Экран и Владимир

Последней экранной работой Высоцкого стал Дон Гуан из «Каменного гостя», одной из трех серий (пятичастевой) телефильма Михаила Швейцера «Маленькие трагедии» по Пушкину.

Как интерпретировал актер этот образ, столь широко известный в мировой литературе, драматургии и даже музыкальной культуре? Принял ли он во внимание уже достигнутое собратьями по искусству или создал героя, отличающегося от прежних Дон Жуанов? И что такое Дон Жуан не в расхожем, бытовом, а в философском понимании этого, зачастую демонического образа? История вопроса интересна сама по себе, и на этих страницах ее необходимо выстроить — или вспомнить — хотя бы вкратце в связи с фильмом «Маленькие трагедии» и с ролью Высоцкого в нем.

Легенда о великом соблазнителе женщин, и о том, как он был наказан Статуей — Каменным гостем — пришла к нам еще из античного мира. В печати же она впервые появилась в 1627 году, в Испании («Севильский озорник или Каменный гость» драматурга Тирео де Молины), где герой трактовался исчадием ада, прожившим свой век как никто безнравственно и потому после смерти угодившим в преисподнюю. В Англии — у Байрона — в его незавершенной сатирико-нравоописательной, очень длинной эпопее в стихах «Дон Жуан» (1818–1823) этот герой был поверхностным любителем дам, он «плыл по течению», сливаясь с любой средой, в которую попадал, и совсем не выглядел злодеем. Зато Мольер, опубликовавший своего «Дон Жуана или Каменного гостя» спустя почти полвека после Тирео де Молины (1683) снова выставил Дон Жуана омерзительнм развратником. Его не останавливали ни стены монастыря, ни одновременность встреч с дамами и даже женитьб. Так, в сцене с двумя доверчивыми простушками-пейзанками, Дон Жуан Мольера крутится, словно чорт на сковороде, вкладывая свои уверения в ухо то одной, то другой обманутой. Этот Дон Жуан не выглядит ни дворянином, ни просто мужчиной с правилами чести. Он заземлен, пошловат и категорически лишен духовности. Таков Дон Жуан Мольера. Иного мнения о Дон Жуане как о человеческом типе был великий немецкий романтик Гофман, современник Пушкина. «Великолепная, — пишет Гофман, — исполненная мощи, мужественная красота черт… странная игра надбровных мускулов на какой-то миг придает лицу мефистофельское выражение… так и кажется, что женщины, на которых он бросил взгляд, навсегда обречены ему и, покорствуя недоброй силе, стремятся навстречу собственной гибели..»

Не забудем итальянцев, где Доном Джованни несомненно является герцог Мантуанский из оперы Верди «Риголетто». Этот Дон Жуан — мотылек. Он легко перелетает с одного цветка на другой, ни о чем не задумываясь, и жесток постольку, поскольку пуст и бездушен.

Вернемся еще раз во Францию, — к гениальному Камю: «Дон Жуан переходит от женщины к женщине вовсе не из-за недостатка любви Смешно представить его себе искателем совершенной любви, вдохновленным чудесным озарением. Как раз потому, что он их любит всегда с одинаковой страстью и ото всей души, ему приходится вновь и вновь повторять это принесение себя в дар и погружаться в глубины чувств. Потому-то каждая из его возлюбленных надеется дать ему то, чего никогда и никто ему не доставлял». Дон Жуан Камю верит в загробную жизнь уже хотя бы потому, что ставит ее на карту против самого Бога. Он бросил вызов небесам ради свободы любить кого хочет и когда хочет. Он стремится жить подольше на Земле, потому что сам приговорил себя к аду, и ничего другого, кроме здешней жизни для него не будет… От этой трактовки Дон Жуана Высоцкий возьмет только одно, но очень важное: он бросит вызов небесам ради свободы любить ту, на которую он, может быть, не имел права.

Мы чуть было не позабыли еще одного из «главных» Дон Жуанов: это герой Бернарда Шоу. Он выглядит еще более абсурдным, чем у создателя теории абсурда Альбера Камю. В чем заключается абсурдность этого Дон Жуана? Он, оказывется, родился добрым, порядочным, духовной чистоты человеком. Но женщины так к нему стремились, и он так опасался кого-то из них обидеть, что отвечал взаимностью всем, кто хотел его любви. Такая вот разновидность Дон Жуана: от доброты сердечной, из человеколюбия!

В 1953 году была опубликована пьеса Макса Фриша, — швейцарского писателя, — «Дон Жуан или Любовь к геометрии», которая впоследствии шла в наших театрах. Появился, таким образом, еще один вариант: гибрид, состоявший из Дон Жуана, изжившего самого себя, и откровенного злодея, как бы сошедшего со страниц Тирео де Молины, — причина многих разбитых сердец и смертей, безжалостного и богохульствующего человека. Есть в нем что-то и от Камю. «Я вижу Дон Жуана, — писал Камю, — в келье одного из затерянных среди холмов испанских монастырей. И если он во что-нибудь всматривается через раскаленную прорезь в стене, то это не призраки канувших в прошлое возлюбленных, а, может быть, замершая в молчании равнина Испании, великолепная и бездушная земля…» Но Дон Жуан Фриша откровенно пародирует трагический образ из Камю: он хочет жить в келье, тоже в келье, но — припеваючи, тайно исчезнув из этого мира, из светской жизни. В миру же он жаждет посеять легенду о Дон Жуане, якобы унесенном в ад Каменным гостем. Кончает Дон Жуан Макса Фриша полной деградацией: он поселился отнюдь не в келье, а во дворце герцогини, бывшей проститутки из публичного дома, скучает по ней, когда она исчезает на полдня в город, чтобы — какая проза для демонического Дон Жуана! — покрасить себе волосы и… ждет от нее ребенка!

У всех разновидностей Дон Жуана, как они не различны, есть существенное общее: любовь к земной жизни, к женщинам, к свободе и духовное единоборство с Богом, ибо подчинение Ему — тоже несвобода, как всякое подчинение. Дон Жуан Пушкина — Дон Гуан — до определенного периода своей жизни был безбожником. Потому и переодевался в монаха, потому и проникал дерзко за могильную ограду Командора, потому и пригласил Статую придти в дом к Доне Анне, да еще и стать на часах у двери, за которой вдова назначила свидание ему, бесшабашному Дон Гуану. Но как только Статуя кивнула головой, Дон Гуан из безбожника превращается в субъекта, объявившего Богу, который, оказывается, существует! — войну. Он не желает подчиниться, и потому готов умереть: такого Дон Гуана ярко, неподражаемо и сыграет в фильме Владимир Высоцкий.

Уже в 1826 году Пушкин обдумывал тему «Каменного гостя». В 1828 году в альбом пианистки Шимановской он вписал стихи, которые в честь Лауры произнесет потом один из ее гостей:

Однако Пушкин полностью завершил свою работу над пьесой лишь в 1830 году, в пору знаменитой болдинской осени. Это был период не только вдохновенного труда, но и бурных переживаний поэта, связанных с предстоящей женитьбой на Наталье Гончаровой. «Муж у нее был негодяй суровый…» — пишет Пушкин в «Каменном госте», до собственной женитьбы относившийся к мужьям с отрицанием и насмешкой[16], а теперь решившийся и сам вступить в это сомнительное для него братство.

