Его Искушение

Глава 53

Иван Кровавый

Закат. Наблюдаю, как солнце прежде, чем умереть, окрашивает небеса в кровавый багрянец. Облака темнеют, чернеют, полыхают и впитывают в себя гарь и копоть.

Я мертв. Убит. Шакалы пируют.

Есть бродяга, неприметный мужик в потрепанной одежке. Есть холодная квартира на окраине, в доме с клубом на первом этаже, где народ веселится. Бесит. Прикрываю глаза. Я лежу на кровати в одежде, с оружием в руке. А в груди рана, огромная, зияющая дыра.

— Иван…

Ее крик мне в спину, словно моя куколка поняла что-то. Гашу воспоминания. С ними я слаб. То, во что я сейчас ввязываюсь, опасно. Первый шаг удался.

Я даже не надеялся…

Внутри бушует ярость, боль, горечь. В моей жизни расклад простой. Либо ты, либо тебя. Иного не дано.

И как на повторе разговор с нарытым гением-программистом.

— Машина заминирована.

— Ты уверен?

— Да. Дистанционка там. Беспроигрышный вариант. Кто сядет за руль — будет трупом. Хорошая работа, я скажу, делал умелый подрывник, все учел. Подарочек не жахнет, пока именно адресат не сядет за руль.

— Как такое возможно?

— Технологии и человеческий ум.

Поджимаю губы.

— Если за руль сяду не я, они не активируют бомбу?

— Нет. Пока стопроцентно не будут уверены. Но тут нужно понимать кто цель. Вы или девушка, для которой вы приобрели автомобиль.

— Аврора.

Ее имя как выстрел и образ перед глазами. Распущенные длинные волосы, чистый червонец, глаза на пол-лица, зеленые, яркие, бледная кожа. Одно воспоминание и внутри тоска дикая, безумная, оглушающая болью от намека на то, что ей навредят.

Куколка. Моя брусника. Куст, сумевший прорасти в выжженной и засыпанной пеплом земле. Дурман. Ее голос. Ее запах. Не выдрать из себя. Проросла. В душу. В сердце. В меня всего.

И внутри ярость из-за неизбежности, фатальности. Мясорубка запущена, лезвия остры, и они рубанут то, что дороже всего, дороже собственной жизни.

Неизбежность.

Ярость на грани безумия. Комбинация. Опасная. Ненормальная. Сумасшедшая просто. Но все же… возможная…

— Господин Кац, вы слышите меня?

Профи поправляет очки на круглом лице, возвращает меня, и я произношу единственный вариант, который приемлем для меня:

— Цель я.

Сжимаю кулаки. Если бы не пустил слух, что хочу лично подарить куколке прощальный презент, прежде чем списать в утиль, если бы враг заподозрил, кем для меня стала Аврора — целью стала бы она.

Бить по больному, чтобы прогнуть.

— Что ты можешь мне предложить? — задаю вопрос гениальному программисту, сильно похожему по внешности на крыску в очках, с вытянутым носом и кривыми передними зубами.

— Вы действительно собираетесь пойти на эту аферу?

— Да. Выхода нет. Только так. Сможешь сбить сигнал?

— Я не волшебник. Сбить не смогу. Это попросту невозможно.

— Предлагаешь мне убиться?

Откидывается в кресле и начинает усердно жевать карандаш, как он его до сих пор не изгрыз только.

— Думаю, я смогу его замедлить, дать фору в несколько секунд… Правда не уверен, что получится.

Всматриваюсь в пухлое лицо с кудряшками на голове и держусь, чтобы не придушить юмориста, а этот крендель крутится в кресле, раскачивается, словно играется, но взгляд сквозь окуляры у него острый, цепкий, хоть и действительно крысиный.

— Только я хочу заметить, что при самом благоприятном прогнозе — вероятность успешного покушения на вас девяносто восемь процентов, — наконец, откусывает несчастную резинку с карандаша и откидывает огрызок в сторону.

