Железо и кровь. Франко-германская война

Глава 15 Последние бои

Видимое «пробуксовывание» военных усилий привело к тому, что в последние месяцы 1870 г. в германском военно-политическом руководстве возник серьезный конфликт. Начавшись с частных вопросов ведения войны, он вскоре перешел в новое качество, став спором о сферах полномочий генералов и политиков.

Еще в сентябре Бисмарк жаловался на то, что его ущемляют в вопросах снабжения и расквартирования, а также не приглашают на военные совещания. «Я уже потому должен знать обо всех военных делах, чтобы мог своевременно заключить мир!» — горячился канцлер[1065]. Тогда же разразился конфликт по поводу полевой полиции, находившейся в подчинении Генерального штаба, когда Бисмарк попробовал отдавать ее шефу непосредственные приказания, касавшиеся обращения с гражданскими лицами на оккупированных территориях.

Генеральный штаб оказывал канцлеру не просто пассивное сопротивление, но и активно вставлял ему палки в колеса. Как уже говорилось выше, Мольтке фактически перечеркнул попытки Бисмарка использовать армию Базена как инструмент в политической игре. До определенного момента шеф Большого генерального штаба держал Бисмарка на строжайшей информационной диете, и лишь 15 октября распорядился направлять канцлеру копии телеграмм, которые отправлялись из главной квартиры германской прессе. Это было сделано лишь после настойчивых просьб Бисмарка, которому надоело черпать информацию из газет.

В ноябре обстановка продолжала ухудшаться. Конфликт между военными и дипломатами был лишь наиболее значимым, но далеко не единственным. В ситуации кризиса на театре военных действий и крушения надежд на быстрое окончание войны на поверхность начали вылезать все те противоречия, которые существовали с самого начала, но до поры до времени смягчались блестящими победами. В конце осени в германском военном и политическом руководстве не так-то просто было найти двух людей, не имевших друг к другу никаких претензий. Прекрасное представление об этом дает дневник Бронзарта, откровенный настолько, что его решились опубликовать только после Второй мировой войны; единственным, кто не удостоился на его страницах язвительных комментариев, был, пожалуй, Мольтке. «Великие времена, маленькие люди!» — эта фраза из дневника могла бы стать эпиграфом ко всем записям Бронзарта[1066].

Не следует забывать, что в германском руководстве преобладали уже сравнительно пожилые люди, здоровье которых страдало от тягот кампании. Еще в августе Блументаль мучился столь сильными головными болями, что временами лишался способности работать; в Версале ситуация повторялась. Гогенлоэ-Ингельфинген в дни Седанской операции страдал от расстройства кишечника и практически не мог спать от боли в животе; только лошадиные дозы лекарства позволяли ему участвовать в сражении. Бисмарк, здоровье которого и без того было расшатанным, временами оказывался прикован к постели: старая рана в ноге давала о себе знать. У Роона обострилась астма. «У каждого из нас, — вспоминал впоследствии Верди, — наступал момент, когда нервы начинали шалить. У меня тоже были дни, когда я с трудом приходил в бюро и, если работа не требовала напряжения последних сил, находился в летаргическом состоянии»[1067].

В декабре противоречия в главной квартире обострились до предела. К этому моменту стержнем конфликта стал вопрос об обстреле Парижа из тяжелых орудий. Эта идея еще осенью приобрела большую популярность среди германского руководства, и Бисмарк был одним из ее горячих сторонников. Канцлер считал, что обстрел ускорит падение столицы — а скорейшее падение Парижа было необходимо ему по политическим причинам. Роон заверял канцлера, что никаких технических препятствий для немедленного начала обстрела не существует. Общественное мнение в Германии также требовало открыть огонь по французской столице. В Берлине даже стало популярным четверостишие на эту тему:

Мольтке возражал против подобных планов — не столько по гуманным соображениям, сколько из-за их нереальности. Он не был принципиальным противником обстрела. Однако армия, осаждавшая Париж, снабжалась по одной-единственной железнодорожной ветке, которая к тому же заканчивалась в 70 километрах от города; пропускной способности этой транспортной артерии едва хватало на то, чтобы обеспечить войска всем необходимым. Кроме того, он не верил в эффективность обстрела, считая голод более надежным союзником. «Вопрос, когда должен или может начаться артиллерийский обстрел Парижа, — писал Мольтке в специальном меморандуме, — может быть решен только на основании военных соображений. Политические соображения могут быть учтены лишь в том случае, если они не требуют ничего недопустимого или невозможного с военной точки зрения»[1069].

Наиболее крайней позиции в вопросе обстрела придерживалось командование 3-й армии. Фридрих Вильгельм и Блументаль считали, что обстрел — в принципе бессмысленная затея. «Я не могу согласиться на такую бессмыслицу и лучше подам в отставку, чем буду участвовать в такого рода ребячестве», — заявил начальник штаба 3-й армии канцлеру в конце ноября[1070]. Блументаль настаивал на том, что у немцев попросту нет средств для действительно эффективного обстрела, а предпринимать что-либо вполсилы бессмысленно. Армейское руководство опасалось, что наличие под Парижем большого осадного парка лишит армию свободы маневра. Кронпринц, по всей видимости, боялся еще и негативной реакции европейской общественности.

К концу октября значительное количество орудий было доставлено под Париж и сосредоточено в Виллакубле. Однако их следовало обеспечить боеприпасами — достаточным считался запас по тысяче снарядов на ствол — доставка которых затянулась. Начинать обстрел, не имея возможности продолжать его на протяжении длительного времени, Мольтке считал абсолютно бессмысленным. Споры возникали и по поводу того, с какой стороны начать обстрел города; в конечном счете был выбран южный фронт блокадного кольца, однако строительство батарей в результате серьезно задержалось. Парадокс заключался в том, что подготовка обстрела была поручена той армии, командование которой являлось его приниципиальными противниками.

Проблема конфликта между Бисмарком и Мольтке была связана и с более широкими по своей сути стратегическими вопросами. Мольтке полагал необходимым сконцентрировать основную массу имеющихся сил к северу от Луары и на этой позиции отражать атаки французов, завершая оборонительные операции короткими контрударами. Таким образом следовало действовать до падения Парижа и высвобождения блокадной армии. Для этого Мольтке собирался в большей, чем прежде, степени задействовать ресурсы Германии. 8 декабря он направил Роону пространный меморандум с требованием приступить наконец к формированию новых соединений, используя для этого в первую очередь оставшиеся в Германии батальоны ландвера[1071]. Решение задач вроде охраны пленных при этом можно было поручить территориальному ополчению — ландштурму. Чтобы пополнить огромные потери в офицерском составе, Мольтке поставил вопрос о назначении на офицерские должности унтер-офицеров. «С начала войны у нас сформировано целых два резервных егерских батальона, а французы создали из ничего большую армию, — ядовито писал Бронзарт. — Генерал Роон ленится и говорит, что ничего не может перебросить из Германии. Лучше всего было бы променять его на Гамбетту»[1072]. Одним словом, Генеральный штаб был готов вести войну до тех пор, пока противник не признает свое полное и окончательное поражение.