Пушкин, сам до-нельзя похожий на своего Дон Гуана, не намерен был по-мольеровски чернить этот образ. Он романтизирует его. рыцарски ограничивая его увлечения лишь тремя объектами: грустными воспоминаниями об умершей Инезе (образ, который несомненно навеян рано умершей Амалией Ризнич), реальной, прелестной Лаурой и — вдруг вспыхнувшей любовью к Доне Анне. Для самого Пушкина, да и для Высоцкого, приглашенного играть эту роль в «Каменном госте», такой донжуанский список был сущей безделицей…

Михаил Швейцер, решивший осуществить постановку «Маленьких трагедий», в самой ограниченной мере был сценаристом «Каменного гостя». Истинным автором сценария был, конечно, Пушкин, — Швейцер почти не отступил от оригинала.

Начнем же с первых кадров, чтобы проследить развитие этого образа, созданного в картине Владимиром Высоцким. Но сначала — интервью с М. А. Швейцером.

— Почему же все-таки Высоцкий? Результаты, конечно, показали, что Вы не ошиблись в выборе, но если идти по проторенным тропам, то подошел бы… ну, допустим, такой актер, как Лановой в молодости, который, кстати, когда-то успешно играл эту роль на сцене. Или — чисто внешне — Владислав Сторожик, если бы он сумел перевоплотиться внутренне, ощутить себя Дон Гуаном! Или — безусловно — Олег Янковский, который, кстати, моложе Высоцкого лет на пять-шесть, актер опытный, талантливый и с полным набором качеств, необходимых для Дон Гуана! Почему же Высоцкий — с его несоблазнительной и не аристократической внешностью и с грузом всех прежних, совсем иных ролей?

Михаил Швейцер:

— Мы пригласили Высоцкого на эту роль потому, что он не только актер, но и поэт, стихотворец, как и Дон Гуан. Помните, Лаура на вопрос одного из своих поклонников, — кто же сочинил слова песни, ею исполненной, отвечает: «Их сочинил когда-то // Мой верный друг, мой ветреный любовник». И еще сходство: Дон Гуан, как и Высоцкий, борец по натуре. В этом смысле Высоцкий себя играет. Он ведь очень наступательный был, наш Владимир Высоцкий. Как и Дон Гуан. Это — счастливое слияние актера и роли.

— А Белохвостикова — Дона Анна? У нее отнюдь не южный, а ярко выраженный северный тип лица. И волосы — светлые. А Вы даже парик не использовали. Почему же испанка — блондинка? У Пушкина сказано: «…когда, склонившись тихо, // Вы черные власы на мрамор бледный // Рассыплете — и мнится мне, что тайно // Гробницу эту ангел посетил…»

— Да, — отвечает Швейцер, — «власы» в пушкинском тексте действительно черные. Но иногда приходится отступать от деталей… Например, вот Вы же сами и цитируете: «Гробницу эту ангел посетил». Нам хотелось, чтобы каждый увидел, как и наш герой, ангела в Доне Анне. У нас же, на севере, людям ближе ангел со светлыми волосами… Вообще — светлый ангел!

— А Лепорелло! Куравлев так не похож на испанца!

— Ну, что Вы… Все слуги похожи друг на друга, ибо у них — сходные задачи и, значит, сходная речь, повадки. Куравлев, он хоть и очень русский, но, конечно, может играть любого плута, даже испанского. Талантлив! Белохвостикова — тоже очень талантлива.

Это были перипетии при выборе актеров. Но фильм давным-давно снят, и пора к нему обратиться.

…Поздний вечер. Вдоль стен Антониева монастыря крадутся двое, Дон Гуан и Лепорелло. Глаза одного из актеров — Высоцкого — зорко вглядываются в темноту, на лице другого актера — Куравлева — обычная досада слуги, втянутого в новые хлопоты — похождения господина. «Испанский гранд как вор // Ждет ночи и луны боится — боже!» Это — мнение Лепорелло. Сам Дон Гуан относится к себе снисходительнее: король приказал выслать его из Мадрида — любя, чтобы его оставила в покое семья убитого. Еще одна проекция на судьбу Пушкина: поэт тоже сослан, и ему скучно в Михайловском, и хочется в Петербург…

Высоцкий здесь неожиданно красив, — огромные глаза мерцают в темноте. Он цепко озирает местность: приехал тайно, а король, хоть и любя, но все-таки — сослал!

Кого спешит увидеть Дон Гуан в Мадриде? «О, Лауру!» А вот и донгуановская цена Лауры, цена «добродетели» этой женщины: «К ней прямо в дверь — а если кто-нибудь // Уж у нее — прошу в окно прыгнуть». Полярность образов рассчитана точно: доступность Лауры — предисловие к недоступности Доны Анны.

Однако, о Доне Анне нет еще и речи и, конечно, как не спешить к Лауре. Радостное нетерпение… Он уверен, что его не забыли. Лаура на этом этапе для Дон Гуана олицетворяет любимый город, тайно обретаемый Мадрид.

У Лауры — гости. Мужчины, поклонники. Дом небогат: длинные, полутемные коридоры, огромный, тоже длинный стол, за которым, наверное, нередки веселые сборища, застолье. И маленький балкон, и совсем не роскошное ложе в каком-то углублении общей комнаты. Единственное настоящее украшение здесь сама хозяйка, экзотическая красавица Лаура (Матлюба Алимова). Она актриса, ей сегодня особенно удалась роль и ее превозносят. По просьбе гостей она поет. И, хоть Дон Гуана еще нет, он незримо здесь: «А виновата ль я, что поминутно // Мне на язык приходит это имя?»

Пушкин вначале пощадил Дон Гуана, наделив его лишь неудержимым влечением к женщинам и не отяготив больше ни одним из заметных грехов… Убийство? Да, это первый в перечне смертных грехов, но в далекую пору Дон Гуана (у Пушкина это предположительно 17-й век), как и спустя два века (в эпоху Пушкина) дуэль была лишь защитой чести, почетной и даже доблестной. Чаще и красивей испанцев никто не бряцал оружием, и для гранда было бы немыслимо появиться где бы то ни было без шпаги, не пустить ее в ход по любой, даже забавной причине, не задумываясь о кровавом финале.

…Однако, Дон Гуан Пушкина больше не хочет убивать! То ли достиг того возраста, когда без запальчивости, здраво, можно оценить и дуэль как убийство, то ли — просто устал. Потом он скажет Доне Анне о «совести усталой». Это открытие, в котором сразу сориентируется Высоцкий — усталость у Дон Гуана! — принадлежит Пушкину.

«Завтра утром я весь к твоим услугам», — говорит он Дон Карлосу, застав его наедине с Лаурой. Завтра? Весь облик Дон Гуана, до того, как он постучался в дверь Лауры, говорил о том, что для него не существовало завтра, а было сейчас, сию минуту. Но сегодня не он, а Дон Карлос настаивает на немедленном поединке!..