— Хотя, если быть четким, то, скорее, исход неблагоприятный на девяносто восемь с половиной процентов. То, что вы хотите, почти невозможно, нужно поймать волну, создать помехи, плюс человеческий фактор. Вы все равно банально можете не успеть выбраться, господин Кац. Так что это практически приговор.

И поправляет очки на манер всезнайки. Гашу вспыхнувшую агрессию. Человек не боится сказать правду. Похвально.

— А ты мне нравишься, Пухляш. Ну что же, твое дело устроить помехи сигнала и дать мне секунды отсрочки по взрыву, два процента — это все же лучше, чем ничего…

— Боюсь, что это слишком невероятно. Вы не сможете…

— Оставь мне беспокоиться о том, что я смогу, а что нет, дай мне эти два процента. И точка.

— Я постараюсь.

Пухляш оказался действительно гением, он дал мне фору, все остальное дело техники. Машина взорвалась. Я выжил. Успел выбраться. Действуя по-звериному быстро, не давая себе отсрочек, а может, просто повезло. Впервые в жизни фортануло.

И опять она перед глазами. Ее крик… Словно почувствовала…

— Иван!

Сажусь в машину. Секунда. Кислородная маска. Секунда. Обманка под меня на сиденье. Дверь. Выход. Взрыв. Я мертв.

Человек без прошлого и без будущего, преследующий лишь одну цель — уничтожить врагов, а внутри лишь пустота. Потому что для нее я мертв. Потому что…

Доверие — сложное понятие. Его долго завоевывают, а теряют в одночасье, тот, кто вчера был собратом, становится врагом.

Мне остается лишь пустота. Дыра там, где было сердце, ведь я отпустил свою куколку, я вырвал себя из ее груди.

Наживую. С кровью. По-любому я шел на смерть, а то, что выжил — чудо. И знать ей это нельзя.

Потому что война лишь начата и мне предстоит сложный бой…

Один против стаи.

Впрочем. Мне не привыкать.

Быть списанным в утиль для всех так просто, но в ушах до сих пор ее крик, и боль лишь нарастает. Моя боль. Мое предательство во имя нее.

Жизнь за жизнь. Моя жизнь за ее.

Без меня договориться с Серебряковым просто, он слаб, а Монгол будет рвать, брать свое, завоевывая позиции.

Она для всех всего лишь игрушка, отданная другому.

Горе сыграть невозможно, шок и потерю ближнего.

И моя Рора… Ее лицо, ее глаза, наполненные волнением… они мне снятся каждую ночь, стоит прикрыть веки, и она в руках Монгола и я цепляю ее взгляд, наполненный отчаянием…

Я умер. Живой мертвец. Смертник по-любому. Знал, на что иду и зачем. Только призрак без слабостей мог сыграть вслепую против Смолы и того, кто правил балом через марионеток.

Война. Работа в одиночку. Никто не знал. Слишком опасно. Пока Монгол работал с переднего фронта, я наступал оттуда, откуда не ждали.

Бил на поражение. Сносил все к чертям. Шпионы за спиной и не знаешь, кто друг, кто враг, а кто прикрыт личиной.

Один. Всегда. Так легче. Правильнее, что ли, и только ночью, перед тем как вырубить мозги, моя жена перед глазами и понимание, что не простит.

У мертвецов нет слабостей.

Я выживал, рассчитывал, выходил на людей. Был тенью, призраком. Уходил от камер и делал лишь одно: выслеживал лидеров синдиката, ждал ошибку, чтобы подобраться и вырвать зубы у змеи.

Смольный подох первым.

Всего лишь пешка, расслабившаяся из-за победы и пирующая на костях.

Чудо, что меня не грохнули там же. Оружие одного из охранников дало осечку.

Опять повезло. Везения слишком много стало в моей жизни с тех самых пор, как в мой отель вошла Аврора.

Все ждал. Давал себе неделю, потом месяц, потом рыл землю, чтобы добраться до главного. И бесился, потому что нереально. Слишком сложно. На меня открыли охоту. Не зная на кого. Просто на исполнителя. Пришлось выкручиваться, менять внешность, цеплять очки и всегда в местах, где есть камеры, быть в кепке и с опущенной головой.

