Элирм VIII

Глава 9

Одинокая кружащая в небе снежинка.

Обгоревший труп эльфа, медленно сползающий по окровавленной льдине.

Искореженный, покрытый сбитой краской и крупными сколами обломок самоходной мортиры.

И даже не крик, нет — вой человека, доведенного до отчаяния.

Не сразу, но профессор догадался, что произошло. А когда до него наконец дошло — выглядел так, словно из него вырвали внутренний стержень.

Все его планы, все его желания и стремления — все обернулось пеплом. Жестоким крушением небесного лайнера на космической скорости, оставляющим после себя лишь выжженное поле. Обрывки воспоминаний и мыслей о будущем, развеивающихся в воздухе подобием дыма.

— Боже… о боже… — утратив силы в ногах, Доусон грохнулся на колени. — Что… Что ты наделал⁈

— Я говорил тебе, Файр, — с величественным спокойствием произнес титан. — Не хочешь освобождать ее по-хорошему — это придется сделать кому-то другому.

— Ты погубил ее… Ты уничтожил все, что мне было дорого, проклятый ублюдок!!!

Окончательно убитый горем, профессор затих. Прижав ладони ко рту и мучительно завывая, он словно умалишенный начал раскачиваться из стороны в сторону, и на долгие томительные секунды нас накрыла зловещая «тишина».

Вокруг по-прежнему сражались люди, но многие из них на уровне интуиции чувствовали, что минуту назад случилось нечто невероятное. Нечто такое, что буквально отодвинуло битву кланов и ее итоги на второй план. Звон стали раздавался со спадающей интенсивностью. Орудийные расчеты плевались огнем с увеличенным интервалом.

Все это время Окрус молчал. Не дернулся. Не заорал. Просто смотрел на Аду, лежащую на льду, и на оранжевые искры, бьющие из груди мегалодона нестерпимо жарким фонтаном. В его глазах — ни ярости, ни истерики. Только странное холодное удивление.

— Интересный итог… твоего союза с одиночеством… — тихо подметил он. — А я-то думал, в этом мире меня уже ничем не удивить.

Стихиалий улыбнулся, но лишь губами. Взгляд оставался холодным, смотрел жестко, а в самом голосе дрожал едва сдерживаемый гнев.

— Мне потребовались сотни лет, чтобы вырастить удобный инструмент: чистый, послушный, рациональный ИИ, способный стать идеальным сосудом, — он чуть склонил голову, будто рассматривая треснувший музейный экспонат. — А ты, Диедарнис, всего одним росчерком превратил ее в самое непредсказуемое и плохо управляемое, что есть во Вселенной. В человека.

Он не кричал. Даже не повышал голос. Но каждый его слог резал по ушам ржавой пилой.

— Ты разрушил мой проект. Сломал ее, — Окрус вздохнул так, как если бы говорил о чем-то действительно важном. — И, что самое забавное… за это я должен тебя поблагодарить.

Он улыбнулся шире.

— Спасибо тебе. Я уже забывал, каково это — злиться по-настоящему.

Его рука легла на плечо Килгора.

— Убей его.

Тон был будничный, почти ленивый. Но вместе с тем пробирающий до костей, поскольку каждый из нас понимал — грядет катастрофа. Чудовищный катаклизм, грозящий стереть армии кланов в чертову пыль.

Килгор, до этого лишь мрачная фигура за спиной стихиалия, двинулся вперед. Его человеческая оболочка подернулась мистической рябью, края силуэта пошли темным мерцанием.

Земля под ногами завибрировала. Где-то далеко продолжали трещать глыбы льда.

— Ди… — остановившись в пяти метрах, титан виновато склонил голову. Он не хотел того, что вскоре последует. Противился этому столь отчаянно, что некоторой частью себя желал умереть сам, нежели стать убийцей «родного» брата. Но увы. Иначе было нельзя. — Прости меня.

— Тебе не за что извиняться, Волчонок, — ответил мегалодон. — Делай, что должен.

— Однако, пока мы не начали, — добавил он, — я бы хотел удивить твоего хозяина в последний раз.

Фантастически быстрый для предсмертного состояния, Диедарнис рванул навстречу стихиалию. Никаких спецэффектов, никаких заявлений. Просто оказался рядом и, прежде чем Окрус успел отреагировать, врезал ему ладонью в грудь.

Это не был удар, рассчитанный на урон. Это был толчок. Вектор. Дерзкая атака, от силы которой воздух вокруг на мгновение стал видимым — плотным и слоистым, а самого стихиалия словно выбили из плоскости этого мира, зашвырнув на полкилометра вдаль. Окрус упал, лед под его телом взорвался глубокой воронкой. Затем магическим образом исказился и пошел странными волнами, как если бы чья-то невидимая рука произвела выстрел в воду в замедленной съемке.

Спустя пару ударов сердца стало понятно, что своими действиями мегалодон снова нас защитил. Помог выиграть драгоценное время, где каждая секунда была своего рода даром. Отсрочкой от неминуемой гибели моих друзей и выполнения проклятого, данного профессору обещания.

Вполне возможно, это могло стать поводом для оптимизма. Хотя бы микроскопическим лучиком надежды на фоне того ужаса, что нам предстоит. Но не судьба — спустя еще мгновение на поле битвы опустилась незримая тень. Вдруг засосало под ложечкой, накатила смертельная тоска, и неожиданно для себя я всеми фибрами души почувствовал, как уровень тревоги скакнул до небес. Вслед за которым пришло осознание.

Мы совершили ошибку.

Бросили вызов тому, от кого не спрятаться. И не победить.

Тому, кто уже совсем скоро поднимется из глубин.

— Бегите, — произнес Диедарнис, продолжая смотреть брату в глаза.

И все.

Никаких лишних слов.

Ни прощаний, ни кивка, ни даже взгляда в нашу сторону. Просто приказ.

— А ты? — вырвалось у меня.

— Я уже мертв, — повел щекой он и исчез.

В ослепительной вспышке, что стала началом его битвы с могучим Килгором.

Ну а мы… мы рвали когти на пределе возможностей.

Первым делом я подхватил Аду.

Она была тяжелой — не физически, а иначе. Проваливающейся в руки, как если бы я держал не тело, а нечто такое, что еще не решило, чем оно станет. Ее глаза были закрыты, на лице застыли непонимание и страх.

Тогда же я впервые почуял неладное, но времени поразмыслить об этом не было — смерть в лице Окруса уже дышала нам прямо в затылок.

— За мной! — проорал Герман.

Мы бросились прочь.

Я с Адой на руках. Танк — впереди, как живой щит. Гундахар, Август, Глас, Локо, Илай и Мозес — сзади и по бокам. Вокруг нас все еще дрались. Кто-то из солдат кричал, кто-то пытался отразить вражеское заклинание, кто-то просто стоял на коленях и смотрел в небо.

