Его Искушение

Глава 30

Аврора

Свет вызывает резь в газах, а увидев, кто сейчас в спальне, буквально вдавливаю себя в подушку, забываю дышать при виде Ивана, который рассматривает меня, слегка склонив голову, и потусторонний светлый взгляд исподлобья пугает до икоты.

Сглатываю гулко и болезненно. Мужчина делает несколько шагов в мою сторону. У него вид такой, словно с прогулки вернулся, расслабленный и скучающий, а я запоздало замечаю, что он снимает кожаные перчатки.

Зловеще как-то. Такие обычно в фильмах надевают, чтобы следов не оставлять.

Сжимаюсь вся. Не могу его видеть. Не хочу.

Сегодня Иван в черных джинсах и черной майке и кожанке. Непривычный. Весь мрачный, но я ловлю себя на разглядывании. Красивый, опасный хищник, от которого дрожат колени, и я притягиваю их к груди, сцепляя руки в замок.

Проходит мимо меня, останавливается у окна, смотрит на улицу, которая сейчас освещена только светом фонарей и луной.

Такой ледяной Кац, до ужаса спокойный и расслабленный, страшит еще больше. Опять кошусь в сторону двери, прикидывая, как далеко смогу убежать, но оглушительный лай собак за окном заставляет вздрогнуть, а затем оцепенеть.

— Что это?!

Спрашиваю механическим голосом.

— Охота. Ротвейлеров выпустили из вольеров. Мои питомцы спешат загнать дичь.

Прикусываю губы.

— Сегодня я вернулся после тяжелого рабочего дня и в планах было немного развеяться.

Замолкает, открывает окно, чуть оттянув занавеску, дает себе лучший обзор во двор.

Теперь понимаю, что Иван одет для охоты. Вот почему перчатки.

— Я сейчас должен быть там.

Проговаривает слишком уж спокойно. Не знаю, что напугало бы больше: злость в его голосе или подобная лютая сдержанность.

— Что-т-то помешало?

Заикаюсь.

— Определенно.

И взгляд в меня, обжигающий, заставляющий сжаться еще сильнее. Иван сейчас пугающий, грозный, и глаза у него, как лед. Наклоняет голову к левому плечу, а у меня волосы на затылке поднимаются. Еще не видела его таким зловещим.

— Появилась одна маленькая строптивая проблемка и заставляет основательно задуматься — с какого хрена мне вообще все это?!

Останавливает взгляд на моих пальцах, которые сжимают его сорочку у самого ворота, прищуривается.

— Я… не…

— Еще хоть раз Василиса доложит мне о тебе и о проблемах, которые организовываешь, кукла, ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю!

— Замучаешь?!

Улыбка кривит губы.

— Аврора, если хочешь спровоцировать жесткий секс, для этого не нужно устраивать голодовку, ты только скажи, и я отработаю тебя по-жесткому.

Из глаз брызжут слезы, натягиваю на себя одеяло, прикрываю глаза, не хочу его видеть, хочу исчезнуть, испариться.

Хватка в волосах заставляет встретиться с голубоватыми льдинами.

— Выкинешь сегодняшний фортель еще хоть раз, Аврора, еще хоть один долбаный раз — станешь дичью для моих псов!

У меня внутри все обрывается, таращусь на мужчину, не знающего пощады, в ужасе.

Тем временем к лаю снаружи добавляется знакомый звук, ржание.

— У тебя лошади есть?!

Задаю вопрос, выпаливаю неожиданно для себя. Просто чтобы избавиться от навязчивой картинки, навеянной угрозой Ивана.

Поворачивает голову, уловив мою заинтересованность, всматривается.

— Лошадей любишь, верхом ездить умеешь?

Поясняю тихо:

— Я на ранчо выросла, у нас была парочка: Вжик и Фитиль, — воспоминания заставляют чуть улыбнуться. — Мои добрые друзья. Они были в пятнышках, индейская порода. Я часто рассматривала эти отметины, пытаясь понять, которая клякса на что похожа. Рано села в седло, папа не мог меня удержать, и мама настоял на том, что раз я сама втихаря бегаю к лошадям, чтобы не свернуть себе шею, лучше меня учить. Но я до конца не научилась, вскоре отцу пришлось их продать. Все отдать пришлось.