Иначе смотрел на положение вещей Бисмарк. Он опасался, что затягивание кампании вызовет вмешательство великих держав, а также с ревностью следил за стремительным ростом влияния Генерального штаба. Отсутствие громких успехов затрудняло переговоры с южногерманскими правительствами об объединении страны. «Железный канцлер» считал необходимым закончить войну в кратчайшие сроки. Для этого он предлагал применить широкомасштабный террор против мирного населения, с чем был категорически не согласен Мольтке. В то же время Бисмарк старался ограничить размах военных действий, чтобы война не приобрела действительно тотальный характер. Канцлера поддерживал его старый друг Роон, находившийся под постоянным давлением со стороны Генерального штаба, требовавшего от военного министра все новых и новых войск.

Таким образом, предметом спора стал не только вопрос о приоритете военного или гражданского руководства, но и способ ведения войны. Бисмарк обвинял Мольтке в том, что его стратегия порочна. В начале декабря он во всеуслышание заявлял, что военное руководство само не знает, что делать дальше, «Мольтке рассеян и устал, его физические и душевные силы слабеют»[1073]. Шеф Генерального штаба, в свою очередь, не собирался терпеть вмешательства штатских в свою сферу ответственности. Поэтому Генеральный штаб вновь попытался установить вокруг канцлера своеобразную информационную блокаду, перестав снабжать его информацией о ходе боевых действий. В Генеральном штабе были уверены, что Бисмарк неосторожно обращается с секретной информацией, и все, о чем он узнает, через пару дней становится предметом обсуждения в светских салонах Берлина.

Это никак не устраивало главу правительства, который потребовал, чтобы обо всех планируемых операциях ему сообщалось заранее, даже до доклада королю. Мольтке, в свою очередь, возмутился до глубины души и заявил кронпринцу: «Все это вообще не касается канцлера, и пока мне не прикажут, я ему ничего не буду сообщать»[1074].

«Король и кронпринц очень расстроились из-за этого конфликта, однако не в их силах прекратить его», — писал Штош[1075]. В вопросе обстрела Парижа король разделял точку зрения Бисмарка; так, 28 ноября он потребовал от Мольтке ускорить подготовку обстрела, поскольку наступившая пауза в военных действиях вредна как с политической, так и с военной точки зрения. Бисмарк отстаивал идею примата политических соображений над военными; Мольтке же, напротив, считал, что на войне первую скрипку должен играть именно Генеральный штаб, а не политики, поскольку война — это дело военных. Примирить эти точки зрения было невозможно.

Позиция Вильгельма I играла в этих событиях большую роль. Прусский монарх, несмотря на свою личную храбрость, не обладал многими качествами, необходимыми полководцу. Ему не хватало ни твердости, ни решительности, ни выдержки. Отсутствие явных успехов вызывало у него пораженческие настроения. В критические моменты сражений при Кениггреце и Гравелотте он не выдерживал психологического давления и впадал в некое подобие тихой паники. И теперь, в конце осени, им вновь начал овладевать пессимизм. Спокойствие Мольтке теперь раздражало его; заверениям штабных офицеров по поводу того, что все идет по плану, он не доверял. Дело дошло до того, что в конце ноября он направил своего адъютанта графа Вальдерзее в штаб 2-й армии с заданием ежедневно лично докладывать ему о происходящем. «Настал решающий момент кампании, — заявил король Вальдерзее. — Я всегда предупреждал об этом, но эти господа всегда все знают лучше меня и считают, что война окончена»[1076]. Под «этими господами» подразумевался, конечно, Большой генеральный штаб. «Он снова мрачно смотрит в будущее, и нам приходится ободрять его и придавать ему мужества», — писал прусский кронпринц о своем отце в начале января[1077]. Помимо всего этого, король оказался неспособен примирить своих конфликтующих паладинов — едва ли не самый главный упрек, который можно было бы предъявить ему как верховному главнокомандующему.

5 декабря Мольтке через парламентера проинформировал Трошю о поражении французских армий на юге, надеясь, что эта информация ускорит капитуляцию Парижа. Бисмарк немедленно обратился с жалобой к королю — Мольтке лезет в дипломатические дела, кроме того, последний лейтенант располагает большей информацией, чей он, канцлер! Он потребовал права присутствовать на всех военных докладах и, кроме того, быть посвященным во все планируемые операции. Вмешательство военных в политические дела возмущало канцлера: «Господа военные ужасно осложняют мне жизнь! — писал он супруге. — Они тянут одеяло на себя, все портят, а отвечать приходится мне!»[1078] В конце концов он даже заявил, что уйдет в отставку, если ситуация не изменится[1079]. «Граф Бисмарк, похоже, начинает окончательно превращаться в пациента сумасшедшего дома», — комментировали действия канцлера офицеры Генерального штаба[1080].

Разногласия по конкретным вопросам тесно переплелись с личными антипатиями. Прусский кронпринц и Мольтке были в основном солидарны в вопросе обстрела Парижа, однако Фридриху Вильгельму совершенно не импонировали идеи тотальной войны до полного уничтожения одного из противников. В этом он был солидарен с Рооном, однако военный министр и кронпринц активно перекладывали друг на друга вину за затягивание подготовки к обстрелу французской столицы[1081]. Мольтке, как, впрочем, и Бисмарк, подозревал, что кронпринц находится под влиянием своей жены — английской принцессы и является проводником «британских интересов». Король спорил с Бисмарком по политическим вопросам и одновременно по мере затягивания конфликта терял доверие к Мольтке. Периодические трения возникали между Большим генеральным штабом в Версале и командованиями германских армий… Это перечисление можно продолжать бесконечно. «Даже в высших военных кругах, — писал своем дневнике великий герцог Баденский, — иногда ведется тайная война. Один осложняет другому работу или отдает распоряжения, перечеркивающие приказы другого. Бывает, что мнение по какому-либо вопросу формируется на основании не деловых, а личных соображений. В итоге один возражает другому только потому, что не хочет признать его правоту. Возникает масса мелких интриг, которые можно понять, только точно зная отношение соответствующих персон друг к другу. Чтобы решить какой-либо вопрос, приходится совершать множество комбинаций личного характера, дабы что-то вообще продвинулось вперед. Тот, кто не знает этого и, будучи уверенным в правоте своего дела, упускает подобные меры предосторожности, терпит крах»[1082]. Усилению разногласий способствовала и все более ощутимая к концу года усталость от войны в германских государствах.

Однако по другую сторону линии фронта все было еще хуже. В Париже правительство «национальной обороны» действовало в условиях постоянной угрозы революции. По сути, положение Трошю в этом плане мало чем отличалось к концу года от положения Наполеона III. За пределами оккупированной немцами территории энергичные молодые лидеры, стремившиеся продолжать войну любой ценой, находили все меньше поддержки. За их действиями скептически наблюдали другие члены правительства, а местные власти нередко просто игнорировали их распоряжения.

21 декабря Трошю попытался совершить еще одну вылазку, атаковав германские позиции в районе Ле Бурже. В столице была получена информация о приближении Северной армии, и надежды на прорыв блокадного кольца вновь ожили. Две мощные колонны французской пехоты атаковали деревню с разных сторон; артиллерийскую поддержку им оказывал, в том числе, импровизированный бронепоезд[1083]. Сначала французам удалось ворваться в Ле Бурже, однако внутри деревни закипели ожесточенные уличные бои, а к ее гарнизону вскоре подоспели подкрепления. Большую роль в сражении сыграла прусская артиллерия. После полудня французы вынуждены были признать свою неудачу и отступить.