Ветер выл. Лед трещал. «Земля» под ногами превратилась в кашу из снега и крови. А над головой, подобно сгорающим в атмосфере метеорам, проносились обломки сбитых машин.

Двадцать метров. Тридцать. Сорок.

Удирая все дальше, краем глаза я видел, как остатки Доминиона, Меридиана и Вергилия по инерции добивали друг друга. Видел орудующего божественной сталью Аполло. Мелькнувшего среди плотного кольца телохранителей Эрдамона. Ритмично бьющего себя в грудь отца Малькольма. Находясь на возвышении, святоша ударял кулаком по солнечному сплетению, отчего во все стороны расходились невидимые волны Брадикардии.

Наверное, в некоторой степени это и могло переломить ход сражения, хотя бы частично, но все это уже было не важно. Потому что ровно в следующую минуту мир позади нас сжался. А затем разорвался.

Тела титанов — их человеческие оболочки — треснули как раскаленное стекло. По коже побежали линии света, ломая силуэты изнутри. Грудь Диедарниса вспыхнула ярче, фигуры братьев осыпались пеплом, и на мгновение могло сложиться впечатление, что на этом их бой и закончится, но увы — из глубокого ущелья до самого неба, словно вырываясь из других слоев реальности, поднялись они.

Километровый волк.

Целая гора из черного матового сплава, собранная в зверя. Пирамидальные пластины брони напоминали клочья шкуры, из-под которых местами пробивались цепи гидравлики и пучки толстых кабелей, что переплетались как жилы. Две пары лап, гигантские когти, каждый размером с фуру. Морда — древняя, хищная, искаженная множеством «шрамов» и прочих следов далеких битв. Вместо глаз — два пылающих гравитационных колодца, искажающих вокруг себя пространство и свет.

И километровая акула.

Диедарнис в истинной форме был тем самым мегалодоном, которого мы уже видели. Рваные, истекающие «кровью» плавники, опоясанные дуговыми кольцами инвольтационных разрядов. Грудной отсек — раскрытый, как стальная пасть, где, завывая сотнями ураганов, кипел бело-оранжевый ад его реактора. Хребет — мозаика из чудовищных ран и чудом уцелевших силовых щитов. А вокруг тела — тончайшие струи воды, подчиненные его воле и позволяющие перемещаться по полю битвы как на воздушной подушке.

Они столкнулись не звуком. Сначала — тишиной.

А потом — сразу всем.

Удар их масс по льду был как рождение мощного землетрясения. Огромный айсберг под нами задрожал. Из многочисленных трещин вырвались гейзеры морской воды, что под воздействием магии мгновенно замерзали, превращаясь в новые гребни льда, которые тотчас же дробились о корпуса титанов.

Килгор шел по поверхности, как по старой черепице, выламывая льдины и бросая их словно камни. Одно движение лапы — и километровый пласт поднимается, переворачиваясь и обрушиваясь на противника убийственным валом.

А Диедарнис… Уверен, многие могли бы подумать, что «выброшенный на берег» он станет барахтающимся и неповоротливым. Считай, легкой добычей, которая даже не сможет нормально ответить, буквально подыхая в тисках собственного веса. И тем самым они бы совершили роковую ошибку, поскольку на деле все оказалось не так — титан был в родной стихии. Из-за высоких температур лед под ним плавился, превращаясь в океан, который слушался только его. Гидрокинетические поля вздымали воду гигантскими пузырями, превращали струящиеся потоки в длинные копья и поднимали целые куски айсберга, разворачивающиеся как щиты под ударом волчьих когтей.

Килгор выл.

Этот вой был не звуком воздуха, а искажением пространства: практически безостановочно на его животе и спине вспыхивали мощные гравитационные импульсы, сминая острые шпили и ломая ледяным скалам хребет.

Акула отвечала молчанием.

Каждый ее рывок — скачок в пространстве между точками невидимой сетки. Диедарнис исчезал, вспучивая под собой десятки бурлящих озер, и появлялся над братом, обрушиваясь сверху плазменным ударом из грудной шахты. Потоки бело-оранжевой материи прожигали броню Килгора, били по уязвимым местам и, в конечном итоге срываясь, уходили дальше, мимо цели, превращая целые «улицы» в линии мгновенно замерзающего пара.

Мы видели эту битву только фрагментами. Между вспышками заклинаний, сквозь белоснежные завесы и разорванные облака.

Спустя десяток секунд, я вновь обернулся. Увидел, как где-то вдали километровый волк подпрыгнул — на несколько сотен метров — и врезался в бок мегалодона, оставляя на его корпусе глубокие борозды. В ответ акула начала сворачивать пространство к себе, и огромные массы воды и льда потянулись за ней как шлейф, обрушиваясь на Килгора сотнями тонн.

Магия вокруг них сходила с ума.

Волк тянул к себе силу тяжести, обрывая траектории всех снарядов и заклинаний поблизости. Летящие в сторону Вергилия снаряды Доминиона зависали на полпути и резко уходили в сторону, ударяясь о бок мегалодона или же врезаясь обратно в своих.

Диедарнис продолжал выдергивать из глубин воду, сжимая океан в чудовищные ударные волны, одна из которых прошла прямо над нами. Заставила упасть на колени целую армию.

Это был катаклизм. Настоящий конец света, тесно переплетенный с невыносимым грохотом и всеобщим безумием.

Каждый их удар отзывался землетрясением под ногами. Каждый рывок — становился игрой горизонта, уходящего то вверх, то вниз.

Титаны сражались. Айсберг вокруг рушился. А мы, лишь жалкие пигмеи в их тени, из последних сил бежали прочь, стараясь не падать на каждом шагу.

В какой-то момент Килгор все-таки нащупал брешь в обороне врага.

Он прыгнул — не вверх и не вбок, а в глубину. Сжался в одну линию, уменьшаясь в размерах, практически пропал из виду, а затем резко вынырнул прямо под брюхом мегалодона. Вся его масса врезалась в грудной отсек Диедарниса. Волчьи клыки вгрызлись в броню.

Мир озарила яркая вспышка.

Грудь акулы лопнула как перегретый котел. Из разорванного корпуса вырвались струи плазмы — не огня, а чистой обжигающей энергии с миллионами вкраплений из искрящегося титаниума. Оранжевый дождь посыпался вниз, прожигая во льду шипящие дыры.

Реактор захлебывался.

Я видел, как внутри этого адского светильника что-то крутится все быстрее. Как нагрузка на его системы преодолела все мыслимые и немыслимые пределы. Как сам мегалодон, с вырванным куском «плоти», рухнувшим на сражающиеся армии подобием той атомной подлодки, все еще удерживал истинную форму усилием воли.