Опускаю голову, воспоминания до сих пор болезненные.

— Почему?

Голос глубокий и волосы Иван больше не сжимает так, что коже больно. Он их ласкающе между пальцев пускает.

— Кризис. Не знаю. Я была совсем маленькой, только помню испытанный ужас, когда не обнаружила в деннике своих любимцев.

— Обида осталась.

Проницательность русского уже не удивляет.

— У папы не было выхода, это я как взрослая понимаю, а тогда спряталась в своем домике на дереве и отказывалась спускаться несколько дней, ни на минуту не переставая оплакивая свою потерю.

— Смотрю, девочка выросла, а повадки все те же, да, Аврора?!

Рык Ивана неожиданный и я опять вздрагиваю, замираю, вспомнив, с кем именно говорю.

Толкает меня на подушки, нависает. Бледно-голубые глаза фокусируются на мне.

— Ты считаешь себя пленницей, Аврора?!

Рычит, голос понижается до опасных частот, а я впадаю в ступор, пока он наваливается на меня. Сжимает меня в своих руках, проводит пальцами по моему бедру, заставляя ощутить, что под его сорочкой нет белья, я абсолютно голая.

Брыкаюсь, бьюсь под сильным литым телом, пытаясь выскользнуть.

Опять слышу незнакомые слова, Иван, кажется, маты на родном языке выплевывает, и сильная рука вцепляется в мое плечо, резко поднимает, без усилий, ахаю, ноги путаются в одеяле, я почти падаю, но он придерживает, заставляет встать.

— Отвечай!

— Прекрати. Хватит! — кричу в ответ. — А кто я по-твоему?!

— Нет, ты, мать твою, издеваешься?! Если не понимаешь различий, я могу тебе устроить экскурсию, очень интересную и познавательную! Познакомишься с катакомбами. Побудешь узницей.

Подхватывает меня на руки.

Сильный, злой, несет куда-то, в ужасе осознаю, что Иван хочет показать мне нечто страшное.

Я помню Ридли после его подвала.

Не знаю, откуда силы берутся, принимаюсь вырываться, как дикая кошка, царапаюсь.

— Нет! Не хочу! Не надо! Я поняла!

Не реагирует, быстро идет по коридорам, спускается по лестнице, словно и нет ноши в руках.

— Не надо подвала, пожалуйста! Не делай этого, Иван! Умоляю! Я не переживу!

Сжимаюсь вся, закрываю глаза и цепляю его за майку, вдыхаю запах вереска, жмусь к широкой груди, пытаясь найти укрытие.

Вскрикиваю, когда плюхает меня на нечто мягкое, а я боюсь глаза распахнуть. Все еще завернутая в тонкую шелковую сорочку, под которой у меня ничего нет.

— Глаза открой.

Машу головой из стороны в сторону и жмусь к мягкой спинке, пытаясь отдалиться.

— Аврора.

Короткий приказ и пальцами скользит по моей коже. Поправляет мои волосы, убирая пряди за ухо.

Наконец, понимаю, что босые ступни не обдает холодом, в нос не ударяет запах затхлости и сырости, который, наверное, должен быть в пыточных. Да и сижу я на чем-то мягком, удобный стул или кресло.

Распахиваю веки, в шоке смотрю на стол, сервированный для ужина различной снедью.

От голода у меня во рту вязкая слюна выделяется.

— В моем доме ужин подают в восемь вечера. Попробуешь опоздать на него хоть на минуту, последствия не заставят себя долго ждать. Как говорят на моей родине, считай, что получила последнее китайское предупреждение.

В неверии смотрю на Ивана, все еще держу ткань сорочки на груди в интуитивном порыве прикрыться.

Опускает взгляд на мою грудь, которую я подчеркнула, натянув материю, заметив такое непотребство, отдергиваю пальцы, но Иван лишь улыбается моим неумелым попыткам.

— Уясни для себя. Жить легче, если ты не нарываешься на неприятности. Мое слово — закон. Играй по моим правилам. Урок усвоен?