Очередная неудача усугубила кризис в осажденной столице. Нарастало недовольство жителей города, усиливались трения в правительстве. В середине декабря было подсчитано, что продовольствия хватит еще примерно на месяц. Тем временем немцы сделали очередной ход.

В течение декабря Вильгельм I все настойчивее требовал начать обстрел Парижа. Голоса противников бомбардировки постепенно смолкли. Только Блументаль продолжал сопротивляться, требуя, чтобы обстрел по крайней мере ограничили фортами, не затрагивая городские кварталы[1084]. 23 декабря командующим осадной артиллерией был назначен Гогенлоэ-Ингельфинген. Последний принял свое назначение с неохотой; он был в курсе всех интриг и в большей степени опасался не противника, а своих же сослуживцев: «Даже если бы Господь спустился с небес, ему не удалось бы примирить разные точки зрения в Версале»[1085]. Прибыв на место, он, однако, развернул бурную деятельность. В его распоряжении находилось около двухсот тяжелых орудий; сооружение позиций для батарей было почти завершено, оставалось только обеспечить регулярный подвоз боеприпасов. Это удалось с помощью чрезвычайных мер по мобилизации всего доступного гужевого транспорта. Гогенлоэ-Ингельфинген с самого начала выговорил себе независимую позицию и был подотчетен только лично монарху; это предоставило ему требуемую свободу рук.

Утром 27 декабря 67 германских тяжелых орудий начали обстрел форта Мон-Аврон к востоку от Парижа. На следующий день французский гарнизон, понесший тяжелые потери, покинул укрепление. Этот обстрел рассматривался немецкими военными как успешная прелюдия к бомбардировке города. Для достижения полной внезапности по Версалю были распространены слухи о том, что главный обстрел начнется не раньше середины января[1086].

5 января германские орудия открыли огонь по фортам к югу от Парижа и по южной окраине французской столицы. Французы ответили контрбатарейным огнем, который наносил немцам немалый урон. Тем не менее, их форты спустя некоторое время были вынуждены замолчать. Это позволило немцам выдвинуть позиции батарей вперед; в середине января снаряды стали все чаще падать на южные районы Парижа. Трошю направил протест, заявив, что отмечены попадания немецких снарядов в госпитали; на это был дан язвительный ответ, гласивший, что, как только германская артиллерия придвинется поближе, она будет вести более прицельный огонь и постарается избежать подобных инцидентов[1087]. 21 января после переброски дополнительных осадных орудий, высвободившихся в связи с капитуляцией Мезьера, начался обстрел на северном фронте. За ним должен был последовать штурм Сен-Дени, однако война закончилась раньше, чем этот план был реализован.

Ежедневно на город падало около трехсот немецких снарядов. Как и предсказывал шеф Большого генерального штаба, ущерб от обстрела был небольшим. Его жертвами стали, по некоторым оценкам, около тысячи человек, большинство — из состава гарнизонов фортов[1088]. На моральный дух осажденных парижан он не повлиял никак, зато дал французской пропаганде лишний повод обличить «германских варваров». Обстрел фортов оказался несколько более эффективным, однако и он не имел большого смысла. Единственным значимым последствием всей операции был некоторый подъем боевого духа германских войск. Самым верным и надежным союзником немцев оказался голод. По подсчетам исследователей, по сравнению с предыдущими годами смертность в Париже выросла более чем на 40 тыс. человек[1089]. В конце сентября в Париже умирало около 1300 человек в неделю, в середине января — уже 4400[1090]. Речь, конечно, шла не о голодных смертях как таковых, а об избыточной смертности от болезней в результате недоедания.

Конфликт между Бисмарком и Мольтке завершился только в конце месяца. Предпринятая перед этим прусским кронпринцем попытка примирить антагонистов, устроив им личную встречу, полностью провалилась[1091]. 25 января увидели свет два королевских приказа. Шефу Генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о состоянии военных операций. «Мы все были возмущены, — писал Бронзарт, — что давно подготавливавшийся удар по генералу Мольтке был нанесен в тот момент, когда, ввиду скорого завершения войны, надеются обойтись без таланта шефа Генерального штаба <…> Генерал Мольтке, которого потомки причислят к величайшим полководцам всех времен, падет жертвой талантливого, но внутренне подлого человека, который не успокоится, пока не станет мажордомом, раздавившим всех, кто пытается пользоваться заслуженной властью»[1092]. Мольтке был глубоко потрясен и отправил королю меморандум, в котором требовал соблюдения принципа военного единоначалия и заявлял в противном случае о готовности «передать соответствующие полномочия и связанную с ними ответственность канцлеру»[1093]. Ответа он так и не получил — окончание войны позволило королю замять вопрос.

Усталость от войны во Франции нарастала гораздо быстрее, чем в Германии, особенно среди сельского населения. Французские крестьяне, оказавшиеся в районах боевых действий, не горели желанием уничтожать свое жилье и посевы, строить баррикады и вступать в неравные схватки с противником. Порой они охотнее отдавали продовольствие немцам, чем своим соотечественникам — первые, по крайней мере, исправно платили за все приобретенное. Усталость от войны проявлялась в зимние месяцы и в действиях французских солдат: после очередного поражения значительная часть из них нередко попросту разбегалась, не видя смысла дальше терпеть тяготы войны. Несмотря на все усилия, Гамбетта так и не смог по-настоящему мобилизовать французскую нацию на борьбу с врагом. Нация желала мира, и совсем скоро ее правители смогли в этом убедиться.

В начале декабря после сражения под Орлеаном Луарская армия разделилась на две половины, одна из которых стала отступать на запад, а вторая — на восток. Орель был отстранен от командования. Во главе новой (так называемой Второй) Луарской армии был поставлен генерал Шанзи, во главе Восточной армии — Бурбаки, прибывший с севера. Как и следовало ожидать, оба командующих сразу же получили приказ перейти в наступление и отбить Орлеан. Генералам стоило немалого труда убедить Гамбетту в том, что это попросту невозможно.

Мольтке торопил командование 2-й армии с организацией преследования разбитого противника и планировал наступление на Бурж. «Там, где концентрируются значительные массы противника, надо безоглядно атаковать», — писал он[1094]. Группа герцога Мекленбургского должна была вновь отделиться от основных сил 2-й армии и двигаться от Орлеана на запад, в направлении Тура. Считалось, что преследование противника в этом направлении окажется легким делом[1095].

Шанзи сосредоточил 16-й и 17-й корпуса, к которым позднее добавился 21-й корпус, в районе Божанси к западу от Орлеана. Ему удалось сохранить определенный порядок и дисциплину в рядах своих частей, хотя для этого пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам. В частности, 7 декабря из кавалерийских подразделений были созданы своего рода заградотряды, которые должны были бороться с дезертирством и самовольными отходами солдат с занимаемых позиций[1096]. В общей сложности в распоряжении Шанзи находилось около 110 тысяч солдат и офицеров.