— Диедарнис! — голос Килгора прогремел сотнями ревущих сирен. — Остановись!

Но было поздно.

Диедарнис не остановился. Он «обнял» брата.

Километровая акула и километровый волк переплелись в смертельных гравитационных объятьях, начали падать. Их массы смяли поверхность как тонкую скорлупу, в глубине послышался оглушительный треск, и оба титана провалились в черную пасть океана.

В следующую минуту стало на удивление тихо. И даже ветер, казалось, застыл.

А потом… под нами подорвали «земное ядро».

Взрыв не был огненным шаром. Он был разрывом самой основы. Льдина под нашими ногами выгнулась на десятки километров, как спина зверя от удара кнутом. В центре, там, где исчезли два брата, вверх рванул колоссальный столб пара, подкрашенный плазмой и металлическими осколками. Ударная волна, сокрушительная и плотная как стена, разошлась во все стороны.

Айсберг не выдержал.

Гигантская плита раскололась. Сотнями, а то и тысячами линий разломов, уходящих от края до края.

Одна из таких линий прошла четко между нами и остатками Доминиона. Взглянув туда, я на секунду увидел фигуру Эрдамона, вновь развернувшего золотой барьер — и в следующий миг почва под ним ухнула вниз.

Вода хлынула в образовавшуюся щель. Льдина расползалась как сильно натянутая ткань, которую после полутора часов терзания вспороли по центру.

Нас вместе с Нулевым Меридианом и союзниками потащило в одну сторону. Небесный Доминион и их сателлитов в другую. А между нами стремительно росла глубокая пропасть.

«Вот и все, — пронеслось в моей голове. — Война на краю света завершилась не победой и даже не переговорами. Нас просто растащило».

Однако на этом все не закончилось.

Потому что Окрус все еще был где-то рядом.

Мы еще бежали, взбираясь на длинный пологий холм, когда мир вокруг вновь потемнел. Причем тень легла на нас не сверху, а пришла изнутри. Словно кто-то выключил солнце у каждого в голове. Воздух стал густым как кисель, звуки приглушились.

— Сопротивляться мне неразумно. Вам так не кажется? — раздался голос.

Окрус ожидал наверху.

Стоял, прислонившись к обломку ледяной колонны. В одной руке сигара, другая неторопливо массирует ушибленную грудь. А за ним — ничего. Ни войн, ни титанов. Только идеально ровный обрыв и плещущиеся далеко внизу волны прибоя.

— Вы же понимаете, — вкрадчиво пояснил он. — Обещания надо выполнять. Но я ценю попытку. Правда.

Спокойный взгляд — и одновременно с этим ощущение грядущей беды. Жестокой и неотвратимой.

— Да пошел ты.

Вскинув щит, Герман вышел вперед.

— Парни, все за мной, — со сталью в голосе произнес он.

Я шумно выдохнул.

Достойный поступок. Проявление истинного героизма в чистом виде, но, к сожалению, именно это встревожило меня сильнее всего. Ибо я давно уже знал, что каждое слово Диедарниса, каждое его предостережение или даже пространный намек имели значение. Титан мог заглядывать в будущее. Видел его так называемые «реперные» точки, где сотни вероятностей пересекались в одном месте. И это пугало. Тем, что к настоящему моменту сбылось не все, а значит, была велика вероятность того, что это еще может произойти.

— Дружище, тебе надо уходить. Срочно!

Я опустил ладонь на широкую спину друга, но тот лишь повел плечом, сбрасывая мою руку.

— Помнишь, что сказал тебе Диедарнис⁈ — продолжал настаивать я. — Не спасать! Не прикрывать! Только так ты сможешь остаться в живых!

— Ты забыл последнюю фразу, — мрачно ответил он. — «Дать другу умереть».

— Герман, я…

— Ты за кого меня принимаешь? — развернувшись вполоборота, танк сердито сверкнул глазами из-под шлема. — Я — ваш щит, господин Эо. Тогда в «яслях», когда Август отвел меня на разговор у реки, я поклялся, что не брошу тебя. Клятву я не нарушал и делать этого не намерен. Поэтому хватит об этом. Я не уйду. А титан со своими пророчествами может поцеловать меня в зад.

«Небесное Возмездие» вонзилось в лед. Гладкое и тускло светящееся от закачанной в него инвольтационной энергии.

— Ты большой смельчак, — слегка улыбнулся Окрус. — За это я тебя даже немного уважаю.

Стихиалий сделал шаг вперед. Его невидимая аура резко усилилась.

— Что ж… — усмехнулся Гундахар. — Пожалуй, это будет интересно…

Мы атаковали скопом. Как учили. Как делали десятки раз.

Локо вспыхнул огнем — не просто пламенем, а своим предельным режимом, когда над его головой сформировалась бело-голубая корона, воспламеняющая едва ли не саму атмосферу. Илай поднял вокруг нас армию теней, тянущихся к Окрусу как черные корни. Август метнул вперед весь свой запас техномагических игрушек. Глас выдернул из воздуха какой-то тотем и даже Мозес, задыхаясь от напряжения, применил «Кару» в виде испепеляющей противника световой волны.

Что до меня, то лично я решил потратить «Возвращение к истоку». Преобразился в «Грозового Стихиалия» и обрушил на противника всю свою мощь в виде многократно усиленных молний.

Казалось, этот удар был способен сокрушить гору. Однако практика смотрела нам в лицо и смеялась.

Потому что для Окруса это было… несерьезно.

Пламя Локо погасло в полуметре от его лица, как если бы наткнулось на невидимую стену. Тени Илая, дотянувшись до его ног, скукожились и обратились в прах. Снаряды Августа, тотем Эстира и «Кара» Мозеса — все это либо разлетелось на осколки, втыкаясь в лед, либо просто исчезло. И даже мои хваленые способности не стали для него ощутимой угрозой: высвобождая заклинание, я видел, как ослепительно яркие разряды скакали по его телу, по его лицу, как, проникая внутрь, подсвечивали его изнутри подобием дьявольского рентгена, но урона не наносили. Отчего он спокойно шагал вперед, подчеркнуто игнорируя все наши старания.

В этой синхронной атаке преуспеть не удалось никому.

За исключением одного.

Гундахара.

Вопреки обыкновению, генерал вступил в бой последним.

Он активировал всё: «Ауру Давления», «Криолитовый Шип», «Руку Мертвеца», «Койл», «Мрачного Вестника»… Десятки способностей, тесно переплетенные со сложными комбинированными атаками оружием, от скорости и мощи которых воздух вокруг завибрировал, а силуэт рыцаря смерти превратился в смазанную дрожащую линию.