Сжимаю губы, усвоен. Кац наглядно показал, как умеет выбивать почву из-под ног и прогибать. При этом филигранно и тонко, не заходя за грань. Не делая того, чего бы я ему никогда не простила.

Резко подается вперед, заставляет прижаться к спинке, и мне бы отвести взгляд, опустить голову, подчиниться, но какая-то внутренняя гордость не дает.

Продолжаю смотреть в его глаза потусторонние и вместе с тем завораживающие. Все в нем вызывает во мне необъяснимый трепет.

— Я не услышал ответ, кукла. Тебе все понятно?!

— Мне все понятно.

Отвечаю резко, а он цокает языком.

— Почему же в твоем голосе нет смирения? Только вызов.

— Потому что я не согласна. Потому что ты…

Выдыхаю. Не могу собраться с мыслями. Кац слишком близко и это будоражит так же сильно, как страшит.

— Что ты чувствуешь, кукла? — неожиданный вопрос и голос у него теплеет, наклоняется ближе. Ухо обдает жаром его дыхания, а на плечи падают крупные сильные ладони чуть сжимая.

— Боишься меня, м?

— Что я к тебе испытываю? Пожалуй, пока не выбрала между Ужасом и Паникой. Или как там у Аида в преисподней сподручных обзывают?

— Глупышка, — странно слышать улыбку в голосе, — Минос и Радамант.

— Что?!

— Сподручные Аида. Судьи, восседающие у трона ада. Это их имена.

Одурело смотрю в бесцветные глаза, вспоминаю библиотеку с бесчисленным количеством книг на его родном языке.

Кажется, я имею дело с гениальным преступным разумом. Не нахожусь с ответом и просто всматриваюсь в такие холодные голубые глаза. Пытаюсь понять, кто же скрывается за этой прозрачной гладью.

Может ли быть так, что боссу мафии не чуждо ничего человеческое?!

Проводит большим пальцем по моим губам, прищуривается и… отходит. Садится напротив. Как ни в чем не бывало, а я рассматриваю зал с камином, приглушенный интимный свет и мужчину, который наполняет мой бокал минеральной водой.

Удивленно вскидываю бровь.

— Алкоголя не будет. На голодный желудок тебя вывернет, и это будет просто кульминацией моего убитого вечера.

Приподнимает левый уголок губ, подобие улыбки весьма зловещей, а я столбенею, потому что он… он только что пошутил?!

Опять скользит взглядом в мое декольте. Заворачиваюсь в сорочку, застегиваю непослушные пуговицы, чтобы ткань не соскальзывала.

— Ты ведь знаешь. Я могу заставить тебя ужинать голой.

Говорит словно между прочим. Сталкиваюсь с мерцающими светлыми глазами. Иван разваливается на стуле и смотрит на меня, не притрагивается к приборам и не начинает ужинать.

Кусаю губы. Не решаюсь отвечать. Ждет чего-то, но не получив ответ, встает, идет к камину и берет с него коробочку, черный бархат смутно знаком.

Слышу щелчок, вздрагиваю, когда пустая коробка падает на стол. Спустя мгновение кожи касается холод металла. Горячие пальцы мужчины ощущаются контрастом. Иван убирает мои волосы и колье ложится тяжестью на шею.

Смотрю на коробку. Узнаю. Тот самый подарок, который я отказалась принимать. Короткий вздох не получается удержать.

Иван наклоняется ко мне, его горячее дыхание заставляет трепетать, когда в самое ухо он роняет хрипло:

— От моих подарков не отказываются.

— Это не подарок, это плата, и я не…

Сильные пальцы сжимаются на моих руках, жгут, заставляют подавиться разгоряченным воздухом.

— Будешь перечить, из одежды на тебе останется только колье. Если хочешь сразу перейти к последнему блюду, я не против. Только всю еду со стола придется отправить на пол. Ну так что ты выбираешь, Аврора? Ужин или…

— Давай поужинаем!

Проговариваю резковато и голос предает, дрожит. У меня от картинки, которую представила, сразу все затрепетало, словно увидела себя со стороны на столе в объятиях Ивана.