8 декабря корпуса Шанзи были атакованы дивизиями герцога Мекленбургского. Битва продолжалась три дня. Четырехкратное численное превосходство позволило французам не только удержать позиции, но и переходить в успешные контратаки против измотанных германских дивизий. Только низкая боеспособность 21-го корпуса не позволила Шанзи охватить фланг немцев и вынудить их отступить. Тем не менее, тот факт, что измотанным немецким дивизиям удавалось теснить многократно превосходящего противника, уже говорит о многом. Помимо невысокой боеспособности французов, свою роль сыграла и усовершенствованная немецкая тактика. «Мы поняли, что к французам надо быстро приближаться, — писал майор Кречман. — Французы стреляют слишком высоко, хорошо попадают они только при стрельбе на дальние расстояния. На близких дистанциях мы ведем точный огонь, в то время как их пули проносятся у нас над головой. <…> Кроме того, мы больше не атакуем безрассудно, а маневрируем и вынуждаем французов атаковать»[1097].

Битва при Божанси фактически закончилась вничью. «Французы очень упорны в обороне, Шанзи примечательно хорошо руководит ими», — писал Штош[1098]. На следующий день 2-й армии был отдан приказ направить великому герцогу Мекленбургскому подкрепления[1099]. Подход частей III корпуса окончательно вынудил Шанзи прервать сражение.

Мольтке прилагал все усилия для того, чтобы заставить Фридриха Карла более энергично преследовать врага основными силами. Однако «красный принц» опасался неожиданной атаки отошедших на восток корпусов Бурбаки и потому проявлял медлительность. «Мы потребовали от своих войск серьезных усилий, но не уничтожили врага, — писал Вальдерзее. — Такими силами можно было бы достичь большего, и мне кажется, однажды эти операции станут объектом резкой критики»[1100].

Бурбаки, в свою очередь, наотрез отказывался переходить в наступление, мотивируя это состоянием своих войск и угрозой со стороны Фридриха Карла. 11 декабря 2-я Луарская армия Шанзи продолжила отход на запад, в район Ле Мана. Французского командующего тревожило в первую очередь наступление IX корпуса по южному берегу Луары в направлении Блуа, чреватое обходом правого фланга французов с последующим частичным окружением. Начавшийся период распутицы осложнял отход, однако он же мешал и немцам организовать эффективное преследование. Оба противника были истощены. В середине месяца для обеих сторон наступила короткая передышка. Французская Делегация сочла за лучшее перебраться из Тура, находившегося слишком близко к авангардам немецких войск, в Бордо.

Тем временем к северо-западу от Парижа Северная армия под командованием генерала Федерба, состоявшая из 22-го и 23-го корпусов, вновь перешла в наступление. 9 декабря ей удалось внезапной атакой захватить крепость Хэм, находившуюся на важной дороге между Реймсом и Амьеном. Федерб воспользовался тем обстоятельством, что Мантойфель рассредоточил свои силы — I корпус находился в районе Руана, VIII — в районе Амьена. Это позволяло одновременно прикрыть оба города, но лишало каждый из корпусов возможности нанести Северной армии решительное поражение.

Новая угроза с севера вызвала серьезную тревогу у германского руководства; 13 декабря Мольтке приказал Мантойфелю сосредоточить силы 1-й армии для противодействия возможному наступлению на Париж. Решающее сражение произошло 23–24 декабря на реке Аллю к северо-востоку от Амьена. 22-тысячная немецкая группировка, ядро которой составлял VIII корпус, атаковала 40-тысячную Северную армию. Немцам удалось выбить французов с передовых позиций, но на прорыв главной линии обороны противника у них не было сил. С другой стороны, части Северной армии были настолько измотаны сражением, что Федерб счел за лучшее прервать бой и отойти в направлении Арраса.

Немцы практически не преследовали его. 15 декабря Мольтке направил Мантойфелю и Фридриху Карлу приказ, в котором описывал дальнейшую стратегию: 1-я и 2-я армии должны сосредоточить свои силы в нескольких ключевых точках, опираясь на которые, короткими ударами отражать попытки противника перейти в наступление. Далеко преследовать отступающего врага — за пределами их возможностей[1101]. Одновременно в Большом генеральном штабе решили окончательно распустить группу великого герцога Мекленбургского. Коронованная особа успела полностью проявить свою некомпетентность, и Мольтке рассчитывал тем самым избавиться от нее. Однако великий герцог, вопреки ожиданиям, согласился на «понижение» — командование XIII корпусом, в котором были объединены 17-я и 22-я дивизии.

Измотанный непрерывными сражениями I баварский корпус убыл под Париж, взамен 2-я армия должна была получить II корпус. Боеспособность баварцев вызывала серьезные нарекания у немецких офицеров; утверждалось, что «южные братья» стойко сражаются только в том случае, если видят рядом пруссаков. «Тебе сложно даже представить себе, что делают баварцы, — писал Кречман жене в середине декабря. — Они идут по дороге группами по три-шесть человек, оставив свои части; некоторые из них бросили оружие; покрыв себя всеми возможными и невозможными одеждами и грабя, они идут домой. У Танна из 30 тысяч человек остались 5 тысяч. Офицеры уезжают домой под предлогом «внутренних болезней». Великий герцог телеграфировал: баварцы — ненужный балласт, от которого больше вреда, чем пользы»[1102]. Это суждение, возможно, было слишком жестким, однако низкая боеспособность корпуса фон дер Танна была очевидной. Прусский кронпринц в своем дневнике отмечал в начале декабря, что баварцев стало фактически невозможно использовать в первом эшелоне[1103]. На 11 декабря в пехотных батальонах корпуса осталось в общей сложности 1300 рядовых, служивших с самого начала войны, 700 солдат ландвера и около двух тысяч призывников военного времени[1104]. Большая часть баварцев находилась в госпиталях с ранами или болезнями. Особенно катастрофической была ситуация с офицерами.

Усталость от войны проявлялась, пусть и не так ярко, и в прусских частях; одним из ее симптомов стало обострение взаимной ревности. Так, представители всех корпусов, сражавшихся зимой на Луаре, жаловались на то, что товарищи присваивают себе их заслуги. «Это были уже не прежние, неудержимо рвущиеся вперед войска, — писал один из участников событий. — В обороне они были по-прежнему прекрасны, отличались упорством и выдержкой, но с наступлением часто возникали проблемы. Уже в боях ноября-декабря проявило себя стремление предоставлять артиллерии делать всю работу»[1105]. Темпы движения прусских дивизий существенно снизились.

В последних числах декабря части 2-й Луарской армии начали активно тревожить противника. К тому же усиливалась партизанская война. Еще в начале декабря Мольтке вынужден был напомнить всем командующим о необходимости соблюдения небольшими подразделениями мер предосторожности на случай внезапного нападения[1106]. «Крестьяне все чаще стреляют в нас из деревень, — писал генерал Войтс-Рец жене, — приходится применять репрессивные меры, в результате война вырождается и приводит к кровавой расовой ненависти, которая не погаснет еще многие годы»[1107].Тот факт, что происходящее надолго сделает невозможной нормализацию отношений между двумя народами, к тому моменту осознали уже многие.