Дон Карлос красив, высок, строен, молод, — именно таким представляет его зрителю Ивар Калниньш, имеющий для этого полный природный набор актерского инструментария. Зритель вправе предвкушать в поединке Карлоса с Гуаном зрелищность. Авторы многих зарубежных, а теперь и наших фильмов осуществляют эти надежды зрителя. Такие сцены привлекают. И практикуются они не мень ше, чем пресловутые драки и погони. Но в этой сцене зрелищности не будет: Владимир Высоцкий показывает не лихого дуэлянта, не подобие д’Артаньяна — М. Боярского, а усталого человека, тайком прибывшего в Мадрид, которого с минуты на минуту могут снова взять под стражу и, в лучшем случае, вернуть в ссылку. Но самочувствие одно, а соблюдение чести дворянина — иное. Дон Гуан становится в позицию и принимается за дуэль, словно за какую-то навязанную ему работу. И дерется без красивости и позы, а с силой, коротко, желая поскорее покончить с «этим делом». Невысокий, много старше противника, он, однако, выглядит гораздо внушительнее и привлекательней Карлоса. И можно легко понять, почему Лаура, минуту назад сказавшая Карлосу «Теперь люблю тебя», при первых же звуках низкого повелительного голоса Дон Гуана — Высоцкого, вдруг раздавшегося за дверьми ее дома, бросается Гуану на шею, забыв о том, что Карлос здесь, совсем рядом…

Кто выйдет победителем из поединка? Это Дон Гуана не тревожит. Ему и в голову не может придти, что он потерпит поражение. Несколько рассчитанных, тяжелых ударов, и Карлос падает. Натурализм, необычный для такой ситуации в фильмах, показанный здесь Высоцким, жизненно правдив. Он просто вытаскивает из тела поверженного Карлоса свой клинок и платком, тщательно, оттирает его от крови, словно нож от грязи… И затем — прозаически моет руки… И странно, — почему же зрительское сердце не протестует против такого нарушения романтической приподнятости «Каменного гостя»? Это — заслуга Высоцкого. Актер чутко вписал натурализм именно в том дозволенном количестве, которое не разорвало хрупкую ткань романтики, а реально-взволнованно приблизило ее к действительности, происшедшей сотни лет тому назад. Актер добился зрительского доверия к происходящему на экране: так было.

Дон Гуан Высоцкого, в полном согласии с пушкинским текстом, не проверяет — жив ли Карлос. Только ли потому что не мыслит для противника возможности остаться в живых? Да, для Дон Гуана его противник всегда обречен. Это явствует из дальнейшего: Дон Гуан пожимает плечами в ответ на сетования Лауры («Убит?… Что делать мне теперь, повеса, дьявол!») и обычным, будничным тоном отвечает: «Он сам того хотел». А до этого, настаивающему на дуэли Карлосу: «Ежели тебе // Не терпится, изволь». Но теперь примешивается усталость, — от жизни, от, в общем, однообразия происходящего, когда чужие трагедии повторяются, и к ним, увы, можно привыкнуть…

Высоцкий дважды в фильме показывает Дон Гуана, испытывающего чувство жалости. Впервые мы это видим, когда в глазах актера отражаются мучительные воспоминания его героя о «бедной Инезе», женщине с прекрасными глазами и тихим, как у больной, голосом. Дон Гуан скорбит об умершей, в его душе в эти минуты царит ощущение высокой поэзии и благородства: «Муж у нее был негодяй суровый, // Узнал я поздно… Бедная Инеза!». Он буквально погрузился в это горестное прошлое. И тем ярче были переживания Дон Гуана — Высоцкого, что проявились они в противовес будничным высказываниям его слуги-наперсника, по-простецки земному Лепорелло. Непохожие реакции господина и слуги на одно и то же событие, на одного и того же человека, подчеркивают разницу их духовного «я» и дают возможность увидеть одну из интересных сторон Дон Гуана, подмеченную внимательным Высоцким: он способен остро сочувствовать, жалеть.

Дон Гуану жаль и Карлоса! Он убил его, — таковы вероятные последствия дуэли. Но реакция на смерть этого юноши со стороны Дон Гуана и Лауры — разная. Если Лауру беспокоит, что Карлос убит в ее комнате и куда она его теперь «выбросит», то у Дон Гуана другие ощущения: может быть, Карлос еще жив? Мысль зряшная, нереальная, но кто знает? А если жив? И в глазах актера — во второй раз в фильме — появляется жалость, смешанная с каплей надежды: «Быть может, //Он жив еще».

Высоцкий неподражаемо показывает Дон Гуана — любителя поединка на шпагах. Здесь надо сразу оговориться, что такая приверженность дуэлям стала для Дон Гуана уже историей: после встречи с Доном Карлосом, столь нежеланной, дуэлей больше не было. Но до событий, излагаемых в «Каменном госте» Дон Гуан бросался в схватку как пловец, влюбленный в бурю. Зажигали Дон Гуана и они, эти своеобразные драки, не только сопротивление дам. Описание Пушкиным дуэлей Дон Гуана — часть его литературного образа. А зримого дуэлянта создал Высоцкий — без единого кадра с дуэлью! (Кроме как с Карлосом, но это уже был иной период в жизни Дон Гуана, и она — не в счет, Дон Гуан ее не хотел).

Тема о дуэлях, как и предыдущая, в фильме прозвучала дважды: в первых же кадрах с Дон Гуаном, где актер с лихой небрежностью заявляет о дуэли, из-за которой его герой отправился в ссылку. И затем — близ памятника Командору, в ожидании появления Доны Анны. Глядя на монумент Командору герой Высоцкого произносит с превосходством победителя:

Дуэли, дуэли… Да оно и не могло быть иначе: за одни лишь романы, без смертей, не готовилась бы для Дон Гуана гибель от Статуи Командора. На его душу должны были наслаиваться тяжкие грехи. Однако такого наказания он мог бы избежать, если б не преступил высшие, внечеловеческие законы, не насмеялся бы над Статуей. Статуей, с которой так трагически оказалась связанной судьба Доны Анны, судьба Дон Гуана.

Дона Анна — это самое поразительное в биографии Дон Гуана. Без нее не было б «того самого Дон Гуана», как назвал его Михаил Швейцер, вспоминая о Высоцком в этом фильме.

Пища воображению восприимчивого Дон Гуана еще до встречи с главной героиней была дана: памятник Командору; сам он — причина гибели Командора; Дона Анна — вдова Командора, о красоте которой ходили легенды. Все это смешалось и нахлынуло на Дон Гуана, и он принимает решение, которое захватывает его полностью:

У Пушкина эти строки могут говорить о любопытстве и раздумчивости: интересно, хотелось бы попытаться, но, наверное, трудно познакомиться с такой дамой, которая «никогда с мужчиной // Не говорит». И почти невозможно убийце войти в дружеские или иные контакты со вдовой человека, убитого им.

Но каждый актер вносит свою интерпретацию в образ, и одинакового решения быть не может по той же причине, по которой талантливый исполнитель — всегда ярко выраженная индивидуальность. Высоцкий отбросил любопытство и раздумчивость, к которым призывали приведенные выше спокойные, без восклицательного знака, слова. Он произнес их, разрубив воздух взмахом руки, и не только с нажимом, но с сопротивлением, с яростью, с азартом полководца, затевающего одно из самых рискованных и блестящих сражений. Жестом, непреклонностью в глазах и в голосе, — всеми возможными актерскими приспособлениями, всем своим мощным темпераментом Высоцкий взорвал эту фразу.

По какой причине актер пошел на это? Что это — нежелание подчиниться, обычное для Дон Гуана возмущение против слова «нельзя»? Нет. Это — качественно иное, необычайное состояние души человека, что актер и решил показать с самого его зарождения.

Еще не столкнувшись с Доной Анной, ни разу ее не видев, он почувствовал призыв Судьбы и, как Пушкин, услышавший перед собственной свадьбой от цыганки о том, что он умрет «от злой жены», так и Дон Гуан: пусть грозит ему смерть, но лучше он пропадет, чем пожертвует ради спокойной жизни счастьем риска или надеждой на счастье любви. Мы знаем, как к этому относился сам Пушкин:

Высоцкий точно так же ощущал гибель, как и любимейший им поэт: «чую с гибельным восторгом, пропадаю, пропадаю…» Высоцкий решил доказать, что Дон Гуан любил Дону Анну, что он полюбил впервые.