Все ждал, что конец, но он не наступал для меня, а я разил врагов.

За мою голову давали вознаграждение. И ирония была в том, что не как за Ивана Кровавого, а как неизвестного профи.

Я знал, что Монгол мог понять, кто берет заказы, поэтому менял стиль, действовал иначе, продумывая и проводя следующую операцию.

Выживал. Раз за разом. Одиночкой легче. Ничего не ждешь и знаешь, что твоя смерть — дело времени.

Один против армии — не выжить.

Привык спать со стволами в руках, вполглаза, ожидая, что за мной придут. Ведь как не заметай следы, спалишься по-любому, а я никогда не был самым везучим.

И только в секунды забытья моя Рора, моя богиня утренней зари приходила во снах…

С улыбкой на губах, а я тянул к ней руки, хотел обнять, прижать к себе и затянуться запахом волос.

Но в одну ночь моя Рора из сна подняла голову и закричала:

— Беги, проснись, я заклинаю!

Глаза открываются вмиг. Падаю с кровати на пол и место, где мгновение назад была моя голова, решетит автоматная очередь…

Как узнал, что на киллера, ликвидирующего головной состав бригады Смолы, открыта цена и моя голова не плохо стоит, рассчитывал, что мне долго осталось.

А потом опять забег наперегонки со смертью.

Месяцы проходили и однажды в ночи я вскакиваю в поту, майка прилипла к телу, указательные пальцы на курках дрогнули и остановились за секунду до выстрела.

Отмаргиваюсь и понимаю, что в чертовой комнатушке я один, но сердце бьется в горле. Изнутри тревога и… страх. Не за себя.

— Аврора…

Выдохом и я открываю телефон, и выхожу на камеры, нашпигованные по периметру особняка.

Ловлю картинку, увеличиваю и все внутри огнем полыхает. Аврора, вся скрюченная, словно от адской боли, на руках у Монгола и мой некровный брат с каменным лицом быстро шагает к тачке, аккуратно кладет свою ношу на заднее сидение, а затем ударят по газам так, что поднимает столб дыма. Словно за ним черти из ада гонятся.

Ощущение такое, как будто удар под дых получаю, вскакиваю, снося на своем пути всю мебель.

— Куколка…

Я знаю куда Палач ее повезет. Единственный, кто сможет помочь это Авраам.

Запрыгиваю в тачку и лечу по трассе. Плевать, что могу выдать себя. На все плевать. Я долен узнать, что случилось с моей женой и сыном.

Использую персональную ключ-карту и прохожу внутрь здания через пустующий кабинет Авраама. Иду по коридорам, оставаясь незамеченным персоналам и слышу быстрый разговор сестер.

— Видела роженицу привезли сложную?

— Да в седьмой она. Профессор сам помчался, оперировать может будет.

— Не успеет, там вроде осложнения и стремительные роды.

— Если Цукерберг лично взялся, то вопрос жизни и смерти…

Женщины в голубой форме пробегают далье, а я замираю, останавливаюсь на месте как вкопанны.

— Куколка… Аврора, — слетает с губ и мне становится плевать на все, на то, что я могу себя раскрыть, на то, что могу получить пулю в спину.

Без нее и моего ребенка я не жилец. Все теряет смысл, а игра обесценивается. Я борюсь за нас, а не за себя.

Все эти откровения вспыхивают в мозгу, пока я лечу по коридору, замечая впереди удаляющуюся спину Палача. Отдает распоряжения. Сам Монгол себя под удар поставил, прилетев один с моей женой сюда, теперь охрану подтягивает.

Верный друг мне попался. Редкость в нашем мире. На грани невозможного. И пока Монгол занят обеспечением безопасности больницы, я подхожу к двери и заглядываю внутрь через окно.

Впервые переступаю через себя подвергая свою семью угрозе. Нельзя. Нельзя, чтобы меня здесь видели.

Я прямая угроза жизни Авроры, по-другому не могу. Сердце пропускает удар, когда вижу бледную золотоволосую Рору, лежащую в окружении медперсонала.