Шанзи разрабатывал планы концентрического наступления всех французских сил в направлении Парижа. 30 декабря он направил Гамбетте донесение, в котором говорил: «Наш лучший шанс на успех — комбинация наших действий, сотрудничество трех армий ради достижения единой цели едиными усилиями в одно и то же время»[1108]. В Бордо, однако, решили сделать ставку на наступление Восточной армии Бурбаки в Эльзас; армия Шанзи должна была наносить, по сути, вспомогательный удар в сторону Парижа.

К тому времени германская сторона уже была уверена в том, что армия Шанзи представляет собой серьезную опасность. Уже 25 декабря началась подготовка к концентрации сил 2-й армии, растянувшейся на пространстве от Орлеана на востоке до Вандома на западе[1109]. 1 января Мольтке приказал Фридриху Карлу наступать в направлении Ле Мана[1110]. Практически одновременно свое наступление начал и Шанзи.

6 января продвижение германских корпусов на запад началось. В нем приняли участие почти все силы 2-й армии, за исключением 25-й дивизии, оставленной в Орлеане. Немцы наступали тремя колоннами, образовавшими клин. В центре двигался III корпус; несмотря на труднопроходимые дороги — то покрытые льдом, то утопавшие в грязи в зависимости от капризов погоды, — он сравнительно быстро продвигался вперед. За ним шли основные силы IX корпуса. На левом фланге наступал Х корпус, а на правом — XIII корпус; оба они вынуждены были преодолевать достаточно серьезное сопротивление врага и поэтому отставали от центра приблизительно на расстояние дневного марша.

Неудивительно, что именно солдаты III корпуса первыми вышли к долине реки Юина к востоку от Ле Мана, где заняли позиции основные силы армии Шанзи. В общей сложности у французов насчитывалось около 150 тысяч человек (вдвое больше, чем у Фридриха Карла), однако боеспособность многих из них была сомнительной. Некоторые подразделения были сформированы из едва обученных новобранцев, другие отступили после неудачных боев с фланговыми корпусами 2-й армии. Пестрое и не всегда исправное вооружение усугубляло проблемы. В этой ситуации германское командование сочло, что главное — не дать противнику привести войска в порядок и закрепиться на сильной позиции. Альвенслебену предстояло тряхнуть стариной и повторить свой подвиг при Марс-ла-Туре, атаковав одним корпусом многократно превосходящие силы врага.

10 января сражение началось. С германской стороны в нем принял участие III корпус, которому удалось, несмотря на численное превосходство французов, добиться определенных успехов. В течение следующего дня на поле боя подошли части трех других корпусов, и армия Шанзи была практически повсеместно отброшена со своих позиций. 12 января немцам оставалось только завершить начатое; французы были опрокинуты, германские полки вошли в Ле Ман. «Все улицы забиты брошенными повозками разных типов, — писал майор Кречман. — Армия может неделями жить за счет этих запасов <…> На улицах масса брошенных ружей»[1111].

За свой успех в трехдневной битве немцы заплатили потерей трех с половиной тысяч солдат и офицеров, примерно половина из которых принадлежала к III корпусу. Общие потери французов убитыми и ранеными составили около семи тысяч человек. Это была бы сравнительно небольшая цифра, если бы к ней не добавились другие: около 20 тысяч солдат попали в плен, вдвое большее количество попросту разбежались по домам[1112]. Шанзи бросил в сражение плохо обученных бойцов, многие из которых получили никуда не годное вооружение, и последствия были вполне логичны. Остатки 2-й Луарской армии отступили в направлении Лаваля; на обозримую перспективу их можно было списать со счетов. Частям Фридриха Карла было приказано осуществлять стратегическую оборону на линии Шартр — Орлеан[1113].

Не лучше шли дела на севере. В первых числах января Федерб предпринял новое наступление, целью которого было снять немецкую осаду с французской крепости Перон. Здесь двум его корпусам противостояла одна-единственная 15-я дивизия. Сражение состоялось 3 января; немцы оказывали яростное сопротивление, однако их силы были уже на исходе, когда Федерб отдал приказ прервать бой и отступить. Как генерал объяснял впоследствии, он переоценил силу немцев и опасался подхода их подкреплений. В действительности его недавно сформированные подразделения были пока еще не готовы вести длительный упорный бой. Особенно неудачно действовал 23-й корпус: одна из его дивизий, попав под огонь немецкой артиллерии, в беспорядке отступила и до конца дня так и не возобновила атаку. Несмотря на более чем трехкратное превосходство в силах, французы не смогли добиться успеха. 9 января стратегически важная крепость Перон пала; любопытно, что немцы использовали для ее обстрела трофейные французские осадные пушки в связи с нехваткой собственных.

Несколько дней спустя Федерб получил приказ Фрейсине, требовавший совершить хотя бы диверсионную вылазку с целью отвлечь внимание и силы немцев от Парижа. Попытка выполнить подобный маневр привела к столкновению с 1-й армией в районе Сен-Кантена 18–19 января. Генерал фон Гебен, сменивший тем временем Мантойфеля на посту командующего 1-й армией, твердо решил наконец нанести противнику решающее поражение и сосредоточил для битвы основные силы своей группировки. Французы сражались храбро, но к вечеру второго дня их оборона была сломлена. Отступление осуществлялось хаотично, и только усталость немцев помешала организовать преследование и добить Северную армию. Федерб недосчитался 14 тысяч солдат и офицеров; почти три четверти из них сдались в плен или попросту разбежались. Северной армии было нанесено решающее поражение.

Тем временем во французской столице ухудшалась ситуация с запасами продовольствия, и необходимость что-то предпринять становилась все более отчаянной. «Все больше признаков, что в Париже усиливается голод», — удовлетворенно отмечал в своем дневнике Блументаль[1114]. В немецком лагере росла уверенность в том, что с падением столицы война закончится[1115].

9 января в Париже была получена информация о том, что большая армия наступает на востоке страны и должна перерезать коммуникации немцев. Это немедленно вызвало к жизни новые планы прорыва осадного кольца. 16 января Правительство национальной обороны назначило атаку в западном направлении на 18–19 января. Военные были настроены скептически; некоторые из них считали предстоящую операцию всего лишь необходимым кровопусканием, которое позволило бы снизить накал политических страстей в столице.

На рассвете 19 января 90-тысячная французская группировка, сконцентрированная в районе форта Мон-Валерьен к западу от столицы, перешла в наступление. Она примерно наполовину состояла из бойцов национальной гвардии — самого неспокойного в политическом отношении элемента. Им предстояло атаковать едва ли не самые мощные позиции немцев — ту самую оборонительную линию Зандрарта, которая в германской главной квартире считалась шедевром инженерного искусства. Расчеты французов основывались на численном превосходстве и на поддержке тяжелой артиллерии форта Мон-Валерьен.

Как это обычно бывало, все с самого начала пошло не по плану — скоординированная атака не удалась. Французам удалось выбить немцев с передовых позиций, однако на главной линии обороны они были остановлены. Когда к полудню сражение переросло в позиционный огневой бой, в котором немецкая артиллерия не имела себе равных, дисциплина национальных гвардейцев начала стремительно падать. С наступлением ночи был дан сигнал к отступлению, которое лишь благодаря невероятным усилиям офицеров не переросло в беспорядочное бегство. Тем не менее, большое количество вооружения и имущества было брошено при отходе.