…Переодевшись монахом, Дон Гуан открыл «военные действия» И, как не опускай Дона Анна поспешным жестом вуаль, узнав, что стоящий перед ней монах — не монах, а «жертва страсти безнадежной», как не говори она твердым голосом «подите прочь», все же свидание будет ею назначено, ибо ее тоже позвал голос Судьбы.

Но прежде чем пойдет речь о свидании, зритель до глубины души будет тронут тем неожиданным приемом, который применил Высоцкий, отвечая Доне Анне на ее вопрос к Гуану, исполненный и любопытства и сочувствия: «И любите давно уж вы меня?»

Эту фразу актер произнес без купюр, но он выделил, отделил, вырвал из остального текста первое слово — Давно — и произнес его четко, быстро, с готовностью мужчины, привыкшего к такого рода красивым обманам. Произнес утвердительно, обособленно, с восклицательным знаком! Значит — давно? Но ведь это не так!

Что же, или, вернее, кто — заставляет поверить, что на этот раз Дон Гуан не лукавит, не обольщает умышленно женщину? Актер. Он каким-то волшебством как бы проглотил созданную им же паузу и дальше продолжал со слов «или недавно» таким образом, будто он слова «давно» — не отделял! Такой двойной эффект могли осуществить зрелое мастерство, любовь к Пушкину и глубокое знание его творчества. Задача, поставленная актером, приблизилась к осуществлению. Он начал доказывать, что Дон Гуан уже любит и не может обмануть Дону Анну ни словом, ни делом.

Вернемся, однако, к свиданию, обещанному Доной Анной.

Реакция на будущее свидание в интерпретации Высоцкого еще более неожиданна, нежели фраза «Слушай, Лепорелло, //Я с нею познакомлюсь» и выделение слова «Давно» из текста.

Пушкин почти наверное предполагал бурное изъявление чувств после счастливых мгновений, испытанных Дон Гуаном: ему назначила свидание Дона Анна! Для доказательства можно привести восемь строк, произнесенных Дон Гуаном:

Следует язвительное замечание Лепорелло:

Ликующий ответ Дон Гуана:

Пораженный, посерьезневший Лепорелло:

Заключительный аккорд Дон Гуана:

Как видим, в восьми коротких строчках шесть восклицательных знаков!

Но бурного изъявления чувств не происходит. Уважительно оставив без всякого изменения текст особо любимого им поэта, Высоцкий подошел к нему со своим отношением. Его Дон Гуан не восклицает. Испытав восторг, потрясение, он притих. Все приведенные восемь строчек он произносит вполголоса, как бы изумляясь происшедшему. И если в словах Пушкина иной актер может усмотреть только радость и торжество по поводу еще одного успеха Дон Гуана, то в реакции этого героя в исполнении Высоцкого взволнованный зритель соприкасается с робостью истинной любви или с преддверием к ней.

Излив восторг своему слуге-наперснику Лепорелло, Дон Гуан останавливается перед статуей Командора. Теперь им овладевает безудержное торжество, ликование победителя над потусторонним соперником. Дон Гуан лишил его когда-то жизни, нынче лишает чести. Ибо именно так понимал Пушкин честь супруга в дни своей работы над «Каменным гостем», в дни, предшествующие собственной женитьбе: «Вдова должна и гробу быть верна», — эту подлинность своего жениховского периода поэт вкладывает в уста Доны Анны.

Итак, в порыве торжества Дон Гуан приглашает Статую в дом к его вдове, где завтра будет он сам, Дон Гуан. Богохульство? Да, конечно, да. Верил ли сам Пушкин в Бога? Если судить по «Гаврилиаде» — нет. Если по предсмертным часам, проведенным со священником — да. Верил ли Высоцкий в Бога? Если судить по утверждениям его вдовы Марины Влади — нет. Если по многим его стихам — и последнему особенно — да. А Дон Гуан? Как уже говорилось выше — он был явным безбожником. Но после того, как Статуя кивнула ему головой, приняв приглашение, он понял, что тщетно отрицал Бога. И тогда он вступил с ним в борьбу…

— Дон Гуан преступил, — говорит Михаил Швейцер, — священное. Нет, не потому, что он убил Командора, а потом решил овладеть любовью его вдовы, — все это скверно, но это дела земные. Иногда женятся и на таких вдовах, пытаясь этим загладить свою вину — потерю ею мужа. Часто убивали на дуэлях, потому что она так долго входила в кодексы чести многих стран. Он пришел к Доне Анне и крикнул ей, что не раскаивается в том, что убил ее мужа: это тоже можно понять, когда мужчина признается в любви, и дама его сердца, увы, была женой убитого им человека. Но он преступил не только человеческие, а высшие, особые, внеземные законы, когда оскорбил Статую, унизил ее дважды. Это, конечно, было уже за гранью… Помните, как ужаснулся простой человек Лепорелло? Простые люди четче понимают, что можно и чего никак нельзя…

Здесь Пушкин к прелюбодеяниям и дуэлям прибавляет Дон Гуану богохульство…

…Прошли часы, как он сидит с Доной Анной в ее доме. Огромные пространства комнат с неправдоподобно уходящими вверх потолками, тяжелый бархат портьер, резное дерево стен, и высокая, очень высокая мебель. Даже многочисленные свечи в разнообразных канделябрах велики и высоки. Преобладает цвет золота и темно-красный — здесь очень торжественно и тихо. В двух креслах, массивных, как троны, сидят двое. В одном из них — Дона Анна, белокурая, как ангел, как Мадонна, сошедшая с картин старинных итальянских живописцев. У нее совсем тихий, мелодичный голос, каким редко говорят в повседневной жизни. В отличие от Лауры, которая может быть несколько крикливой («Повеса, дьявол!»), Дона Анна не говорит, а ведет беседу. Она одета изысканно, сложно, с такими приметами средневековья, как подпирающий уши, полукруглый воротник, как огромные бочки-рукава из темного бархата. Противоположность Лауре, у которой — обнаженная спина, вместо рукав, — тонкие бретельки, какая-то небрежность в длинных юбках. А какие разные походки у этих двух женщин! Стремительная, очень непринужденная у Лауры, и медленная, плывущая у Доны Анны… В другом кресле, напротив Анны, сидит Дон Гуан, взволнованный и до-нельзя сдержанный, окутанный и одержимый любовью. Его молчание — это тайный, внутренний монолог, отражающийся в глазах, в лице, во всей напряженной, застывшей позе Дон Гуана. Высоцкий строит его в полном соответствии с пушкинским «Наслаждаюсь молча, // Глубокой мыслью быть наедине // С прелестной Доной Анной».

Она — добродетельна. Но тогда почему так невелико сопротивление? Не потому ли, что ее тоже влечет некая сила, сметающая все устои, еще вчера напоминавшие по своей нерушимости пирамиды Хеопса?

Она называет его Доном Диего, и это становится непереносимым. То, что совсем недавно, еще только вчера, выручило его, теперь оскорбляет любовь, достоинство мужчины. Он Дон Гуан, и его надо любить как Дон Гуана.