Мое проклятое сердце бьется, как в лихорадке, сердце сжимается в тиски от понимания какую агонию сейчас испытывает моя женщина.

И я бы взял все до капли, не сомневаясь ни на секунду, но здесь бессилен.

Я нахожусь на грани, чтобы пустить весь план под откос и ворваться к ней, но держусь. В первую очередь ради нее.

А затем я слышу ее крик и столбенею…

Так кричат, когда невыносимо и этот крик складывается в мое имя. Именно сейчас я получил контрольный в сердце, мне пришлось собрать себя по кускам, когда к ее крику примешался плачь новорожденного.

— Аврора…

Я готов сдохнуть сотни раз за тебя, за свою семью, которую ты подарила мне в эту самую секунду.

И я действительно почти сдох, потому что она внезапно повернула голову и посмотрела в мою сторону, словно почувствовав меня.

Один взгляд глаза в глаза, как выстрел, как удар… Как глоток воздуха и счастья. Моя жизнь. Все, что для меня ценно там, за этой дверью, а я принес опасность к моей жене и новорожденному.

Лио идет судорогой, и я собираю себя по кускам, чтобы опять сломать и заставить себя уйти в тень, туда, где призраки снуют, обреченные на забвение…

— Иван…

Читаю по губам и даю клятву вернуться к самому дорогому, что у меня есть.

Она жизнь, я смерть.

Пока враги пируют, мое сердце, моя Аврора под ударом, а я порву любого за нее, за них, за свою семью…

Все она. Мой кислород. Моя брусника.

Инсценировать собственную смерть не так уж и просто, а заставить себя оставаться для всех трупом еще сложнее.

Ухожу окольными путями. Запрыгиваю в тачку и уезжаю в ночь. Уже зная, что выстою. Теперь у меня не одна причина жить. Их две.

Я взял заказ на себя. Не на Ивана Кровавого, а на безымянного киллера. Сработал через подставных лиц и прекратил охоту за Худым.

Среди убитых живых нет. Каламбур из слов, но по факту так. На меня никто не подумает. Ивана грохнули. Неизвестного киллера сняли.

Жить с мишенью на переносице привычно, но неприемлемо подставлять под удар ту единственную, которая стала всем. У меня был выбор без выбора. Либо действительно сдохнуть, либо переиграть противника.

Риск — дело привычное. Но рисковать ею — неприемлемо.

Нет меня. Нет и предмета для шантажа. Все просто. Все предельно просто.

И я дождался дня, когда Серебряков заключил мировую с Худым. Порт ушел новому хозяину и врата в штат открылись.

Так думал враг.

А где победа, там и праздник. Худой решил гульнуть на радостях.

Пути сбыта открыты, киллер на том свете, там же, где Кровавый. Можно и поснимать бронежилеты и закатить нехилую вечеринку, утопив все в разврате.

Худой имел слабости, как и все, а я изучил их досконально. Когда рыбка попадает на зуб акуле, последняя смакует и играет с жертвой, чтобы все чуяли мощь хищницы, сцапавшей жертву.

Иногда нужно проиграть, отдать, чтобы враги с мясом вырывали все то, что было твоим, драли империю на части. Садились на трон.

И среди всего бедлама только Монгол играл четко по схеме, позволяя Серебрякову сдаться, он уступил, как обещал, чтобы вытравить шакалов из их бронежилетов.

Игра. Вся жизнь рулетка. Что выпадет, никогда не знаешь. Можно лишь предполагать. А я всегда ставлю на красное.

Мертвые вне подозрения. Я жрал агонию, запивая болью, и смотрел в глаза Худого, когда он понял, кто стоит перед ним в белоснежной форме официанта.

Я улыбался, когда шакал брызгал слюной и орал, что лично видел мой труп. Трупом стал он за все, за всех. Долбаный торговец человеческими жизнями, распорядитель смерти.

Он подох от лезвия. Недаром мне дали кликуху “Кровавый”. Умение работать со скальпелем от отца. Все же мне было предначертано стать хирургом.