Провал последнего парижского наступления ясно показал, что надежды на успешный прорыв не существует. Трошю на заседании правительства заявил о том, что капитуляция неизбежна. Фавр пытался спорить с ним. Однако и он вынужден был изменить свое мнение, получив информацию об очередном поражении на юге. 22 января в Париже началось восстание местных радикалов, и правительству в очередной раз удалось его подавить, обеспечив себе тем самым спокойный тыл для ведения переговоров о капитуляции. 23 января Фавр прибыл в Версаль. Формально его задачей было узнать немецкие условия, однако все заинтересованные лица понимали, что это — начало конца.

Уже на следующий день Бисмарк и Фавр достигли принципиального соглашения о трехнедельном перемирии, в течение которого французы смогли бы выбрать новый парламент. В последнем немцы были кровно заинтересованы, поскольку только свободно избранный представительный орган мог санкционировать со стороны Франции легитимный мир. Сложнее обстояли дела с военными переговорами, которые начались 26 января. Французы вообще с трудом нашли подходящего представителя для их ведения. Тем не менее, в конечном счете 28 января перемирие было подписано. Оно распространялось на всю территорию Франции, исключая три департамента у швейцарской границы.

Нельзя сказать, что подписание перемирия стало для французов преждевременным решением. Продовольствие в городе подходило к концу, а за пределами Парижа их армии терпели одно поражение за другим. Даже движение франтирёров пошло на спад; желающих воевать против немцев становилось все меньше. Как уже говорилось выше, 22 января французским партизанам удалось взорвать стратегически важный железнодорожный мост через Мозель в районе Туля; на его восстановление потребовалось несколько дней. Это был серьезный успех, но успех последний. К тому же капитуляция 1 января крепости Мезьер наконец-то открыла немцам вторую железнодорожную линию на Париж.

Фактически к середине января единственной силой, на которую французы еще могли надеяться, являлась Восточная армия Бурбаки. Ее основу образовывали 15-й, 18-й и 20-й корпуса, отступившие на юго-восток после декабрьского поражения под Орлеаном. К середине декабря они были сконцентрированы в районе Буржа. Опытный военачальник, Бурбаки стремился в первую очередь обеспечить боеспособность подчиненных ему войск, поэтому не спешил с переходом в наступление. Однако Гамбетта и Фрейсине разработали новый план, не уступавший предыдущим ни смелостью замысла, ни катастрофичностью конечного результата.

На востоке Франции, поблизости от швейцарской границы, во второй половине осени шла своя «малая война». Подчиненные генералу Вердеру подразделения XIV корпуса осаждали Бельфор и одновременно прикрывали с юга коммуникации немецких войск в Эльзасе. В конце ноября основная масса сил Вердера была сосредоточена в районе Дижона. К западу от них начал действовать VII корпус, однако силы немцев в обширном районе бассейна Соны по-прежнему были невелики. Это не являлось большой проблемой, пока им противостояли национальные гвардейцы и добровольцы Гарибальди. Однако возможность выдержать натиск более серьезного противника была под вопросом.

Со второй половины декабря противостоящие Вердеру силы начали стремительно увеличиваться. 18 декабря немцы выиграли сражение при Нюи, однако вскоре удержание Дижона оказалось под вопросом. Большой проблемой оставалась находившаяся в тылу крепость Лангр с ее сильным гарнизоном, представлявшим собой постоянную угрозу германским коммуникациям. 21 декабря Вердер отправил в Версаль просьбу о подкреплениях; неделю спустя он вынужден был эвакуировать Дижон. Главное командование, однако, оценивало ситуацию на востоке Франции оптимистично, считая, что силы противника здесь невелики. Мольтке предполагал, что группировка Бурбаки будет наступать на Париж вместе с армией Шанзи. В данном случае он серьезно ошибался.

Французский план заключался в том, чтобы перебросить Восточную армию в долину Соны, присоединив к ней вновь сформированный 24-й корпус и еще несколько более мелких подразделений. Благодаря этому в распоряжении Бурбаки должно было оказаться 110 тысяч солдат — сила, намного превосходившая все, что имелось у Вердера. Этот ударный кулак должен был двинуться на север, снять осаду Бельфора, а затем выйти на главные немецкие коммуникации, тем самым создав германской армии огромные трудности. 19 декабря приказ о начале операции был отдан. Сам по себе план был хорош; проблема заключалась, как и везде, в ограниченных возможностях наспех сколоченных французских корпусов и дивизий. Однако об этом в Бордо старались не задумываться.

Не задумывались там и о тщательном планировании железнодорожных перевозок. В результате переброска Восточной армии превратилась в настоящий кошмар. Сотрудничество между армейскими структурами и администрацией частных железнодорожных линий оставляло желать много лучшего. Повсеместно ощущалась нехватка вагонов, и сплошь и рядом между разными военными инстанциями вспыхивали конфликты за этот дефицитный ресурс. Движение осуществлялось с большими задержками, погрузка и выгрузка эшелонов сталкивалась со значительными трудностями. Достаточно типична история переброски 38-го линейного полка. Из Буржа полк был отправлен 22 декабря тремя эшелонами, отправившимися, соответственно, в 8, 10 и 12 часов. В Шалон-сюр-Сон, находившийся на расстоянии 250 километров, первый эшелон прибыл утром 23 декабря, третий — вечером 24 декабря. Второй по пути сошел с рельс[1116]. Часто солдатам приходилось сутками ждать погрузки рядом со станцией, а потом находиться в вагонах, не получая никакого продовольствия. Разумеется, это не способствовало укреплению и без того невысокого боевого духа. Дисциплина находилась на низком уровне, дезертирство приняло большие масштабы. В 42-м маршевом полку к началу переброски 19 декабря насчитывалось 2585 солдат, а десятью днями позже — всего 1925[1117].

Лишь к Новому году переброска была завершена, и Восточная армия была сконцентрирована в районе Безансона. Серьезной проблемой стала нехватка обозов; их приходилось создавать в кратчайшие сроки на месте из того, что имелось под рукой. Собранные в результате повозки не отличались надежностью и грузоподъемностью, а их возничие нередко предпочитали дезертировать. Тем не менее, в первых числах января четыре корпуса Восточной армии все-таки начали наступление. Бурбаки планировал встретить противника 6 января в районе Везуля и дать ему решающее сражение.

К этому моменту Вердер уже получил достаточно информации для того, чтобы понять, что французы затевают масштабную операцию на его участке. В Версале, однако, намерения Бурбаки казались неясными: считалось вполне возможным, что он двинется в направлении Орлеана или Парижа. Операцию против Эльзаса считали маловероятной, поскольку она оценивалась как откровенно безнадежное мероприятие[1118]. Собственно, и у самого французского командующего были определенные колебания: двинуться ему на северо-запад, в направлении Парижа, на север, в Лотарингию, или на северо-восток — к осажденному немцами Бельфору[1119]. Как писал Д. Шоуолтер, итоговое решение было продиктовано «скорее эмоциями, чем стратегией»[1120].