Без понятия, чего ему это стоило и какими дебафами аукнется в будущем, но на пару секунд игв достиг уровня бога. А затем столь же резко остановился.

Остановился и Окрус.

Медленно поднял ладонь. Коснулся щеки. Между пальцев потянулись тонкие нити черной вяжущей крови.

— Надо же…

Стихиалий застыл.

Посмотрел на генерала. На клинок с напылением из божественной стали в его руке. Снова на кровь.

Рана была незначительной. Нанесенной по касательной и, несмотря на свою природу, уже затягивающейся, однако для Окруса это стало откровением. Из-за чего он взглянул на рыцаря смерти по-особенному. Не как на букашку. Как на коллегу, чьи методы ему не нравятся, но которых он не может не уважать.

— Могучий Гундахар… Вижу, молва о тебе не приукрашена. Ты и вправду велик, — задумчиво произнес он. — Но, к сожалению, за прошедшие тысячи лет ты стал пленником навязчивой идеи. Одержимый желанием вернуть ту, кого потерял очень и очень давно. Что ж, я освобожу тебя от тяжкого груза. И даже более — дам новую цель.

Шаг вперед, и глаза стихиалия меняются. Превращаются в два бездонных провала, наполненные болью и холодным, буквально выворачивающим душу наизнанку, экзистенциальным ужасом.

— Слабость… Подавленность… Сомнения… — темная магия обрушилась на генерала мощнейшим каскадом. Игв захрипел, попытался отвести взгляд, но невидимая сила подняла его голову выше, заставляя смотреть. В эти черные коридоры со стенами из зубов, душащие и манящие. — Уважение… Преклонение… Преданность… Вера…

Окрус продолжал.

Произнося отдельные слова подобно заклинаниям, он пытался сломить Гундахара. Хотел переманить его на свою сторону и, казалось, добился успеха.

— Вот и все, — наконец произнес он, продолжая смотреть в глаза игва. Спокойные, одухотворенные, угадывающие в стихиалии своего господина. — Долгое время твоя жизнь была чередой бессмысленных мучений, Гундахар. Но теперь я положил этому конец. Как ты себя чувствуешь?

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Чтобы ты понимал… — мгновение, и в пустом взгляде рыцаря смерти снова вспыхнуло прежнее пламя. — На меня твоя хрень не действует. Сраный говнюк.

Он ударил Окруса изо всех сил. Разбил криолитовый кол о его лицо, на котором, впервые за все время, промелькнуло искреннее удивление. То, что его темная магия не сработала, говорило лишь об одном — воля генерала была запредельной. Настолько, что, по сути, именно она, а не «проценты сопротивлений», становилась ключевым фактором в его схватках. И тем самым ломала к чертовой матери все наше представление о билдостроении.

— Один раз — случайность. Второй — уже тенденция. Негативная, — недовольно качнув головой, стихиалий смахнул каплю крови со второй щеки.

И наказал его.

Он не делал сложных жестов.

Просто повернул кисть.

Я почувствовал, как из-под Гундахара будто выдернули ковер. Все его ауры, усиления и пассивки — все, что делало его тем, кем он был — на долю секунды стало видимым, как паутина рунических линий. А потом эти линии кто-то одним движением стер.

Меч в руке рыцаря смерти тяжело дернулся, словно вместо клинка к рукояти прицепили трехтонную гирю. Игв попытался удержать его, но пальцы не слушались. Клинок выпал, вонзившись в лед.

А затем Окрус ударил.

Я не увидел движения. Видел только результат: генерала отбросило на несколько десятков метров назад, он пролетел по льду, оставляя в нем глубокую борозду, и врезался в торчащую глыбу. Доспехи звякнули. Гундахар остался сидеть, опираясь о лед, голова опущена.

Интуиция подсказывала: в нем все еще есть его «я». Но что-то важное — сломано. Как если бы часть связей просто отключили.

— Живой, — равнодушно констатировал стихиалий. — Но пока бесполезен.

— Сука… — злобно выругался я.

Эта легкая ухмылка. Этот пренебрежительный тон. Этот самодовольный вид существа, прекрасно понимающего, что никто из нас не представляет для него особой угрозы.

Не знаю, чего конкретно «брат» добивался, но в ту самую минуту я понял, что ненавижу его.

И я атаковал его вновь. Всем, что у меня было.

Всеми ресурсами истока, самой мощной магией. Задействуя «Ментальный Каст», я извлек из «кармана» и вонзил ему в спину все добытые ранее кинжалы Питоху. Материализовал гранаты, кислоту, мигающие запалами бомбы, разрядил револьвер и даже более — с помощью «Телекинеза» выстрелил в него ампулами «Отравы Доса». Семнадцать штук, что словно пули увязли глубоко в его теле, но ощутимого урона не нанесли.

Как и все остальное.

— Я понимаю твою озабоченность, Влад, — Окрус продолжал надвигаться на нас, играючи отражая любые атаки. — Но и ты пойми: бороться со мной бессмысленно.

— Чего ты хочешь?

— Я? — переспросил стихиалий. — Я вообще всего этого не хочу. Но мы с Эдвардом друзья. Он попросил меня об услуге, заплатил цену. Поэтому теперь я вынужден ему помочь. И, пожалуй, это будет справедливо. Раз вы лишили его самого дорогого.

— Да неужели?

«Брат» ненадолго задумался.

— Хотя знаешь, наверное, ты прав. Убивать всех — это уже перебор, — согласился он. — Полагаю, правильнее будет: жизнь за жизнь. Тебя я не трону, я уже говорил, а значит, выбор должен пасть на кого-то одного. Такой расклад вас устроит?

Окрус перевел взгляд дальше. На Германа. На Гласа. На Мозеса, уже исчерпавшего себя. На Августа.

А затем рванул вперед, но тотчас остановился.

Не знаю каким образом, но я предвидел, что он намеревается сделать. И я успел. Развернул «Декагон Кристо» за мгновение до удара.

— Ты начинаешь меня утомлять.

Он протянул руку. Коснулся сферы одним пальцем.

От точки касания побежали трещины — тонкие как иглы, но их было много. Каждый тик — еще одна. И еще одна. И еще. Это было все равно что смотреть, как по стеклу расползается узор инея — только вместо льда были расколы, а вместо мороза — чужая воля.

Через секунду «Декагон» лопнул как мыльный пузырь.

Я поднял второй.

— Упрямый, — вздохнул стихиалий.

Второй продержался дольше. Одна секунда. Две. Три. Я чувствовал, как деревянные четки с кулоном греются и дымятся. Как сгорают заложенные в них истинные молитвы. Как Окрус просто ломает божественный артефакт, начисто игнорируя все наши старания.