Когда последний враг был повержен, я сел на пол, лег на бетон под тяжестью собственных ранений, добраться до главаря оказалось сложно, пришлось умирать по-настоящему, ловить пули.

Но душа, вернее, то, что у меня осталось от нее, рвалась в клочья, потому что я был виноват во многом, грехов не пересчитать, но съедало меня лишь одно.

Я так и не увижу ее, их…

Не вдохну живительный аромат брусники, не прикоснусь к своей жене и так и не почувствую, что жив.

Где-то внутри меня, несмотря на все, живет мальчишка с перебитым хребтом, но не убитой верой в правосудие…

И как на повторе ее крик.

— Иван!

Возвращает вновь.

И я встаю, заставляю себя идти, не реагирую на боль, на прошивающие конечности стекла и металл, я стараюсь выжить хоть еще лишь раз, чтобы увидеть свою зарю, надышаться запахом куста, растущего на болоте.

И перед глазами она, как на ее грудь кладут новорожденного. Мое дитя.

Пытаюсь не наступать на поврежденную ногу, заваливаюсь в тачку и борюсь со тьмой.

Выбираюсь.

Завожу мотор и еду.

Никогда не боялся. Мне нечего было терять.

И в тот миг, когда понял, что люблю, пришло осознание, что уязвим. Аврора. Она тот рычаг, дерни за который, и зверь будет драть собственную грудную клетку, сжирать себя, только чтобы ей не навредить.

И опять нахожу себя у моего персонального лифта, ведущего в кабинет Цукерберга.

Я буквально вываливаюсь, как только открываются двери, и успеваю заметить бледное и шокированное лицо человека, знавшего моего отца.

— Ваня!

Кричит и бежит ко мне, наклоняется и я успеваю прошептать перед тем, как отключиться:

— Для всех я мертв.

Подмечаю, как старый друг кивает. Я не хочу, чтобы Аврора хоронила мужа во второй раз, а то, что выкарабкаюсь сейчас — шансы малы.

Может, и меньше тех заветных двух процентов.

Меня вырубает и даже истошный крик Авраама не заставляет поднять тяжелые веки.

— Реанимацию срочно!

— Больше с того света я тебя вытаскивать не буду! — рык Авраама сотрясает белоснежные стены кабинета, выходит на такие децибелы, что я думаю, все рамочки с регалиями на стене каким-то чудом не грохаются на пол.

— Цукерберг, ты хочешь, чтобы у меня перепонки лопнули? — ухмыляюсь беззлобно. Профессору многое позволено, он мне почти как отец.

— Нет, я хочу, чтобы ты перестал идти, как чертов гладиатор, на заведомую смерть. Я тебя еле спас, Иван. Ты клиническую смерть перенес. Хватит, Ваня.

— У меня не было другого выбора, профессор, я защищал свою семью.

Хмурится и снимает очки, отбрасывает их на стол и трет переносицу.

— Ты мне сына заменил, Ваня. Я не хочу больше копаться в твоих внутренностях и вытаскивать из тебя пули. Хватит. Завяжи со всем этим. Ты же выиграл свою войну.

Киваю. Выиграл. Вырвал право на жизнь для людей, которые значат все и даже больше.

— Есть еще дела.

— Какие?!

— Я жив. Это главное.

— Просто завяжи с этим, Ваня, хватит.

Киваю.

— Однажды, когда придет время, я так и сделаю, Авраам, но не сейчас.

Поднимаюсь из кресла, встаю в полный рост и смотрю на старого верного друга. Есть понятия еще в мире. И я не единственный, кто чтит закон, особый, чертов праведник, идущий по грешному пути.

Я бы переиграл свою жизнь.

Хотя нет.

Не переиграл, ведь тогда бы не случилось в моей судьбе Авроры.

— Долго еще будешь скрывать свое существование, Ваня?

— Нет. Я хочу увидеть жену и своего ребенка.

Разворачиваюсь и иду к лифту.