Поэтому Мольтке до поры до времени откладывал сосредоточение сил, хотя и перебросил Вердеру небольшие подкрепления из Лотарингии. Только 5 января шеф Большого генерального штаба убедился в том, что Бурбаки собирается наступать на север. После этого был отдан приказ об отправке на восточный театр военных действий II корпуса. Вместе с VII корпусом он должен был образовать Южную армию под командованием Мантойфеля[1121]. По некоторым данным, на эту должность претендовал Роон, однако ему было не слишком вежливо указано на то, что его место — вообще в Берлине, а не на театре военных действий[1122]. От командира XIV корпуса Мольтке потребовал ни при каких условиях не пропускать французов к Бельфору.

Тем временем армия Бурбаки медленно ползла по обледеневшим дорогам. С наступлением нового года на восточном театре военных действий наступили сильные холода, сопровождавшиеся снегопадами. Франзецки назвал январскую кампанию «настоящим русским походом»[1123]. Низкий темп не позволил французам отсечь XIV корпус от Бельфора. Вердер смог прямо перед фронтом противника совершить марш в восточном направлении и сосредоточить свои войска к юго-западу от осажденной крепости.

Медлительность Бурбаки можно легко объяснить, учитывая состояние его армии. Система снабжения французов, как это уже бывало не раз, с самого начала находилась в состоянии коллапса. Один из очевидцев описал все тяготы перехода Восточной армии от Безансона к Бельфору: «Столпотворение таково, что мы продвигаемся со скоростью километр в час <…> путь ужасно скользкий. Артиллерия не может продвинуться. Каждую сотню шагов падает, с тем чтобы больше не подняться, чья-нибудь лошадь. <…> Я никогда не видел такой давки. Три ряда повозок, один из которых тянется от самого Безансона и один ряд пехотинцев, бредущих по обочине дороги или по полям»[1124]. В полках отчаянно не хватало профессиональных офицеров. Сам командующий достаточно пессимистично оценивал свои шансы на успех.

Тем не менее, итоги первого сражения выглядели многообещающими: 9 января у Вильрсекселя 20-й корпус настиг арьергард сил Вердера, отходивших в направлении Бельфора. Немцы смогли отразить все атаки французов и отступить в полном порядке под покровом ночи; однако поле боя осталось за солдатами Бурбаки. Вердер, со своей стороны, мог праздновать стратегический успех — французам не удалось отрезать его от Бельфора.

Бурбаки не организовал быстрое преследование противника; его дивизии продвигались вперед крайне медленно, а главной целью командующего было отразить возможную атаку немцев. 11 января он приказал возобновить наступление в направлении Бельфора 13 января; в качестве причины остановки были названы проблемы со снабжением.

В результате Вердер выиграл время, необходимое для подготовки сильной позиции вдоль реки Лизен. Немецкий командующий только сейчас стал сознавать, насколько велико численное превосходство противника; 14 января Вердер отправил в Версаль телеграмму с просьбой разрешить ему снять осаду Бельфора. Ответ Мольтке был прост и лаконичен. «Ваше величество должны отдать генералу Вердеру приказ оставаться на своей позиции и бить врага там, где он появится», — заявил шеф Большого генерального штаба королю[1125]. Соответствующий приказ был незамедлительно отправлен[1126]. Однако к тому моменту битва уже началась.

В окрестностях Бельфора стояли нетипичные для этих широт холода; столбик термометра опускался временами до минус восемнадцати градусов. Французы продвигались по обледеневшим и заснеженным лесным дорогам, не имея возможности даже ночью укрыться от мороза. Идея Бурбаки была проста: он собирался атаковать позицию немцев всеми четырьмя корпусами, при этом охватить своим левым флангом правый фланг Вердера и в результате нанести ему поражение. Однако реализация оставляла желать лучшего. Координация действий корпусов была на низком уровне, приказы выполнялись с большой задержкой. 14 января Восточная армия завершила свое развертывание для наступления на Бельфор. 15 и 16 января французы атаковали немецкие позиции на линии Монбельяр — Эрикур. Им удалось добиться некоторых успехов и потеснить своего противника; в какой-то момент казалось, что корпусам Бурбаки удастся одержать победу.

Вердер был вынужден бросить в бой все резервы. Однако с французской стороны «единого, системного, решительного наступления так и не произошло»[1127]. На третий день Бурбаки признал свою неудачу. Молодому офицеру, который убеждал его отдать приказ о ночной атаке, командующий ответил: «Я на двадцать лет старше, чем нужно, чтобы сделать это. Генералы должны быть Вашего возраста»[1128]. Его армия не была разбита, но в значительной степени утратила боеспособность. Некоторые подразделения уже двое суток не получали никакого продовольствия, солдаты питались мясом убитых лошадей. Среди бойцов участились случаи дезертирства, нанесения себе увечий и симуляции болезней. С 11 по 17 января в тыл было отправлено около 15 тысяч человек, сказавшихся ранеными и больными; при этом, по французским подсчетам, лишь около четверти из них действительно были небоеспособны[1129].

Судя по всему, у Бурбаки к этому моменту произошел нервный кризис. Это неудивительно, учитывая, что ему на протяжении нескольких месяцев пришлось терпеть одно поражение за другим. Находясь под постоянным давлением со стороны республиканских министров, не скрывавших своего недоверия к бывшему командиру императорской гвардии, и наблюдая плачевное состояние своей армии, он, похоже, в значительной степени утратил как волю к сопротивлению, так и веру в возможность успеха. По крайней мере, своими медлительными, противоречивыми и нерешительными действиями во второй половине января он очень напоминал Базена.

Впрочем, даже если бы Бурбаки последовал совету своего подчиненного, из этого вряд ли бы что-то вышло. Французские солдаты достигли предела своих возможностей. Недавно сформированный 24-й корпус находился в стадии разложения, состояние остальных было лишь немногим лучше. В этой ситуации немалым достижением было то, что Восточной армии удалось отойти организованно и без серьезных помех со стороны противника. Впрочем, Вердер, несмотря на имевшиеся у него приказы об энергичном преследовании врага, предпочитал действовать осторожно, понимая, что внушительное численное превосходство французов никуда не делось.

Сам французский командующий считал, что совершает тактический отход к Безансону, чтобы перегруппироваться и продолжить наступление. Однако на следующий день до него дошла информация о появлении немцев на дальнем левом фланге. Правда, силы противника он оценивал некорректно, считая, что под командованием Вердера находится около 90 тысяч человек, а у Мантойфеля — не более сорока. Переоценивая вдвое первую группировку и в аналогичном размере недооценивая вторую, Бурбаки своевременно не распознал угрозу окружения. К своему глубокому разочарованию, в Безансоне французский командующий обнаружил запас продовольствия на пять дней и несколько батальонов необученных солдат, вооруженных винтовками системы Энфилд, к которым не имелось боеприпасов.

Тем временем Мантойфель сосредоточил силы Южной армии и начал наступление из района Лангра в тыл Бурбаки, двигаясь к швейцарской границе. 21 января небольшой отряд немцев атаковал Дижон; атака была успешно отражена отрядами под командованием Гарибальди. В качестве трофея французы взяли на поле боя немецкое знамя — первое и единственное за всю войну. Трофей был с надлежащей помпой отправлен в Бордо. Ни Гамбетта, ни Гарибальди не знали, сколь высокую цену им пришлось заплатить за этот кусок материи. Отвлекающий удар немцев сковал в районе Дижона 50-тысячную группировку, которой теперь оставалась роль пассивной свидетельницы очередной трагедии французской армии.