Третий купол.

Четвертый.

Каждый раз — вспышка золотого света, надежда, что вот сейчас «Декагон» выдержит, и каждый раз тот же результат. Пальцы Окруса проходили сквозь божественную защиту как через хрупкую мембрану. Он даже не напрягался.

— Не смешите меня, — повел щекой стихиалий, когда последний, пятый, купол рассыпался искрами. — Это мило. Но бесполезно.

В тот роковой момент я с ужасом осознал, что вариантов у нас больше нет.

Генерал в отключке.

Пять «Декагонов» ушли в никуда.

Все наши ресурсы — в ноль. Все буквально растаяло как сахар в кипятке, и не осталось ничего, что могло оградить друзей от неминуемой гибели.

Кроме одного.

Сферы от «Галинакса».

«Господи…»

Тело прошиб ледяной пот.

Проклятые артефакты — это сделка с дьяволом. Я понимал это и долгое время сопротивлялся искушению как мог. Ни в лагере Аполло, ни во время испытания и даже после я к ней не притронулся. Однако сейчас выбор был невелик.

«Тронешь раз — познаешь тьму. Тронешь два — познаешь боль. Тронешь три — обретешь космическое могущество, но при этом останешься абсолютно один. И даже малыш Хангвил от тебя отвернется».

Получается, еще две итерации, и я стану его копией. Но одну, по идее, я мог пережить. Остановиться в шаге до того, как станет поздно. А что до боли — не страшно. В последнее время я чувствовал ее постоянно.

И я это сделал — материализовал на ладони черный, идеально круглый предмет.

— Влад, — тихо произнес Глас, заметив, что я достал ее. — Не надо. Богом прошу.

— А есть другие варианты?

Шаман открыл было рот, хотел что-то сказать. И не смог.

— Нет, — выдохнул он. — В том-то и дело.

— Тогда поехали, — сказал я.

И сжал артефакт.

Я ожидал боли. Ожидал вспышки. Ожидал, что меня вывернет наизнанку, что кости расплавятся, а сознание оторвется от тела. Что я переживу такую агонию, когда ни смотреть, ни говорить, ни дышать невозможно.

Но ничего из этого не произошло.

Сначала было просто тепло. Как если бы я держал в ладони камень, нагретый на солнце. Потом — пришел жар. Кожа должна была сгореть до кости, но не сгорала. Нервные окончания… их как будто выключили, оставив лишь сухую констатацию странного факта: сейчас должно быть больно, но не будет.

А затем в груди открылся люк.

Так это ощущалось.

Сфера исчезла. Впиталась в кожу и разлилась по мне изнутри как черная ртуть. Ни сверху, ни снизу, просто везде. Кровь стала тяжелее. Легкие — больше. Зрачки — шире.

Я чувствовал, как внутри что-то растет.

Не сила, к которой я привык. Не мана, не стихиалиум и не параметры. Это было… ощущение масштаба. Как если бы мир вдруг начал сжиматься, а люди вокруг — становиться миниатюрными фигурками.

Тогда же я поднял глаза на Окруса — и впервые в жизни увидел его не условно, как «абсолютное божество», а анатомически. Его слои. Темные нити, тянущиеся со дна галактики. Структуры, что подобно якорям удерживали его в этом мире, тогда как другая, куда более могущественная сила, неустанно тянула его вниз. Места, где он особенно «толстый», и места — где «тонок».

— Наконец-то… — в голосе стихиалия зазвучал искренний интерес. — Все-таки решился.

Он поднял руку.

И я двинулся ему навстречу.

Сражаться с ним… было странно.

Вчера я бы сказал «невозможно». Все, что он делал, казалось чем-то недостижимым, находящимся далеко за гранью моего восприятия. Но сейчас линии сил стали заметными. Я видел, как тянутся его щупальца влияния к моим людям. Как он искажает пространство, гнет под себя законы природы. Видел — и мог дотянуться.

Он ударил первым. Не теми грубыми приемами, что он использовал против нас, а личным, почти интимным давлением. Приказом реальности вспомнить, кто здесь старший.

Раньше этот приказ вдавил бы меня в лед как мухобойка. Сейчас… я увидел его словно текст. Строку кода. Синтаксис. И просто… переписал. Свернул в сторону.

Часть его воли ушла в лед, разорвав его глубоким ущельем. Часть — в небо, взметнув столб черных искр. Часть в воду, погубив в глубине тысячи рыб.

Я ударил в ответ.

Не заклинанием. Желанием.

Черные молнии хлестнули из моих пальцев, но они не были электричеством. Вязкие как потоки расплавленного угля, они были… экструзией. Выдавливанием проклятого стихиалиума наружу. Их появление сопровождалось чувством облегчения. Как если бы я долго держал тяжелый камень над головой и наконец бросил.

Они впились в ауру Окруса и на мгновение осветили его таким, какой он есть — рваный силуэт, состоящий из кусков разных судеб и времен. А его «кожа» — слой накопленных им за века «договоров», знаний и клятв. Считай, элементы «дьявольской канцелярии», подтверждающей наши худшие опасения.

Мои молнии начали рвать его «шкуру» на части. Я видел, как некоторые нити внутри его оболочки лопаются. Чужие клятвы гаснут. А где-то очень далеко, в других мирах, вдруг обрываются чьи-то связи.

«Брат» зашипел.

— Неплохо, — признал он. — Для того, кто сражается моим же оружием.

Окрус двинулся по дуге.

— Но твоя сила заемная, Влад, — продолжил стихиалий, — Закончится, и что тогда?

— Скоро узнаем.

Мы кружили друг вокруг друга как два хищника, каждому из которых впервые попался достойный противник. Лед под ногами скручивался в спирали. Тени вокруг жили своей жизнью. Где-то вдали кто-то кричал, но для нас звук войны стал просто фоном.

Потому что в данную минуту были только я и он. И сфера во мне.

Враг продолжал атаковать.

Каждый его удар — все более жесткий. Он пытался придавить, схлопнуть, вывернуть меня наизнанку. Я парировал, ломал, переориентировал его удары в пустоту. Иногда в небо. Иногда в море. Иногда в глыбы льда.

Каждый мой удар — все глубже. Я выдирал из него куски влияния. Срывал с него маски. На миг видел под ними нечто… очень древнее. И очень уставшее.

С каждой секундой я понимал: он не такой безграничный, каким казался.

Да, по сравнению с обычными людьми, Окрус — бог. По сравнению с Диедарнисом или Килгором — старший партнер. Его сила — велика, но конечна. И сейчас он тратил ее на меня.

