Его Искушение

Глава 43

Аврора

Лежать обнаженной рядом с мужчиной, слышать биения его мощного сердца, чувствовать тяжесть сильной руки на бедре — все это для меня странно.

У нас с Иваном все сложно. Быстро как-то. Мне бы дернуть стоп-кран, остановить этот поезд, сойти уже никто не даст, я понимаю, но хотя бы нужно время, чтобы все понять, прочувствовать.

— Ты как?

Спрашивает и отводит прядь с лица, а я поднимаю взгляд и рассматриваю Каца.

— Если ты про физическое состояние, то все более чем хорошо. А если о моем душевном, то… не знаю. Я ничего уже не понимаю. Ты мне всю жизнь вывернул наизнанку.

Приподнимает бровь.

— Я по-другому не умею.

— Это я уже поняла, но…

— Что?

— Я бы хотела узнать тебя Иван, понять, прочувствовать…

— По-моему, ты только что очень хорошо и со всей глубиной прочувствовала меня.

Краснею и отвожу взгляд

— Я не об этом…

— О чем же?

— Мужчина ухаживает за женщиной, они общаются, познают друг друга, нужно время для сближения.

— Что сейчас мешает?

— С тобой сложно, я не понимаю своей роли рядом с тобой, не знаю, чего ожидать и…

— Твоя роль — быть моей женщиной. Стонать и кричать подо мной, наслаждаться и радовать мой взор своей красотой и родить моего ребенка.

— А еще молчать и не выносить тебе мозг, так?

Ухмыляется.

— Вряд ли выдержишь такую экзекуцию. Тебе только дай языком потрещать.

Хочу отстраниться, подрываюсь, но он переворачивает меня на лопатки и опирается подбородком о свой кулак, а вторую руку кладет мне на живот, не дает ускользнуть, смотрит, изучает.

- Не стоит обижаться, куколка. Ты меня умиляешь своей болтовней, неожиданно обнаружить в игрушке столько ума….

Ласкает горячими пальцами мой плоский живот, проводит по выемке, и его большая горячая рука действует расслабляюще на мышцы, а по коже бегут мурашки.

Опять смотрит мне в глаза и произносит хрипловато:

— Просто прими меня. Я не жалею, что выбрал тебя из тысяч других. Как видишь, я никогда не ошибаюсь. Мне не нужно тратить месяцы в холостую на конфетно-букетную ересь, чтобы с маху осознать, что в руки попалась та, что мне нужна.

Подушечки пальцев скользящим движением поднимаются к груди и выше к ключицам. В потусторонних глазах бьются страшные чувства, он пугает своей решительностью и в жестах, и в словах.

— Я стал тем, кем стал, Рори, потому что предпочитал действия, пока другие раздумывали. Без оправданий. Без всяких отступных речей. Я непрост. Жизнь била и научила включать ответку.

Ты стала помутнением. Единственное, о чем мог думать при виде тебя, это о твоих раскинутых ногах. Говорю как есть. Ты можешь кричать, что это все неправильно и что нужно иначе, но со мной иначе не будет, Аврора.

Очерчивает изгиб моих губ, а я поддаюсь на эту странную игру, тело горит. Иван слишком искушен, решителен и этот мужчина знает, чего хочет и берет все, что ему нужно, не спрашивая.

Щекочет своим огненным дыханием мое лицо, смотрит в глаза, не моргает и в такой близи его глаза могут слиться по цвету с белком, если бы не черная кайма по контуру.

— Всего лишь игрушка, Иван…

— Я захотел тебя на раз, как одну из многих, конвейер, детка, но ты выбилась из общей массы. У меня пунктик. Никаких повторов, но тебя я хочу снова и снова.

Хочу отвернуться. Тело горит от всего того, что происходит между нами.

— Не смущайся, от меня не стоит ждать высокопарной хрени. Правда, как и все в этом мире, проста в подаче.

— Но я ведь женщина, Иван, нам нужны чувства, их проявление.

— Я тебя хочу, Аврора. Чем не чувство? Причем постоянно. Ты нужна мне. Хочу чувствовать тебя рядом, вдыхать твой брусничный запах. Я мужик. И мне нравится в тебе все, от ногтей до кончиков золотых волос. И чувства у меня завязаны на сексе. Со мной так.

— Твои слова ранят, Ваня, кажется, что ты воспринимаешь меня просто телом, с которым приятно забавляться.

Слезы опять обжигают глаза, хочется что-то возразить, обвинить, но Иван никогда ничего не обещал, кроме защиты от мира, в который он же меня и втянул.