В тот день, когда Гарибальди отражал атаки немцев под Дижоном, передовые части Мантойфеля добрались до реки Ду юго-западнее Безансона, заняв стратегически важный город Доль. Капкан вокруг Восточной армии стремительно захлопывался. Состояние французских солдат оставляло желать много лучшего; измотанные маршами и сражениями, лишенные нормального питания и возможности переночевать в тепле, они иногда начинали отступать при одном появлении немцев. «Я ужасно устал. Мои ноги, наполовину отмороженные, пылают и причиняют мне страдания всякий раз, когда я снова пускаюсь в путь. <…> Стопы моих ног покраснели и почернели, словно их избили палкой», — записал один из рядовых участников[1130]. Впрочем, пока еще не все было потеряно: ведущие от Безансона на юг вдоль швейцарской границы дороги можно было бы прикрыть сравнительно небольшими силами — горная местность позволяла блокировать наступление немцев, перекрыв всего лишь несколько перевалов.

Однако Бурбаки в Безансоне все еще колебался. В сложившейся ситуации у него было два варианта: быстро отступать на юг, спасая все, что еще можно было спасти, или прорываться через боевые порядки Мантойфеля на запад. Именно на втором варианте настаивали Гамбетта и Фрейсине. Теоретически шансы на успех имелись; не зная, как будут действовать французы, Мантойфель вынужден был серьезно растянуть свои два корпуса, чтобы прикрыть все возможные направления прорыва. Однако для успеха этой операции необходимо было одно условие: боеспособное состояние французских войск. Именно оно оказалось невыполнимым.

26 января Бурбаки принял решение отступать вдоль швейцарской границы. Но было уже поздно: утром того же дня авангарды Мантойфеля заняли Сален, перекрыв одну из двух дорог, которые вели из Безансона на юг. Оставался путь через Понтарлье. Фрейсине все еще требовал от командующего Восточной армией пойти на прорыв, одновременно безуспешно пытаясь заставить Гарибальди двинуть все свои силы ему навстречу. Убежденный в неизбежности катастрофы, Бурбаки вечером того же дня пустил себе пулю в голову.

Попытка самоубийства оказалась неудачной, хотя и спасла генерала от необходимости руководить агонией своей армии. 29 января немцы перерезали последний путь на юг в районе Понтарлье. Как уже говорилось выше, днем раньше в Версале было заключено перемирие; однако германская сторона, не желая в последний момент остаться без триумфа, добилась исключения из него трех восточных департаментов, где и происходили боевые действия. 31 января генерал Клиншан, взявший на себя командование Восточной армией, заключил со швейцарскими властями соглашение об интернировании. И на следующий день неорганизованные толпы французских солдат, утратившие всякое сходство с дисциплинированной армией, начали пересекать границу. Лишь немногим отчаянным удалось уйти на юг по заснеженным горным дорогам вдоль самой границы. Немцев этот результат вполне устраивал — заниматься транспортировкой, снабжением и размещением еще сотни тысяч пленных им совершенно не хотелось[1131].

В Швейцарии оказалось интернировано около 90 тысяч человек; еще 15 тысяч попали в плен к немцам, и лишь около 6 тысяч смогли выйти на юг. Последняя армия, которой еще располагала Франция, была уничтожена. Война завершилась.

Вторая фаза франко-германской войны достаточно серьезно отличалась от первой. Ее исход был в значительной степени предопределен с самого начала. Беспристрастному наблюдателю было ясно, что ситуация значительно отличается от того 1792 г., воспоминания о котором вдохновляли французских лидеров. Тогда «вооруженному народу» противостояли маленькие армии эпохи кабинетных войн и политики, вовсе не горевшие желанием вести масштабную войну. Теперь французам противостояла массовая и в то же время профессиональная армия, опиравшаяся на вполне надежный тыл и ресурсы большой страны.

В действиях нового французского руководства трудно усмотреть какие бы то ни было серьезные ошибки (если не считать ошибкой отказ от скорейшего заключения мира на германских условиях). Более того, Гамбетта и Фрейсине совершили почти невозможное, запустив механизм перманентной мобилизации и создавая все новые и новые армии. Немцы восхищались их энергией. «Усилия французов, — писал Блументаль, — великолепны. Их диктатор Гамбетта заслуживает всего возможного уважения»[1132]. Можно критиковать республиканских лидеров за то, что они бросали в бой необученных солдат и требовали от генералов невозможного. Однако, пока Париж держался, у них не было иного выхода; бросить столицу на произвол судьбы они не могли. Парадоксальным образом Париж не только сковывал половину германской полевой армии, но и делал более чем предсказуемыми действия ее противника, позволяя немцам громить французские армии поодиночке.

Впрочем, затягивание войны было не в интересах немцев, поскольку грозило весьма весомыми внешне- и внутриполитическими осложнениями. Это вызывало серьезные разногласия по поводу военной стратегии. Бисмарк впоследствии заявлял, что после Седана следовало бы остановить наступление и ограничиться жесткой обороной оккупированной территории[1133] — решение, абсурдное с военной точки зрения. Мольтке выступал за максимально активные действия, требуя наносить смелые контрудары в глубину французской территории и громить новые республиканские армии, пока нет возможности возобновить полномасштабное наступление на юг. Конфликты внутри германского военного руководства, а также между военным и политическим руководством не слишком сильно облегчали положение французов. Не шли им на пользу и ошибки германских генералов.

Проблема французов была в качестве войск. Новобранцы могли храбро атаковать, но от них невозможно было требовать длительных усилий. Большие тяжелые марши (особенно при отступлении), продолжительное (особенно многодневное) сражение приводили к тому, что боевой дух и дисциплина падали и подразделения быстро утрачивали боеспособность. Попытки компенсировать качество количеством не удались. У французов не хватало артиллерии и особенно кавалерии, существовал острый дефицит военных специалистов, существовали серьезные проблемы в организации тыла и передвижений войск. Как написал впоследствии один из немецких офицеров — участников войны, «мы победили французов в большей степени нашими маршами, чем нашим оружием»[1134]. Симптоматично, что за месяц боев с императорской армией немецкие потери составили 78 тысяч человек, а за пять месяцев войны с армиями республики — только 51 тысячу[1135].

Пик французских военных усилий был достигнут в течение двух последних месяцев 1870 г. Именно тогда французам удалось одержать свою единственную значимую победу в этой войне. Массовый призыв, начавшийся еще до падения империи, как раз принес свои плоды, и на немцев практически со всех сторон обрушивались удары внушительных по своим размерам армий. Однако падение Меца помогло преодолеть начавшийся кризис; зимой германские армии перешли в контрнаступление на всех фронтах. Ресурсы Франции оказались в значительной степени истощены; к концу января у страны практически не осталось боеспособных войск.

Этот результат не был предопределен в точности; однако сложно представить себе, какие действия французского руководства могли бы серьезно повлиять на исход войны. Фактически французы воевали до тех пор, пока не оказались готовы признать поражение. То, что на это потребовалось почти полгода, было серьезным предзнаменованием на будущее.