Очередное столкновение — очередная черная молния в его грудь. Еще один сорванный с него слой чужих клятв. Еще одна попытка ткнуть меня в уязвимость — и мой ответ, ломающий его атаку на корню. Я чувствовал, как сфера внутри меня поет, подбрасывая мощь. Как с каждым всплеском что-то во мне меняется.

Я старательно не думал, что именно.

— Ну вот, — довольно оскалился стихиалий. — Я рад, что не ошибся в тебе.

— А я в тебе — да, — ответил я.

Не потому что хотел его уязвить. А потому что неожиданно, спустя столько гаданий и бессонных ночей, понял, кто он такой.

— Тебе же на Аду плевать, — сказал я. — Более того, сценарий, где она становится на место Системы, тебе не подходил. Ты опасался этого и считал ее помехой, потому что знал: если это произойдет — она тебя уничтожит, — я почувствовал, как пазл в моей голове вдруг окончательно сложился. — Ты срежиссировал это. И, по сути, убил двух зайцев. Ада выбыла из уравнения, но долг Доусона никуда не делся. Его интеллект, его способности, разбитое сердце, гнев. Ты пообещаешь ему вернуть ее и сделаешь своим орудием. Поступишь так же, как Рамнагор поступил с Гундахаром. Потому что тебе нужен он, а не она.

— Может так, а может и нет. Но ты бы лучше думал о себе.

Очередной обмен ударами, странный вакуум в груди, и кажущийся невозможным болезненный вскрик.

Окрус начал уступать.

Не потому, что я вдруг стал сильнее его во всем. А потому что он уже был изношен. Растянут. У него были обязательства и за пределами этого мира. Огромная сеть, и, чем дольше он тянул, тем сильнее себя рвал.

— Ну что, ты доволен? — поинтересовался он.

— Ты даже не представляешь, какое разочарование у меня вызываешь, — ответил я, продолжая срывать с него маски — одну за другой. — Они отвергли тебя. Отступника для стихиалиев, — сфера во мне продолжала подбрасывать топливо в печь. — Древний. Такой могучий. Но глубоко в душе обиженный мальчик.

Противник поморщился.

Каждое мое слово, каждый комментарий — все это било точно в цель. Не потому, что было ложью. Потому, что было правдой.

— Поразительно. Столько планов, столько многоходовок и сложных партий, но все сводится к такой банальности, — произнес я. — Ты чувствуешь себя преданным. Хочешь прорваться к ним. Отомстить. Заставить полюбить себя через силу. И заодно с моей помощью продемонстрировать остальным, что в своем проклятии ты не одинок. Что твой проклятый путь может стать тропой.

— По которой ты идешь, — подмигнул Окрус, тяжело вздохнув. — Отцы и дети, Влад, отцы и дети. Не стоит недооценивать ту страшную боль, которую могут причинить ближайшие родственники. Как и не стоит недооценивать тоску об утраченном рае, — «брат» улыбнулся. — Но я рад, что в конечном итоге мы войдем в его врата вместе.

— Хватит.

Сфера внутри меня взорвалась — не наружу, а внутрь. Я почувствовал, как энергия собирается в одну точку, как если бы я сжимал нечто большее самого мира.

И ударил в последний раз.

Молнии сомкнулись вокруг стихиалия черным коконом. Пространство, где он стоял, скукожилось как сожженная бумага, образовав в воздухе темную мерцающую рану.

Я создал разлом. Брешь в самой реальности, утягивающую Окруса обратно в ад.

— Вон из моего мира.

— Разумеется, не конец, — успел сказать он. — Но на сегодня… достаточно.

И исчез.

Брешь затянулась. В лицо дохнуло озоном и чем-то еще, чужеродным.

Сфера внутри меня стихла. Не исчезла, нет. Просто затихла. Будто зверь, который наелся и лег спать в глубине пещеры.

В то время как я по какой-то неизвестной причине ощущал себя не победителем, а, наоборот, проигравшим.

— Влад… — позвал танк.

Я обернулся.

Герман стоял там же, где и был. Щит в руках, меч опущен. Лицо — растерянное, но живое. Рядом — Глас, рот приоткрыт, глаза расширены. За ними — Мозес, Локо, Илай, Август. Все целы. Все на ногах.

На секунду я поверил, что мы выкарабкались. Одолели того, кого победить было невозможно.

А потом увидел — на их доспехах шевелятся черные искры.

Тонкие, как волос, молнии. Их было много. Они ползли по металлу, по коже, по воздуху. Те самые, что сыпались из меня, когда я атаковал Окруса. Те, на которые я не обращал внимания, потому что тогда для меня существовал только он.

— Не двигайтесь! — заорал я.

Все замерли. Кроме молний.

Они не слушались меня.

Я чувствовал, что контакт с ними еще есть, но контроля — нет. Это был побочный продукт. Разброс. «Стекание» излишков, которые артефакт выплеснул во время боя. Я мог лишь слегка смягчить удар, немного сбить фокус. Но остановить — нет.

Они выбрали цель.

И это был не Мозес, не Эстир, не кто-то на периферии. Это был Герман. Человек, чья могучая фигура притягивала их словно громоотвод.

Проклятый стихиалиум сомкнулся в одну линию.

Я успел только шагнуть вперед.

Но этого было недостаточно.

Импульс врезался в адамантиевый щит. «Небесное Возмездие» вспыхнуло на доли секунды встроенными рунами, сердцем артефакта. Потом раздался треск. Металл почернел. По кругу пошли трещины, как паутина. А затем взрыв.

Часть разряда ушла в землю, поглотив тонны льда. Часть — в небо. Но центральный жгут угодил прямо в него.

Герман дернулся.

Его броня засветилась изнутри. Не привычным синим или красным светом усилений, а глухим, матовым, как если бы кто-то включил внутри него печь.

Я бросился вперед. Подхватил его, когда он начал падать.

Друг был тяжелый. В обычной ситуации под «Гаримой» я бы ощутил несколько тонн мышц и мифрила, то теперь вес почти не чувствовался. Только жар. И… исчезновение.

Это не был обычный удар. Я видел, как не только тело, но и уровни сгорают в нем как сухая трава в степном пожаре. Как достижения, опыт, все, что он копил и через что прошел — на Земле и здесь, на Элирме — все это вспыхивает и исчезает.

Щит выпал его рук. Ноги подкосились. Не как у танка, поймавшего крит. А как у человека, из которого вытащили саму душу.

— Эо… — прошептал он. Хотел сказать что-то еще, но не смог. Лишь отстегнул тяжеленный наруч и, качнувшись вперед, бросил взгляд на посеревшую татуировку на правой руке — «ноль». — Ох, е-мае…

Друг поднял глаза на меня. Лишенные блеска. Полные боли и непонимания.