Владимир Высоцкий говорит сильно, четко. Очень красиво. Но особая, знаменитая красота его голоса не самодовлеюща, она не отрывается от образа Дон Гуана, а существует как часть его своеобразного очарования. Голос — низкий, баритональный, с волнующей, совсем небольшой хрипцой, который даже враги и завистники актера называли главным его даром. Когда Высоцкий выступал как певец, эта хрипловатость проявлялась гораздо сильнее — такова манера исполнения песен, первооткрывателем которой он явился. Но драматический актер Высоцкий говорит иначе. Он волшебно меняет интонации и каждому слову, произносимому то слитно с целой фразой, то выделяя его, — он придает особое, нужное ему выражение. Вспомним как очень образно и кратко характеризует голос Высоцкого, манеру донесения им смысла и звуков до зрителя, Леонид Филатов, его коллега по Театру на Таганке: «Это не наш шопоток!» Так фраза, которая в ином, не в его исполнении могла бы прозвучать просто, как ремарка «в сторону» — «Идет к развязке дело», — будет произнесена твердо, брошена как перчатка, как вызов судьбе. «Он бросает вызов небесам», — эти слова Альбера Камю можно прямо отнести к Дон Гуану, созданному Высоцким… Но пока вызов еще не брошен, фраза еще не вырвалась наружу.

Сцена, в которой Дон Гуан должен произнести свое истинное имя — кульминация фильма. Она длится долго, ее мучительно растягивает герой Высоцкого. Он медлит, он задает предваряющие вопросы, не торопя событий. Ведь решаясь назвать свое имя, Дон Гуан, как это должно ему казаться, идет на риск разрыва с собственной любовью, благоприятный ответ на которую он уже чувствует. Потерять завоеванное! Как Дон Диего он, во всяком случае, удостоен доверия, дружеской симпатии, а тайно ощущает и большее… Но что будет?…

Михаил Швейцер убежден, что, борец по натуре, по рождению, Дон Гуан сам строит сценарий раскрытия своего имени.

— Открыв, что он не Диего, — говорит Швейцер, — а Дон Гуан, он снова начинает с нуля, и ему это даже по душе, потому что он весь в стихии борьбы, и он хочет ее продолжения…

Так было задумано постановщиком, но, как иногда бывает, актер повернул задуманное на себя, пропустил материал через свой психофизический склад и облик, и сцена зазвучала иначе. Не по сценарию, будто бы выстроенному Дон Гуаном, а стихийно, с необычайной силой естественности, с какой человек борется за смысл существования.

Особо отметим, как изменилось, по сравнению с первыми кадрами фильма, выражение лица Дон Гуана. Из всезнающего, пресыщенного и, одновременно, неудовлетворенного, где-то даже чуть-чуть циничного, взгляд открытых, огромных глаз Высоцкого теперь полон любви и тревоги! Как бы разных два человека, — Дон Гуан в первых кадрах, и он же — в последних. Это привело в свое время Аллу Демидову в недоумение, и она обратилась к Высоцкому за разъяснением. Актер ей ответил, что если до встречи с Доной Анной его герой был грешным, бессовестным, словом, настоящим Дон Гуаном, то, увидев ее, он переродился, «Его сломала любовь!», — сказал Высоцкий. Прежнего — сломала. Но для того, чтобы возродить, воззвать к иному мироощущению! Так можно было бы продолжить ответ Высоцкого Демидовой.

…Он упорно ходит по этой огромной, слишком просторной комнате. Тишина, и прежнее сияние свечей. Его волнение достигло предела, но он продолжает ходить, оторвавшись от кресла, в котором сидел лишь минуту назад, напротив Доны Анны, и был так просто, так невероятно счастлив. А теперь им владеют мучительные сомнения, и он ходит и молчит, и снова ходит, лишь изредка задавая короткие, необходимые вопросы («Скажите мне, несчастный Дон Гуан вам незнаком?») и невольно бросая приглушенные восклицания, от которых не может удержаться (Не смею // Вы ненавидеть станете меня»; «Не желайте знать // Ужасную, убийственную тайну».)

Атмосфера нагнетается, она близка к взрыву. Но приговор все еще затягивается, да иначе и быть не может: ведь он выносится самому себе.

— Что, если б Дон Гуана вы встретили? — это уже хрупкий край над самой бездной. И актер вдруг бледнеет, перевоплощенный в созданный им образ, вобравший этот образ в себя. Вопрос задан тихим голосом.

Неожиданно Наталья Белохвостикова, этот светлый ангел в роли Анны, вдруг становится похожей на хладнокровную мстительницу, со сжатыми губами, с сузившимися глазами:

Мы знаем, что месть останется лишь абстрактным намерением, однако этого не знает Дон Гуан. Не знает, но протягивает ей кинжал, обнаженный одним взмахом его руки, и говорит без всякой аффектации, не форсируя голоса: «Дона Анна, // Где твой кинжал? вот грудь моя». Эффектная фраза, таящая в себе опасность мелодраматизма, произнесена просто, как в жизни…

Дона Анна заметалась, она в панике, она не верит, ничего не видит, не слышит. Кинжал зажат в ее руке, но рука ее беспомощна. Она ошеломлена.

А между тем вокруг нее происходит нечто великолепное, страшное, необычное. В драматической сцене дальнейших признаний Дон Гуана в любви, в стараниях убедить Дону Анну в том, что он — не Диего, что он — Гуан, Высоцкий превзошел самого себя. Такого апофеоза актерского вдохновения и осуществления Россия, по всей видимости, не видала со времен Павла Мочалова, мочаловского Гамлета, столь подробно в свое время описанного потрясенным Белинским. Но в своем отечестве, как известно, нет пророка, и мы не склонны их узнавать даже тогда, когда они здесь, совсем рядом с нами. Но, тем не менее!..

Неизбежность возмездия Дон Гуан ощутил гораздо раньше, — у гробницы Командора, когда Статуя кивнула ему головой. Об этом он вспомнил, когда, сидя в кресле напротив Анны, наслаждался ее соседством: неожиданный, отдаленный звук грома заставил его вздрогнуть. Гром был так далек, так тих, что воспринять его могло ухо лишь очень настороженного человека, — далеко не все из сидящих в зрительном зале обратили бы на этот звук внимание, если бы актер не вздрогнул. Да, герой Высоцкого вздрогнул. Но не отступил.

Смена кадров: фигура Статуи, фигура ангела, распятие. Знаки Божьего суда нависают над Дон Гуаном.

Еще смена кадров: теперь в кадре Дон Гуан и он — кричит:

Михаил Швейцер не убоялся — и хвала ему! — в этой сцене выпустить из киноарсенала такие «силы природы», как беспрерывные раскаты грома и невероятное свечение молний, перекрещивающихся как световые пики и освещающих вечернее, минуту назад такое тихое, свидание любящих, светом более ярким, чем дневной, захватывающих в свои владения все пространство вокруг них. Постановщик верил в актерские возможности Высоцкого, в то, что актеру под силу показать трагедию своего героя в полном соответствии с этими грозными фонами, световым и звуковым, в скрещении молний на его фигуре, на лице. Герой Высоцкого в этой сцене громче, светлее, значительней сил, пришедших за тем, чтобы взять его из этого мира, теперь особенно любимого им.

Высоцкий кричит, но это не дуэт Дон Гуана и грома небесного. Это ожесточенный спор. Человек заглушает раскаты грома, он стоит, весь в полыхающих стрелах, он жестикулирует, словно одержимый дирижер, диктующий своему оркестру последовательность производимых звуков. И это уже не актер, а олицетворенное противостояние Каменному гостю, неотвратимой Судьбе, что пришла отнять у Дон Гуана Дону Анну и жизнь вместе с ней. Все грохочет, гремит, сверкает. Весь мир, кажется, сейчас рухнет, а он должен успеть сказать, что он не Диего, а Дон Гуан, и что он любит ее.