Дыхание вопреки всему учащается, пальцы дрожат, в животе заворачивается странное ощущение предвкушения и страха.

Этот мужчина действует на меня как афродизиак. Я его боюсь, ненавижу и испытываю неописуемую тягу.

Упрямо поднимаю подбородок, демонстрирую свое несогласие. Отпускает меня, садится напротив. Кривит красивые ровные губы, дает понять, что считывает все мои внутренние метания.

— Бери вилку и приступай к еде. Живо.

Пальцы сами нащупывают нужный прибор, сжимают, и я слышу, как скрежет вилки по тарелке выдает мою дрожь.

Иван смотрит на меня и во взгляде словно мириады звезд вспыхивают. Сдергивает салфетку со стола, сминает в крепкой руке, опять от него изморозью несет и голос наполняется опасными нотками.

— А сейчас, моя строптивая кукла, мы с тобой серьезно поговорим.

— А до этого у нас с тобой что, прелюдия была?

Язык мой — враг мой. Нет, чтобы промолчать.

Прищуривается.

— Забавная ты. Боишься, но держишься. Мне нравится. Но. Запомни, кукла. Твоя жизнь напрямую зависит от твоей привлекательности для меня. Сейчас мне нравится твое тело, твоя женственность, заниматься сексом с мешком костей в мои планы не входит! Изуродуешь себя или наскучишь — пойдешь на все четыре стороны из моего дома.

Вилка сама падает на тарелку из ослабевших пальцев.

Светлые глаза напротив сканируют мою реакцию.

— Зачем ты это делаешь?!

Спрашиваю тихо. Неловко отвожу взгляд.

— Я говорю то, что есть. Ты не очень понимаешь дерьмовость своего положения. Будешь морить себя голодом, скулить и депрессовать, я тебя солью.

В горле ком встает, он хочет, чтобы я ела, а меня тошнит. Желудок судорогой сводит. Организм мотает из стороны в сторону.

Вздергивает очерченную бровь.

— Учись воспринимать ситуацию, адаптируйся — это залог выживания.

— Кто я для тебя, Иван?

Глупый вопрос, но нужно понять все до конца.

— Я хочу научиться не бояться тебя.

Говорю тихо и не выдерживаю его взгляда, опускаю голову, рассматриваю свою тарелку, на которой красиво лежит красная рыба, салат.

— Занятная ты.

Наливает себе из графина стопку и осушает залпом.

— Не пойму, чего в тебе больше: храбрости, наглости или глупости.

Атмосфера между нами накаляется настолько, что кажется, будто все вокруг искрит.

Резкая хватка на подбородке. Он протянул руку через стол.

— Еще раз выкинешь что-то наподобие сегодняшнего упрямства, и я устрою тебе настоящие острые ощущения. Поймешь разницу между гостьей и узницей самым наглядным способом. На собственной шкуре прочувствуешь, каково это. Уже по-настоящему.

Рык и злость, пальцы давят, причиняют боль.

— Ты не сможешь не бояться меня. Природа у меня такая — не терплю неповиновения, моя власть основывается на страхе.

— Устаревший догмат, Иван, тиранов свергали именно из-за того, что боялись, у нас тут все же демократия.

— Для маленькой куколки от тебя слишком много головной боли. Аврора, ты тут не для того, чтобы политику обсуждать. Если уже наелась, то мы перейдем к десерту. К твоим прямым обязанностям.

Испуганно дергаюсь, но хватка сильная, Иван сам отнимает от меня руку и как ни в чем не бывало приступает к еде, в то врем как я продолжаю находиться в оцепенении.

Сейчас со мной не Иван Кац общался, а Ваня Кровавый.

Взглянул на меня, брови на переносице сошлись.

— Вилку взяла и начала есть.

Снова приступаю к ужину. С первым кусочком, попавшим в рот, понимаю, насколько голодна и начинаю усердно работать вилкой. Голод как с цепи сорвался, и я заедаю рыбу сладковатым трюфелем.

Что-то тянет на странные сочетания.

Случайно подняв глаза на мужчину, сглатываю, напарываясь на его нечитаемый взгляд.