Пытаюсь его оттолкнуть, чтобы убежать в ванную, закрыться, побыть одной, вдали от непонятного мужчины.

— Даже не думай. Не выпущу.

Ощущение своей беспомощности прожигает до костей.

Я в его власти. В его руках. И рядом, пока он меня хочет.

Резко хватает мое лицо и сжимает, а я от боли охаю.

Такое ощущение, что меня о стену прикладывают, когда вжимает в литую грудь, обнимает меня, заставляет уткнуться носом в широкую шею и вдыхать острый аромат его тела, который кружит голову.

— У меня все предельно просто. А тебя, Аврора, я из своих рук не выпущу. Моя потому что. Слова — это всего лишь слова, поступки говорят о реальном раскладе.

Накрывает мои губы, целует жестко. И его губы, руки, они мне говорят куда больше, чем скупые слова мужчины, закаленного непростой жизнью…

— Одевайся, куколка. Мы все-таки едем с тобой в клинику моего знакомого. Сегодня тебе назначено, только тема осмотра изменилась.

Присматриваюсь к Ивану, надевающему пиджак, внутри все же на секунду проскальзывает сомнение.

Приподнимает бровь и одним коротким:

— Аврора.

Заставляет меня почти подпрыгнуть на кровати и быстренько бежать одеваться. Выбираю легкий бирюзовый сарафан и балетки к нему, беру сумочку, пару раз прохожусь расческой по спутанным волосам, и мы выходим.

На улице нас уже ожидает спортивный седан с низкой посадкой. Настоящая машина мечты, эксклюзив темно-синего цвета.

— Тачка почти под цвет платья, да?

Ухмыляется, открывает мне дверь и сам садится за руль спорткара. Что-то новенькое. Я думала, Кац только с водителями передвигается.

Заводит движок, который отвечает низким рыком, а я рассматриваю мужчину. Сам везет меня. Это и странно, и не знаю… Интимно как-то. Пытаюсь осознать до конца, во что же я так вляпалась. Прикусываю губы и отворачиваюсь к окну. Все это навалилось на меня страшным грузом.

— О чем ты думаешь, Рора?

Бросает на меня проницательный взгляд, а я коленки сжимаю и тереблю подол легкого бирюзового платья. Всегда любила этот цвет. Он ассоциируется у меня с морем, которое я люблю, с ветром, который запутывает пряди, пока воздух, насыщенный морской солью, щекочет нос. Я почти не была там, не отдыхала. Только работа…

— Ответ ты сегодня мне дашь?

— Не знаю, Иван, все слишком резко, быстро, сложно. Еще несколько дней назад я была уверена в своем будущем, знала, к чему стремлюсь, куда иду. Я в модельном бизнесе уже столько времени, что никак не представляла, что вылечу из обоймы в один-единственный день, когда ты перевернешь мою жизнь вверх дном.

— Сожалеешь, что придется завязать?

— Отчасти.

Пожимает крепкими плечами.

— Оно того не стоит. Не переживай.

— Ты с такой легкость ломаешь судьбы, Ваня.

— Нет, я просто, в отличие от тебя, глупышки, жизнь повидал. Однажды ты сказала, что карьера модели для тебя лишь механизм для достижения твоей цели. Помнится, ты хотела благотворительные фонды пооткрывать.

Резко оборачиваюсь к Кацу, рассматриваю волевой профиль и замечаю, как следит за дорогой, не отвлекаясь на меня.

— Да. Это моя цель.

— Ну так и я от своих слов не отказываюсь, куколка. Погуляла по своему подиуму и хватит. Ситуация изменилась. Моя женщина, мать моего ребенка, по подиуму шастать не будет. Взамен я, как и обещал, осуществлю твою мечту. От своих слов не отказываюсь.

— У тебя все легко как-то выходит. Мне кажется, что все рушится, словно мне из-под ног почву выбили, а я падаю, тону в вязкой трясине, она затягивает меня все глубже. Захотел — заказал себе игрушку, захотел — присвоил, а завтра, наверное, ничто не помешает выбросить на свалку, как отработанный материал.

Кривит губы.

— Сложная ты. Мой совет. Усложнять не стоит. Не грузись.

— Тебе легко говорить.

— Хорошо, тогда зайдем с другой стороны. Аврора, я ведь могу запереть и заставить родить, никто мне не помешает.

— Отберешь моего ребенка у меня?!

Бледнею и начинаю дрожать как осиновый лист.

