад пустых бутылок, а жизнь людей, – сказал торжественно начальник. – Понимаете – жизнь!