А силы мщения приближаются, они почти у порога.

Он чувствует это приближение. Но Дона Анна лишилась чувств, и ничто не может отвлечь Дон Гуана от его белокурого ангела, распростертого на полу. Прежний Дон Гуан, любовник Лауры и других женщин, непременно воспользовался бы таким, что называется, удобным моментом. Первоначально Пушкин придал было своему герою намерения чисто «донжуанского» толка. Так, в сцене после обморока Доны Анны (в черновиках А. С. Пушкина), когда она не вполне еще пришла в себя, Дон Гуан произносит: «О, как она прекрасна в этом виде // В лице томленье, взор полузакрытый // Волненье груди, бледность этих уст… (Целует ее). В окончательный вариант «Каменного гостя» такое не вошло. Великий Пушкин ощутил, что для нового Дон Гуана было бы бесконечно мало и безнравственно, — да, да, и безнравственно! — «сорвать поцелуй» у полубесчувственной Анны. Прежде всего ему нужна была ее душа, ее любовь. Высоцкий играет Дон Гуана в этой сцене растерянным, робким. Руки его тянутся к ней, но он их тотчас отдергивает от края платья той, которая для него — священна. Он не думает о своем, уже произнесенном роковом признании, он весь с ее переживаниями, он сосредоточен на сочувствии Доне Анне.

А в это время в склепе остался лишь каменный ангел и распятие. Постамент пуст — Командора здесь нет!

Дон Гуан в смятении, он торопится. Ему необходимо еще так много сказать… Сначала он пробует вернуться к первому имени, и снова начинает уверять, что он Диего (твой раб у ног твоих»), только бы она пришла в себя. Затем, когда понимает, что Дона Анна уже в сознании и восприняла его как Дон Гуана, — он признается в прошлых грехах («Так, разврата // Я долго был покорный ученик»), надеясь, может быть, получить прощение. Высоцкий говорит негромко, смущенно, — а она уже сидит в кресле и изобличает перед ним, перед этим новым Дон Гуаном его же, прежнего, «сущего демона», так хорошо известного в Мадриде.

Однако Дона Анна в исполнении Натальи Белохвостиковой знает, как велика ее власть над Дон Гуаном. Она неслышно плывет мимо его замершей фигуры, мимо устремленных на нее глаз и — вслух — не верит ему. Но в глубине души уже утвердилось не испытанное прежде чувство, и оно заставляет ее беспокоиться: если б в этом доме его кто-нибудь увидел, он поплатился бы жизнью! На это следует широко известный классический ответ, произнесенный Высоцким снова негромко, с легким пожатием плеч: «Что значит смерть? За сладкий миг свиданья // Безропотно отдам я жизнь». Это признание сопровождается безмерно любящим взглядом Дон Гуана. Актер теперь молод, красив, и нам вспоминаются слова Марины Влади, что Высоцкий, небольшого роста человек, во время исполнения им роли Хлопуши становился гигантом! Естественно, что такие превращения касались и многих других ролей: так жил на сцене и экране Высоцкий.

Такого сияния глаз, такой восхитительной робости, конечно же, Лаура не удостаивалась. И вот испрошено свидание на завтра, испрошен и поцелуй «в залог прощенья», «один, холодный, мирный». У Пушкина на поцелуе внимание не фиксируется, лишь Дона Анна как бы мимолетно произносит: «Какой ты неотвязчивый! на, вот он». Очевидно, поцелуй и подразумевался холодным и мирным, «в лоб». Поцелуя нет в ремарке, в то время как Пушкин выделял даже поцелуй ее руки Дон Гуаном. Но режиссер и актер усилили значимость «холодного» и «мирного» поцелуя. Высоцкий показал, на что способен его Дон Гуан, — он приник к Доне Анне, как путник к живому источнику, и оторвался только тогда, когда она, обернувшись и полуоткрыв глаза, спросила: «Что там за стук?»

Поцелуй показан как последняя черта, по ту сторону которой уже ждало, стояло Возмездие.

Входит Статуя Командора… Но сначала Дон Гуан, простившись — до завтра! — подойдет к двери, откроет ее и, словно ослепленный, попятится назад, в комнату…

— Дон Гуан, ощутил, наконец, страх?

— Нет, — ответил Михаил Швейцер, — Дон Гуан не испугался Статуи Командора. Он понял, что так оно и должно быть. И его слова «Я звал тебя и рад, что вижу» явно говорят не о страхе.

Так задумывал этот особый поединок Дон Гуана со Статуей постановщик фильма. Но актер сыграл иначе.

Дон Гуан смертельно испугался. Лишь честь мужчины заставила его произнести «Я… рад, что вижу». Умаляет ли такой страх достоинство Дон Гуана, перечеркивает ли его бесстрашие, безусловное до этой минуты? Нет, конечно. Ведь то, что возникло перед ним теперь — это не привычный суд или немилость короля Испании, не любой, самый прославленный противник. Это Судьба, открывшая свой зев для того, чтобы поглотить неизбежную жертву. И жертве остается только смириться. Но смириться не прося, не падая на колени, не клянясь «исправиться». «Я рад… что вижу», — это ведь чистая бравада. Актер представляет своего героя, который в ужасе, и при этом должен казаться храбрым. Но прежде чем произнести «Я гибну — кончено..» Дон Гуану предстоит пережить потерю Доны Анны: он поймет, что пришли и за ней. Не сохранившая верность вдова наказывается Пушкиным смертью… С годами Пушкин, мудрый и добрый, разрешит перед своей кончиной Наталье Николаевне выйти замуж (через семь лет и не за шалопая!) Но в 1830 году он много моложе, он только собирается жениться, и он — яростный максималист..

Словно от пожара, словно от падающей балки, — скорей, скорей, — пытается герой Высоцкого оттащить бездыханную Анну от Статуи. Он цепко держит ее, не желая выпускать из рук, инстинктивно пытаясь спасти. Но нет: «брось ее, все кончено», — возвещает Статуя. И Дон Гуан, бледный и умолкнувший, принужденный видеть смерть Доны Анны и даже свою собственную, (а это сделано режиссером и актером именно так, сознание этого отражается в глазах Высоцкого) — протягивает руку Командору. Роковое пожатие руки происходит за кадром. Моменты спустя мы видим лежащего на полу Дон Гуана. Что пронеслось последней мыслью в его мозгу, что отозвалось в сердце? Актер показал с трогательной выразительностью: умирающий Дон Гуан с усилием потянулся к той, которая еще несколько минут назад была прелестной женщиной, и успел последним движением сжать ее руку в своей. О, Дона Анна!

— Вы окончательно убедились, — сказал Михаил Швейцер, — что мы правильно выбрали на эту роль Высоцкого?

— Я и раньше так думала, но мне были интересны Ваши аргументы. Могу добавить: отныне любое, не Владимира Высоцкого исполнение роли Дон Гуана я не смогу воспринять с восторгом, с любовью, как положено воспринимать истинное произведение искусства. Для меня все другое будет сродни лишь декламации из «Каменного гостя». Так уж никто не сыграет.

— Какая убежденность! А ведь все мы знаем, что многие режиссеры и актеры, претендовали и будут претендовать на воплощение этого образа, и могут появиться хорошие работы, прекрасные работы!