— Отвечаю на твой загон. Обрисовываю ситуацию, чтобы ты понимала, что я действительно могу сделать и чего не делаю. Я понимаю тебя, куколка, поэтому и нянчусь столько. Все сложилось так, как сложилось, отпусти ситуацию и живи, проблемы оставь мне.

Играю с подолом платья, нервно тереблю и замечаю, как косится на мои коленки, как взгляд вспыхивает, словно зверь опять проголодался. Быстро одергиваю материю, вызывая ухмылку на суровом лице этого несносного мужчины.

— Как бы там ни было, маленькое существо внутри меня не несет ответственность ни за что. Я просто не знаю, чего ждать от тебя, Иван, на что надеяться. Но запомни одно. Я не позволю тебе отнять у меня ребенка. Если мы тебе не нужны, я заберу его и уеду к родителям на ранчо, на край земли. Отпусти меня сейчас. Никто никогда не узнает, что ребенок твой…

На этих словах сжимает руль так сильно, что вены вздуваются.

— Мне достаточно того, что я знаю, что моя женщина носит мое дитя. Не отпущу. Аврора. Смирись. Будет легче. И помни, что сказал. Я могу быть лютым зверем, оправдать твое мнение о себе, а могу дать тебе многое. Все в твоих руках, куколка.

Останавливает машину на парковке у медицинского центра, и я замечаю, как за нами паркуются два внедорожника с металлическими порогами. Сопровождение. Конечно.

Иван выходит, я не успеваю открыть дверь, как Кац делает это сам и подает мне руку, на которую я опираюсь. Выскальзываю из салона низковатого спорткара, но мужчина не отходит и я вынужденно запрокидываю голову и смотрю в белесые глаза.

— Что?

Роняю тихо.

— Не советую совершать глупостей, куколка, думать о побеге, или какая еще там мысль в твоей золотоволосой голове появиться может. От меня тебе не скрыться, и если ты попытаешься выкинуть хоть что-то у врача или просить помощи у моего знакомого, я перестану быть с тобой настолько мягким.

— Это ты еще мягкий?!

Шиплю.

— Ты даже не представляешь насколько.

Обхожу мужчину, но его рука оказывается на моем локте, не дает отойти и разворачивает к лифту, который активирует не кнопкой, а специальной картой.

Разумеется. Он не пользуется общим входом.

Уже через пару мгновений створки открываются прямо в кабинете, где нас встречает седеющий коренастый мужчина, одетый в белый халат.

Он разворачивается к нам и стоит ему встретиться взглядом с Кацем, как немолодое лицо светлеет и улыбка теряется в густой бороде.

Никогда бы не подумала, что на Кровавого может быть такая реакция.

— Иван Дмитриевич! Ну, здравствуй, дорогой.

Проговаривает явное приветствие на русском. Определенно, я уже научилась отличать этот язык на слух.

Врач поднимается из кресла, распахивает руки, словно для объятия. Кац проходит вперед, жмет руку и получает хлопок по плечу от мужчины. Жест, благодаря которому я понимаю, что этих двоих что-то связывает.

— Абрам Давидович! Я к тебе по очень щепетильному делу, — переходит на английский Иван.

— Да понял уже. Такая секретность, — переводит на меня взгляд с прищуром. — Представь красавицу свою.

— Это Аврора.

— Мое почтение.

Кивает, а я улыбаюсь мужчине, от которого веет каким-то флером спокойствия.

— Есть подозрения, что она носит моего ребенка, — чеканит Кац особо не расшаркиваясь и на доли секунд врач, не сумев спрятать своих чувств, переводит удивленный взгляд на Ивана, а потом на меня, и это все выглядит так ужасно, что я сцепляю руки, не зная куда себя деть.

Статный мужчина окидывает мою замершую фигурку проницательным взглядом, профессионально как-то, и обращается к Кровавому:

— Вот что, дорогой, ты иди пока, я с девушкой побеседую, вопросы позадаю, на анализы направлю и к гинекологу, Станиславна прекрасный специалист.

— Мне нужно, чтобы эта информация осталась секретной. Пока решу некоторые вопросы.

— Я все прекрасно понимаю, Иван Дмитриевич. Ты иди. Дорогой. Оставь меня с пациенткой наедине.

Кац еще раз бросает на меня странный, предупреждающий взгляд, разворачивается и идет к лифту, за створками которого скрывается через секунду. Врач, смекнув мое состояние, обращается ко мне:

— Аврора, присядьте, я пока некоторые вопросы вам задам, вы ведь натощак пришли, верно?

— Да…

— Отлично.