Много времени прошло. Враги перебиты. Те, кто праздновал победу, поднимали за здравие, а получилось, что за упокой.

Жму педаль газа и с трудом удерживаюсь, чтобы не вогнать ее в пол. Предвкушение, боль, нетерпение. Все чувства вышли из-под контроля.

— Аврора…

Произношу ее имя и улыбаюсь, тосковал. Дико. Безумно. Истосковался по ней, по ее голосу, по белоснежной коже и по кайфу, который она заставляет ощущать.

Чем меньше дистанция, тем больше сомнений в душе.

Я задолжал ей слишком многое.

Поймет ли? Сумеет ли простить?

Я уходил на смерть и проклятые два процента позволили мне выжить. Сожалею ли я хоть о чем-нибудь? Нет. Все было для того, чтобы золотоволосая красотка вошла в мою жизнь в роли очередного развлечения, а засела в сердце на всю жизнь.

— Я иду к тебе, родная, иду… — шепотом с губ.

Чудеса случаются даже у таких, как я. Выжил. Справился. Сумел отбить не только жизни самых дорогих людей, но и чудом не подох.

Ночь наступает, входит в свои права и выпускает демонов.

На улице дождь. Ливень. Страшный. Громыхает так, что вспышки озаряют ночную тьму и я подъезжаю к воротам, замечая высокую фигуру, стоящую прямо у створок.

— Не может быть… — ухмыляюсь, но затем просто останавливаюсь и выхожу к высоченному мужику, сканирующему меня своими желтыми глазами.

— Брат, — выговаривает сурово, и я отвечаю тем же:

— Брат.

Глаза в глаза смотрим. Общаемся молча и задаю вопрос:

— Давно понял, что я жив?

Усмехается.

— Профессионал твоего уровня редкость, Кац. Закралось сомнение.

— Аврора знает?

Отрицательно качает головой:

— Об этом она узнает от тебя.

Киваю. Ход мысли понятен.

— Почему здесь и сейчас, Палач?

— Расходимся, Кровавый. Время пришло. Я исполнил клятву, а ты выжил.

Смотрю в раскосые глаза. Чем-то Палач напоминает варвара. Дикого горца, живущего по своим понятиям и законам, которые завязаны на каком-то специфическом понятии чести и доблести.

— Теперь я тебе жизнь должен, Гун, — отвечаю ровно.

Усмехается, вскинув бровь, на миг превращаясь в того отвязного парня, которого я видел много лет назад.

— Она тебя ждет.

Не отвечаю. Смотрю в глаза друга. Равного. Того, кому доверил нечто большее, чем просто жизнь.

— Несмотря ни на что, Кровавый, твоя женщина ждет тебя. Даже смерть не смогла разлучить вас, больной ты ублюдок, — улыбается криво.

— Недаром мы венчались, — ухмыляюсь и Палач кивает.

— Прощай, друг. На этом все.

— Я должен тебе, Гун.

— Я запомнил, Иван.

Обходит меня и идет к тачке, а я смотрю вслед единственному человеку, который умеет быть преданным до последнего.

Черный внедорожник газует и мчит в ночь, а я прохожу внутрь и смотрю на свой дом.

В окнах давно не горит свет, но там та, которая стала всем, та, что подарила жизнь, та, ради которой я умирал, и та, благодаря которой я выжил…

Ливень бьет в лицо, стекает по волосам и заползает в глаза, а я все стою, не решаясь войти.

Впервые сомнение. А если не примет? Если не простит?!

Прикрываю веки, сжимаю руки в кулаки.

— Я приму любой твой ответ, Куколка.

Замираю и спустя секунду нажимаю на ручку входной двери. Легкие дерет, как при удушье, и сердце пропускает удары, рваные, неровные.

Мне место в аду, а не рядом с ангелом…

Моя Аврора, нежная и трепетная…

Я замираю, застываю и не дышу, ведь сейчас меня отделят одно крохотное мгновение от встречи с моим персональным раем.

Ее слово. Прогонит. Уйду.

Я задолжал ей право на выбор…

Я слишком многое ей задолжал…