Глас позади меня рыдал. Настоящими некрасивыми слезами, размазывая по лицу сажу и кровь. Мозес стоял, прижимая ладони ко рту. Август молчал, пламя Локо погасло.

А я смотрел на друга и понимал.

Это не Окрус.

Не Пантеон.

Не Белар.

Это я.

Это мой выбор. Мое «я выдержу». Мое «я справлюсь». Моя рука, крепко сжимающая черную сферу.

«Тронешь два — познаешь боль».

Диедарнис говорил не о физических ощущениях. Ожогах, ранениях или вывернутых суставах. Он говорил о том, что приходит после.

О том, когда ты стоишь над умирающим другом и знаешь, что именно ты стал причиной его гибели.

— Боже… Герман, прости… — прохрипел я. — Дружище, я не хотел… Я думал, что она ударит по мне…

— Не вздумай себя винить… — ответил он и, спустя пару мгновений, тихо добавил: — Черт… я же договаривался о свидании…

Мир вокруг сузился до его лица.

Черные искры уже погасли. Проклятый стихиалиум, сделав свое дело, ушел. Осталась лишь пустота.

В нем.

И во мне.

— Влад… — позвал Глас. — Он…

Да, он.

Герман выдохнул в последний раз.

Это был не крик и не стон. Просто… выдох. Воздух вышел. И не вернулся.

И тишина, уже много раз падавшая на это поле боя, на этот ледяной ад, вдруг стала окончательной. Не внешней. Внутренней.

Где-то далеко все еще рушился лед, гремели машины, летали снаряды. Но все это казалось ненастоящим. Бессмысленным шумом за мутным стеклом.

Я держал тело друга, пока в нем сохранялось тепло.

Потом аккуратно положил на лед. Щит, расколовшийся на две половины, лег рядом.

Я понимал, что это еще не конец. Что война продолжится. Что с Беларом надо кончать. Что Ада, лежащая рядом, теперь совсем другая, а Окрус скоро вернется.

Но прямо сейчас все это не имело значения.

Пророчество Диедарниса сбылось.

И боль пришла не через сферу. Не через то, что можно было вылечить зельем, заштопать заклинанием или переложить на врача.

А через потерю лучшего друга.

Я плохо помню, как мы добрались до Атласа.

Август что-то кричал в «радиогарнитуру», отдавая команды офицерам подразделений. Илай и Локо, превозмогая усталость, помогали поднимать на борт раненых. Глас не отлипал от тела Германа, пока Гундахар, вернувший себе возможность двигаться хотя бы наполовину, не заставил его отойти.

— Оставь, — прогудел старый игв. — Велор мертв. Ты ему не поможешь.

Велнарин — наш «Облачный Стриж» — вопреки обыкновению лежал днищем на льдине. Половина «конвертов» с «блау» была уничтожена, уцелевшая треть двигателей натужно гудела, а отсутствие остальных сделало Атласа медленным и неповоротливым. Он все еще мог передвигаться по воздуху, однако был вынужден экономить энергию.

Да и загружать людей было проще.

Я взошел на борт последним, держа на руках Аду.

Она все еще была без сознания. Лицо — бледное, но… другое. Не прекрасная маска идеально просчитанных реакций, а вполне себе человеческое лицо, в котором мирно перемешались усталость и детский страх.

— Вел, давай к порталам, — отдал команду глава Вергилия. — Пора убираться отсюда.

— Принято, господин Август, — ответил механический голос. — Постараюсь не развалиться по дороге.

Мы оторвались от земли.

Внизу — полный хаос. Гигантская льдина, еще час назад бывшая главной ареной войны, теперь стала похожа на гору битого стекла, которую бросили в кипящую воду. Огромные плиты льда сталкивались, трещали и уползали в стороны. Между ними — черные полосы открытого океана, из которых все еще поднимались клубы едкого дыма.

Вдали, на другой стороне разлома, я видел край купола Белара, едва различимый сквозь туман и снежную пыль. Видел крошечные фигурки солдат Доминиона, мечущихся по обломкам своего мира. Но все это уже было не важно. Наш бой окончен.

Несколько минут мы летели молча.

Каждый был занят своим. Мозес сосредоточенно копался в сумке, то и дело выуживая и пряча обратно ненужную сейчас алхимию. Локо сидел, упершись локтями в колени, и смотрел в пол. Глас, обняв себя руками, таращился в одну точку, явно слыша лишь собственные мысли. Гундахар — прислонившись к стене, сжимал в ладони Затива. Он не общался с камнем, а просто держал. Потому что надо было занять чем-то руки.

Я сидел на металлическом полу, прижав Аду к себе. Она была теплой. Слишком теплой для той, кто только что прошел через полное отключение. И даже более — у нее был жар. Легкая лихорадка, вновь породившая во мне дурное предчувствие.

— Надо доставить ее в мою лабораторию. Попытаться прикинуть, насколько все плохо. И чем мы можем помочь, — произнес Август.

— Плохо? — не совсем понял я. — Ты о чем? Должно же быть наоборот, разве нет?

— Она — машина, Влад, — тяжело вздохнул он. — Ее тело состоит из триллионов наночастиц. То, что сделал Диедарнис, в прямом смысле этого слова противоречит законам природы. Он вдохнул жизнь в оболочку, которая для этого не предназначена, — выдержав паузу, инженер коснулся кончиками пальцев глазного импланта. — Я вижу, как прямо сейчас, на моих глазах, происходит настоящее чудо. Она меняется. Но в то же время пытается ее отторгнуть. Это… словно иммунитет, который не понимает, что бьет по лекарству. Пока лишь можно догадываться, но я уверен: будь стихиалиума больше, изменения прошли бы мгновенно. Но теперь…

— Что ты хочешь этим сказать? — перебил я. — Тонны мало?

— Да. По крайней мере, для гарантии результата.

— Черт подери… — израненное сердце снова пропустило удар. — Неужели Диедарнис этого не знал?

— Думаю, знал, — ответил глава Вергилия. — И именно поэтому, даже в этом вопросе, предоставил ей свободу выбора: преобразиться в человека или остаться машиной.

— Август, у меня мозги сейчас вообще не работают… — покачал головой я.

— Он прошел за нее половину пути, — пояснил инженер. — Избавил от «Императива» и посадил «зерно». Остальное ей придется сделать самой.

— Она выживет?

— Скоро узнаем, — отвернулся он. — Но предполагаю, что одной воли титана недостаточно. Нужна и ее.

Я понимающе кивнул. Прижал Аду покрепче к себе и до пронзительной боли в челюстях стиснул зубы.