— Да, могут. Но никогда они не достигнут той вершины, той единственности, которую взял, завоевал, покорил Высоцкий. Перефразируя известное изречение «Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает больше», я бы сказала: «Я выразила в словах все, что ощутила. Кто хочет, пусть говорит иное».

Вспоминает Наталья Белохвостикова

— Швейцер и Милькина позвонили: будем тебя снимать в роли Доны Анны Не дали мне ни подумать, ни почитать сценарий, ни ознакомиться с интерьерами. Приходи, мол, сейчас же гримироваться, костюмы надевать. Будешь сниматься с Юрским.

Обращаюсь к Швейцеру:

— Разве были замыслы в отношении Дон Гуана — Юрского?

— Нет, нет, — ответил режиссер, — Никогда. Просто Юрскому очень уж захотелось попробоваться в этой роли. С самого начала Юрский был у нас Импровизатором, а Дон Гуан предназначался только для Высоцкого… Не знаю, видел ли Высоцкий эту картину на телеэкране: она шла, согласно программе 22–23—24 июля, а 25-го на рассвете Володя скончался. Думаю, что видел все-таки[18]». Во всяком случае, он свою роль-то озвучивал и, значит, все равно увидел результаты, так или иначе.

Вспоминает Наталья Белохвостикова:

— Дона Анна говорит Гуану: «Вы сущий демон…». Швейцер посмотрел на меня, улыбнулся и приказал: «Играй как хочешь, сколько можешь». И я вместила в свое сердце тревогу любящей женщины и боязнь этой любви: ведь предметом ее был неслыханный Дон Гуан!

— Вы там белокурая, как и в реальной жизни. Мне почему-то не дает это покоя.

— Да. Даже более светлая, чем на самом деле, совсем светлая. Это — чтобы отличить и внешне Дону Анну от «Инезы черноглазой» и от цыганистой певицы Лауры. Обособить окончательно! Для того и прическу мне делали с картины Ботичелли, точь в точь. Сложнейшую прическу. Картина висела на стене передо мной, мы как бы глядели друг на друга. А гример, глядя на нее, как бы снимал точную копию, локон за локоном. Дона Анна — это ангел, случайно посетивший Землю. Или — белая, закрытая принцесса-недотрога.

— Костюмы тоже крайне сложные, на Вас — целые сооружения из тканей и аксессуаров.

— Да, да. Костюмам придали большое значение — для достоверности эпохи средневековья это было просто необходимо. Шили очень тщательно, выполняли все детали из черного бархата, парчи. Воротники, — это какой-то огромный, тяжелый веер, и нужно было иметь, конечно, не только длинную шею, чтобы естественно в нем выглядеть, но и самообладание, чтобы его носить. Шапочку, вуаль и плащ для моей Доны Анны, — когда та появляется в склепе, — сделала сама наш главный костюмер, Недли Фомина.

— Как проходили съемки? Для Вас и, конечно, для Высоцкого? Что нового читателю Вы можете рассказать?

— О, я думаю, что о нем еще долго будут вспоминать и публиковать новое. Расскажу, что помню… Святое дело!

…Антоньев монастырь мы снимали в Литве, в мае 1979 года. Было жарко, но рядом — широкая, серебристая река, леса с огромными соснами. В группе говорили, что Володя мог бы здесь подышать, отдохнуть. К тому же, он очень любил плавать, — плавал, как рыба. Но куда там! У Володи всегда было жутко со временем, и он вообще не смог приехать! Его потом отдельно снимали, в Донском монастыре. Большая часть съемок проходила в павильоне, в тех торжественных интерьерах, которые Вы видели в фильме.

Чувствовала я себя тогда очень скверно. Я тяжко болела. Сначала грипп с высокой температурой, потом с совсем низкой: 35°! Давление было сто на девяносто, и меня постоянно кололи камфорой, чтобы я поднималась и шла сниматься. Софья Абрамовна Миль-кина привозила отвары из каких-то полезных трав, хотела даже, чтобы я у нее пожила в такое трудное для меня (и для съемок!) время. Но я жила дома, меня привозили — отвозили, я почти не вставала. Так и снималась. И почему я вспоминаю об этом сейчас, когда речь, в общем, должна идти о Володе? Дело в том, что Володя мне очень сочувствовал. Он понимал мое состояние. То ли потому, что уже и сам был далеко как не здоровым, то ли оттого, что он, с его особой нервной организацией, понимал каждого человека, с которым общался. Он все время поддерживал мой упавший дух, что называется, не давал мне «завянуть». Он перетаскивал меня с места на место, так и носил по всей студии, когда я была мало транспортабельна. А это случалось часто. «Ну, давай, — говорил, — я тебе стихи почитаю». Он прямо на ходу импровизировал, посвятил мне много стихов. Я страшно хотела сохранить его стихи на память и просила его: «Перепиши и подпиши мне!» Он клятвенно обещал, но обязательно хотел их подработать, под-шлифовать. Не успел! Наизусть, при таком плохом самочувствии, я ничего специально не стала запоминать. Да и смогла бы? Вряд ли, тем более, что роль-то все равно обязана была знать, независимо от того, как я себя чувствовала. Из всего большого цикла в памяти крутилась, — она и осталась, — только одна фраза, и то лишь потому, что она мне казалась необычной: «А Дону Анну я называл Наташей».

У него никогда не было времени. Он постоянно опаздывал, всех этим волновал, но — ни разу не опоздал. Я, например, одета, загримирована, нам с ним сниматься, мы ждем, мы в напряжении, а его — нет! Вдруг слышим — идет, грохочет и сапогами и голосом своим сипатым! Кстати, у меня от болезни тоже был тогда сипатый голос, и это всех смешило, такое забавное совпадение между До-ной Анной и Дон Гуаном! Потому я и говорила почти вполголоса, и это потом хорошо сыграло на образ моей героини. Словом, — вот он, пришел! Никто не выговаривал ему за такое, все сразу расцветали: ура, Володя пришел!! Его любили и мы, его любили и незнакомые ему люди, совсем посторонние. Бывало, поздно съемки кончаются, даже и в двенадцать ночи, и у нас у всех в машинах бензин иссяк, — в спехе и он забывал об этом заблаговременно побеспокоиться. Наверное, потому и забывал, что для него у людей всегда и все было открыто, только скажи. В бензоколонках, близлежащих от мест наших съемок, не было давно ни капли бензина, — ночь на улице! А ему всегда наливали, как только он подъезжал на своем «Мерседесе». Даже слова не успевал сказать, а увидев эту кепочку и услышав его приветствие, произнесенное низким голосом с хрип-цой, — со всех ног бежали со шлангом, счастливые тем, что ему что-то от них надо. Да, я говорила, что особенно его любили посторонние? Ну, может быть такое слово и не подходит: он-то ни для кого не был посторонним, это все знают. Речь идет о тех, с кем он рядом не работал, с кем вместе не жил. Его-то любили, но сам он был очень разный, потому о нем разное и говорят, каждый со своей правдой! Его ведь и побаивались, он мог и обидное сказать, резкое! Потом раскаивался, но слово-то уже — вылетело! Ко мне он был повернут светлой, хорошей стороной, и я вспоминаю о нем с теплом и грустью. Окончились съемки, этот период от нас ушел, но в моем сердце остался след от человека — Володи Высоцкого. За сутки до его смерти он мне приснился… Сон был, что называется, вещий, — судите сами. Место мне снилось: такое огромное, куполообразное здание, как-то странно похожее своей необычностью и огромностью на какую-то неведомую планету. Везде почему-то ларьки, и я — вот странно — приехала сюда за покупками. Приехала в сумерки, свет уже исчезал, сверху медленно спускалось, словно невероятный парашют, куполообразное небо. И людей нет. Вдруг вижу — Володя стоит, один. Я крикнула ему: «Что ты тут делаешь, уже все закрыто, никого нет, давай я тебя подвезу на машине, — я тоже уезжаю!» «Ты поезжай, — ответил он, — а я должен здесь остаться». «Ну как я тебя тут оставлю, здесь становится странно и страшно!» — «Я не могу…» Я уходила, он оставался. И свод опускался прямо на него, такой темный, огромный купол. Ночью мне позвонила мама — собственно, этот звонок и прервал мой сон: заболела дочурка, надо ехать. Я тотчас подъехала, привезла ее домой.