— Даже ешь красиво. Дрянь.

Закусываю губу.

— Ты закончила?

Киваю.

Поднимается. Настораживаюсь сразу же. Иван в один шаг нависает надо мной. Резким движением заставляет подняться.

— Твоя жизнь поменялась на сто восемьдесят градусов. Прими все, что происходит.

— Это все из-за тебя.

— Да, — отвечает спокойно, — раскаяния ты не дождешься. Сожалений у меня нет. А вот тебя я хочу. Постоянно.

Твердый взгляд и уверенные слова, а у меня зарождается болезненная волна огня, который сжигает изнутри, раздирает мое существо напополам. Делит. Одна часть меня противится каждому слову мужчины, а вторая в полном замешательстве поддается. Переминаюсь на слабых ногах.

Иван стоит вплотную. Наблюдает с высоты своего немалого роста.

— Боишься ты не только меня, Аврора, но и собственных чувств. Я улавливаю дрожь твоего тела, ощущаю твой проклятый запах, который отдает возбуждением. Ты действительно хочешь уйти? Ответь для себя на этот вопрос.

Мотаю головой, открываю рот и не нахожу слов. Тону в своих чувствах, пока пальцы Ивана поглаживают меня по спине. И мысль проскальзывает, что он — моя защита. Скала, стоящая преградой, оберегающая, а я ручеек у подножья этой огромной горы. Пока он закрывает меня от вихря, волна омывает камень, ласкает и, возможно, со временем острые грани, вспарывающие гладь, станут мягче.

Смаргиваю странную иллюзию.

— Ты молчишь.

— Я тебя не боюсь, Иван.

Отвечаю. Невпопад. Озвучиваю свою внутреннюю уверенность в том, что он не причинит мне вреда. Несмотря на свою природную жестокость.

— Глупо. Самонадеянно.

— Пусть так. Но ты привез меня сюда, огородил от нападок, я…

— Всего лишь моя игрушка, на которую у меня встает. И пока это так, ты здесь.

Прикрываю веки, щеки становятся мокрыми, моя хрупкая попытка сблизиться проваливается с грохотом, который, мне кажется, я сейчас слышу где-то в отдалении.

— Аврора…

Выдохом в мои губы. И его руки, они оплетают, сдвигают сорочку, жгут голую кожу ягодиц, пока Кац вдавливает меня в свое тело.

— Что же ты творишь, сука, почему я тобой не могу насытиться?!

Тянет за волосы на затылке, заставляет приподняться на цыпочки, пока он всматривается в мои заплаканные глаза.

— Я не знаю…

Шепчу и не выдерживаю.

— Иван, я…

— Ваня… назови так.

— Ваня… — повторяю послушно и шепчу мольбу, — не ломай меня… прошу.

Тянет на себя, заставляет почти соприкоснуться лбами, смотрит странно и во взгляде чувства зацветают, которым нет определения.

— Если бы я действительно хотел тебя сломать, ты бы уже валялась перебитой куклой у меня в ногах.

Улыбаюсь, не знаю, что за чертовщина творится между нами, поддаюсь и накрываю его твердые губы своими.

Вскидывается в ответ, прищуривает глаза, смотрит на меня, пока шершавые пальцы касаются колье, медленно, трепетно проходятся по краям украшения, затрагивая мои ключицы, вызывая дрожь и покалывание.

Мурашки бегут по спине, стягивают кожу. Распахивает ворот рубашки, рассматривает свой подарок, пробегается пальцами опять. Спускаясь к груди, заставляет прикусить губы, чтобы не застонать.

— Этой ночью из одежды на тебе будет только это украшение.

Резким движением срывает сорочку, вырывает пуговицы с мясом, обнажает меня.

Вскрикиваю от неожиданности, пугаюсь такой мощи, силы.

— Тише, кукла, тише…

Вдавливает мое тело в свое литое, закостенелое. Зарывается руками в мои волосы, натягивает, прогибает меня в пояснице, набрасывается на мой рот с жадностью. Не дает продохнуть.

Его напору невозможно противиться.

У меня нет выбора. Он его не оставляет. Только принадлежать Ивану снова и снова до самого утра…