«Господи. Ну почему? Почему буквально во всем в этой жизни есть подвох? Почему даже сейчас, после всего того ужаса, что мы пережили, после столетия одиночества и смерти лучшего друга приходится мучиться и гадать, выживет моя девушка или нет⁈»

— Сука… Гребаное ты дерьмо… — прошептал я. — Такое ощущение, что мы все нахрен прокляты…

— Не у тебя одного, — отозвался Гундахар. — Смотри.

Он ткнул концом кола в сторону правого борта.

За окном — если это слово вообще подходит к рваной оплавленной дыре — среди сталкивающегося льда и темной воды плавно проплывал огромный кусок айсберга. А на нем — одинокая фигура.

— Не может быть… — вырвалось из моих уст.

Это был Диедарнис.

Титан в облике человека, что полусидел-полулежал на краю ледяной глыбы. Лохмотья на нем промокли и прилипли к телу. Кожа была бледная, серая, местами обуглившаяся и начисто содранная с подавляющей части его тела. Грудь — все еще немного искрилась, но плазменный свет был многократно слабее, исходя из чего я неожиданно понял: тот взорванный реактор был не его, а Килгора.

Мегалодон победил в той чудовищной схватке. И даже более — был по-прежнему жив.

— Вел, спускай нас! — сказал я.

— Это опасно, господин Эо, — заметил Атлас. — Лед нестабилен, а двигатели…

— Быстро, твою мать! — проорал генерал.

— Принято.

«Стриж» дергаными движениями пошел на снижение. Двигатели ревели и захлебывались, днище жестко процарапало поверхность и в конечном итоге остановилось, отчего лед жалобно заскрипел, но выдержал. Следом боковой люк открылся, впуская внутрь шквал обжигающе холодного ветра.

Мы спрыгнули на поверхность.

Под ногами — тонкий слой талой воды. Лед был хрупкий, скользкий, стремительно разрушающийся из-за воздействия стихиалиев. В некоторых местах сквозь него уже проглядывало зеркало океана.

Нас, безусловно, было слышно за километры. Не заметить цеппелин было невозможно, но при нашем появлении Диедарнис даже не повернулся. Сидел на самом краю и смотрел в никуда.

Только лишь когда старый игв подошел ближе, титан слегка наклонил голову в его сторону.

— Вот и все, Гундахар… — произнес он. — Вот и все…

Генерал остановился рядом, и следующие пару минут они просто молчали.

— Жаль твоего друга, Эо О'Вайоми… — не отрывая взгляда от невидимой точки, сказал мегалодон. — Но ты себя не вини. Смерть Германа была предрешена…

— Я не хочу об этом говорить, — ответил я. — И я верну его. Чего бы мне это ни стоило.

— Искренне желаю тебе удачи… — едва заметная улыбка коснулась уголков его губ, в то время как искалеченная кисть медленно поднялась, будто бы призывая нас к молчанию. — Тихо. Вы только послушайте. Ветер… океан… бьющиеся волны… До чего же хорошо…

Могучий титан умирал.

Прямо сейчас он наслаждался последними мгновениями своей жизни, и мне до ужаса не хотелось его прерывать, но все же у меня оставался вопрос, который я не мог не задать.

— Для создания души тонны стихиалиума бы не хватило.

— Нет, конечно, — усмехнулся Диедарнис. — А для такого, как я, потребовалось бы не менее десяти… Но шансы есть, — добавил он. — Если она сама того пожелает.

Я сделал шаг вперед.

— Почему? Почему ты пожертвовал собой?

— Аду любят. Она не одинока. Но, к сожалению, отблески моего отражения уже поселились в ней. Я исправил это.

— Да, но ты…

— Я… — мягко перебил он. — Я — лишь сломанная вещь из далекого прошлого. Забытая и никому не нужная. Лишняя для мира тогда, лишняя и сейчас.

Титан посмотрел вдаль, туда, где обломки льда сходились с горизонтом.

— Пройдет время, Эо, и ты поймешь, — продолжил он. — То, что знаю я и знает Гундахар. Бессмертие — это не дар. Это проклятие. Мы должны жить… и мы должны умирать…

Лед под ним чуть просел. Вода накрыла ступни, под которыми отныне не было ничего. Лишь четырнадцать километров холода и тьмы.

— Долгое время я боялся бездны. Блуждал по ущельям неясности, по лабиринтам разочарований, по заповедникам вычеркнутого из памяти. Но теперь не боюсь. Потому что бездна — часть меня.

Он начал сползать.

Вода медленно поднималась все выше. Казалось, Диедарнис вот-вот сорвется, исчезнет в пучине, как неожиданно произошло нечто странное — генерал дрогнул. Опустился перед ним на колено, в последний момент схватил за руку и, крепко сжав ладонь, заглянул в глаза.

Игв ничего не говорил. Хотя бы потому, что тот смысл и те эмоции, промелькнувшие в его взгляде, значили гораздо больше любых слов.

— Ты один стоишь их всех, — тихо прогудел Гундахар. — Для меня было честью встретить тебя.

— А для меня было честью быть знакомым с величайшим… — улыбнулся он.

Это было последнее, что произнес Диедарнис.

Реактор в его груди затих. Бело-оранжевый свет, что так долго жег его изнутри, погас. А глаза — те самые, слишком ясные для темного монстра — помутнели.

Не сразу, но генерал отпустил его руку.

Мегалодон начал погружаться под воду, и я неожиданно понял, что то послание в мегаполисе было пророческим: та же умиротворенная улыбка, та же теряющаяся во тьме искалеченная ладонь.

Титан погружался на дно, однако на этот раз навсегда. И я чувствовал, как боль от утраты разгорается в груди с новой силой.

Я был опечален его трагичной судьбой. Видел в нем друга. Жестокого, местами безумного, но вместе с тем в тысячу раз более человечного, чем все эти лидеры кланов вместе взятые.

Последний рыцарь из древних легенд, которого мир называл монстром, потому что не понимал.

— Прощай, Диедарнис, — сказал я.

Где-то позади всхлипнул Эстир. Старина Мозес перекрестился по старой земной привычке. Илай и Локо отвели взгляд. А Август молча приложил ладонь к бьющемуся в груди Сердцу Титана, словно обещая самому себе никогда не забывать его величайшую жертву.

— Надо идти.

Я кивнул.

Подхватил под руки Гласа.

Мы вернулись на борт Атласа и в скором времени отправились в путь.

Впереди было многое. Порталы, возвращение в Эанну, война, сферы Окруса, мои мысли насчет Германа и еще черт его знает сколько дерьма.

Но одно я знал точно.

Где-то очень глубоко, в безмолвной тьме океанских глубин, один уставший мегалодон наконец получил то, чего был лишен четыре с половиной тысячи лет.

Покой.