Весь следующий день, несмотря на тревоги и суету, связанные с болезнью дочки, я ощущала, что должна срочно позвонить Володе, от чего-то предостеречь. Но звонить-то было уже некому…

— Как реагировал Высоцкий на предложение Швейцера сыграть Дон Гуана?

— Когда я спросила Швейцера об этом же в свое время, Михаил Абрамович ответил, что Володя был рад и только поинтересовался: «Кто играет Дону Анну?» Услышал, что я, — кивнул головой и чуть улыбнулся, так, одними глазами.

— На картине скрупулезно придерживались достоверности в костюмах, но вот у Высоцкого воротник… что-то среднее между картинами Веласкеса и современным отложным воротником, такое гибридное изобретение…

— Почему у Высоцкого воротник не совсем в нужной эпохе’ Ну, ему делали много примерок… Он был бы смешон в воротнике персонажей с портретов Веласкеса! Лицо, конечно, очень красиво загримировали, да и черты лица это позволили, но рост! Хоть Володя был и длинноногим в своих пропорциях, но рост у него — маленький. При таком росте ему просто был противопоказан стоячий, огромный, гофрированный, тяжелый воротник. К тому же он не переносил никаких стеснений для дыхания, он любил открытую шею, ему, наверное, так было легче. Поэтому его воротник несколько осовременен, но в известных, допустимых пределах. Зритель не может иметь претензий к костюму Дон Гуана, — все эти камзолы, сапоги, шпоры, шпаги, — все смотрелось, включая эту остроконечную бородку-эспаньолку, усики и прическу, все было очень красиво и убедительно. Были проблемы с ростом. Несмотря на то, что я по современным понятиям считаюсь очень невысокой (я-то вообще считаю себя маленькой), когда нас снимали вместе, то его ставили на специальное возвышение. И сапоги у него были на каблуках, а внутри его обуви тоже устраивали возвышение, подкладывали со стороны пятки: есть такой способ для съемки. Впрочем, это ему никогда и ни в чем не мешало, он чувствовал себя «в своей тарелке». У Володи не было комплексов.

— Он пел на съемках, во время каких-нибудь перерывов?

— Нет. Даже гитары с собой не брал, когда приезжал сниматься. Больным он не казался, но уже, конечно, плохо себя чувствовал, оттого и не пел. Или — вошел в тот статус и возраст, когда ему незачем было петь в перерывах. Он не любил вспоминать свои «блатные» песни. Этот свой период он давно перерос, стал другим. И искусство его, как барда, тоже стало совсем другим — глубоко и красиво лирическим, прекрасно гражданственным. Я не могу сказать, что он совсем переродился. Да это ему и не нужно было. Ведь отчасти что-то внутреннее и словарное он из блатных песен перенес и в другие, поздние. Но это только украсило новые песни, придало им самобытность и силу, чего, конечно, ни у кого из обычных, хоть и признанных поэтов — не было. Уверена, что наступит время, и его поэзию поймут более позднего, не нашего времени критики и литературоведы. Поймут и высоко оценят. И тогда завистники, если они еще будут живы-здоровы, найдут удовлетворение лишь в том, что при жизни поэта Высоцкого официально в поэзию «не пускали». Не секрет, что представители «высокой» допушкинской поэзии первоначально обвиняли Пушкина в том, что его стихи — простонародны. Сейчас Высоцкого обвиняют почти в том же. Его время как поэта еще наступит в полной мере, он и в этом воздвигнет себе памятник нерукотворный.

— Почему Вы сравниваете его с Пушкиным, в чем-то проводите параллель и упомянули даже памятник нерукотворный?

— Многие сравнивают. Оттого ли, что он относился к Пушкину с особой любовью? Оттого ли, что есть и другие причины, еще неосознанные? Не знаю!

— Вы во всем согласны с постановщиком «Каменного гостя»?

— В основном — да. Высоцкий — Дон Гуан, — такого и нужно было: худющего, потрепанного жизнью и ее соблазнами, ходячую страсть и напор. Такова же и легенда о нем’ Актер типа Василия Ланового? Нет В этой картине он скорее походил бы на оперного соблазнителя. А Владимир Высоцкий — исчадие ада, он оттуда Это — поначалу. Постепенно он перерождается и становится только влюбленным в Дону Анну, без подспудного желания соблазнить ее, сделать временным приключением Во второй части жизни Дон Гуан, — там, где живет его Дона Анна, — он перерастает из соблазнителя и греховного человека в собственную противоположность. И этот новый Дон Гуан — есть прекрасное открытие Владимира Высоцкого. С чем я не согласна? Со Статуей! Она должна была существовать лишь в воображении, как муки совести. Не нужно было кивать головой и вышагивать ему, каменному Командору. Это нарушило реалистическое восприятие фильма.

— Это очень сложный вопрос. Представить себе рефлексирующего Дон Гуана, с муками совести по-Достоевскому? Не получается Остается шагать реальной Статуе, чему оправдание — многовековая легенда и Александр Сергеевич Пушкин.

— А теперь вопрос к Вам. Дон Гуан переродился, когда увидел Дону Анну. Все стерлось из памяти и сердца, осталась она одна, на белом поле Теперь он — подлинно любящий, угодный небу человек — за что же его наказывать, он ведь подлежит прощению? Вопрос, конечно, не профессиональный, а так, чисто человеческий. Наверное, такой же вопрос задавали себе и те смельчаки, которые изменяли финалы «Ромео и Джульетты» и других произведений мирового плана, как сегодня это сделала американская дама, продолжившая «Унесенные ветром» Маргарет Митчел. В людях живет желание наградить добром многих героев!

— Да, были и есть люди, неправомочно продолжившие великие творения больших писателей… Но это спор длинный, и мы коснемся только конкретного Дон Гуана, которого нам — жаль… Увы Настоящих дон-жуанов прощают, а подлинно любящих — нет. Им предстоит искупление счастья, даже смерть. Возьмите только что упомянутую Вами трагедию о веронских возлюбленных. Бытовая мораль совсем иная, там, скорее всего, действует ветхозаветное око за око, зуб за зуб. Ты грешил — ответь. И поскорее, и сторицей, чтобы люди были свидетелями отмщения тебе. За талант, — а счастье это тоже талант, — ненавидят. Это только потом слезы льют…

Спасибо за новые сведения о Владимире Высоцком, Наташа. Приятно, что Вы были его партнершей и свидетельницей тому, как Дон Гуан, по-своему созданный Высоцким, перерождался, но не в деградировавшего персонажа типа героя Макса Фриша, а в трагическую величину, в человека, способного, наконец, найти единственность в любви, в Доне Анне.