Берет карточку, заполняет, а я смотрю на регалии, которыми стена увешана, и читаю табличку на столе с инициалами врача по фамилии Цукерберг.

Дальше идет сугубо профессиональный опрос относительно моего здоровья, а я не выдерживаю и спрашиваю:

— Вы Ивана давно знаете, доктор?

Бросает на меня взгляд поверх очков, оторвавшись от заполнения бумаг.

— Давно.

— Я… просто он… Вы первый человек, который его не боится…

Ухмыляется. Смотрит на меня и взгляд у него хоть и профессиональный, какой-то отстраненный, но в глубине глаз искорки.

— Я отца его еще знал. В свое время вместе в медицинском учились и он был лучшим на факультете.

— Отец Каца был врачом?

— Да, причем удивительно талантливым, золотые руки…

В шоке открываю рот. У монстров, оказывается, тоже родители имеются.

— Смотрю, вы удивлены.

— Я… не думала, что Кац… он просто … он…

— Мафиози?

Вскидывает бровь, а я лишь киваю.

Смотрит на меня долго, изучающе, а потом выдает:

— Не все рождаются с пушкой в руках, дорогая.

Вроде и пошутил, но глаза серьезные.

— Как думаете, вы для него что-то значите?

Странный вопрос, пожимаю плечами и скрываю смущение за улыбкой.

— Всего лишь игрушка, которая к тому же залетела.

Фыркает.

— Моя роль одна. Скрашивать его ночи и не напрягать, но, как видите, с последним я не справляюсь.

Откидывается в кресле и руки на груди складывает.

— Кажется, понимаю, почему Ванюша запал.

— Он предупредил, что вы его верный соратник, наверное, друг, и мне не стоит болтать тут.

— Конечно. Ваня мне как сын, — прищуривается сильнее, — вряд ли он посвятит тебя в некоторые аспекты своей жизни, но я позволю себе кое-что прояснить. Вижу, что ты нуждаешься в этом.

— Я уже не знаю, что мне нужно, все это так странно и резко.

— Понимаю. Может, воды?

— Нет, спасибо. Меня от нее мутит.

— Да, в первом триместре бывает, что тошнота сильна именно по утрам, но на втором она пройдет.

Берет какую-то папку и перебирает бумаги, произносит вскользь, между прочим как-то:

— Знаешь, его отец обладал редким талантом. Хирургия дана не каждому, но у Дмитрия Ивановича от бога дар был, я это еще тогда заметил. Мы с его отцом вечно конкурировали. И в плане девушек. Но Мария выбрала его и у них появился Ваня. Я его крохой помню.

Хорошая семья. Если по-честному, завидно даже было. Это я с Димкой вечно бодался, потому что мне не было дано то, что отец Ивана делал играючи как-то, легко. Я бесился, а он был слишком порядочным, чтобы замечать. Оба в аспирантуру поступили. Из нас двоих именно Каца большое будущее ждало, но пришли перемены в страну. Сложная ситуация была. Много судеб переломалось.

Опускаю взгляд на свои руки, механически покручиваю пальцы. Странно слышать такое откровение о чужой судьбе от совсем незнакомого человека.

— Я тогда как раз сюда по контракту только приехал, а Кац не успел документы оформить. Остался. Связь надолго потерялась. И уже спустя годы у меня появились проблемы. Бывает и так. В самый тяжелый для меня момент судьба свела меня с сыном моего друга…

— Он сказал не говорить вам ничего. Не просить ни о чем.

— А ты и не просишь. Я человек немолодой, иногда накатывает ностальгия, могу и разговориться. В ту нашу встречу Иван Кац уже был тем, кем является сейчас. Скажем так. Не вдаваясь в подробности. Однажды он сделал выбор и встал на определенный путь. У него были свои причины. Прав был или нет, не мне судить. Могло сложиться иначе, но сложилось именно так.

Он рано потерял семью. Ее отняли, Аврора. Спустя годы он наказал виновного, получил срок и стал тем человеком, которого ты знаешь…

Прикусываю губу, короткий монолог без особых подробностей, а у меня сердце сжимается от страшных фактов о судьбе, которую я не знаю. Откладывает свои очки на документы, продолжает спокойно.

— Я могу сказать об Иване как о человеке и другое. Он сложный, бескомпромиссный, жестокий, но… Весь этот медицинский центр был построен на его субсидирование. Более того. Здесь лучшее оборудование во всем штате и небывалая роскошь в виде льготных мест для пациентов из необеспеченных слоев общества.

Как-то так. Аврора, как-то так…