Железо и кровь. Франко-германская война

Глава 4 Две шпаги

«Признайся, парень: вами командовали переодетые французские офицеры! Самостоятельно вы не смогли бы добиться такого успеха!» — кричал австрийский офицер на одного из немногочисленных пленных пруссаков после поражения при Садовой. Эта фраза показалась наследнику прусского престола Фридриху Вильгельму настолько примечательной, что он поспешил зафиксировать ее в своем дневнике. «О большем комплименте мы и мечтать не могли», — добавил он уже от себя[147].

Нашим современникам прусская армия часто представляется совершенной, не знавшей себе равных военной машиной. Однако подобную репутацию она заработала себе только по итогам Войн за объединение. В 1860-е гг., как и в предшествующие десятилетия, лучшей армией Европы считалась французская. Над ней все еще сиял ореол Наполеоновских войн — четырем великим державам Европы пришлось тогда объединить свои силы, чтобы одолеть ее. В дальнейшем она почти не знала поражений: в 1850-е гг. были выиграны войны против России, Австрии и Китая, а продолжавшаяся с 1830 г. колониальная война в Алжире, хотя и растянулась на несколько десятилетий, клонилась к победному окончанию. Помимо всего прочего, Алжир стал прекрасной «кузницей кадров» для французского офицерского корпуса. Единственным темным пятнышком оказалась Мексиканская экспедиция 1860-х гг. — но там изначально действовал лишь ограниченный контингент, а вывод войск имел под собой скорее политические, нежели военные основания. «Вспомним отзывы тогдашних военных журналов о французской армии — как тогда все ей поклонялись, — писал несколько лет спустя российский офицер. — Все, что было сделано и принято в войсках Франции, считалось разумным и достойным полного подражания»[148].

Высокий профессионализм французской армии обеспечивался не в последнюю очередь способом ее комплектования. Каждый год на основе жребия из очередного контингента выбиралось необходимое число рекрутов, которые затем должны были прослужить под знаменами семь лет. Многие из них потом добровольно оставались в армии. Теоретически в жеребьевке участвовали все, но представители обеспеченных слоев населения могли откупиться от военной службы, наняв вместо себя «заместителя». Такая система позволяла, помимо всего прочего, обеспечить изоляцию армии от общества и превратить ее в надежную опору режима — задача, весьма актуальная для европейских монархов середины XIX в.

Офицерский корпус комплектовался двумя путями — из воспитанников офицерских школ и из унтер-офицеров; между двумя этими категориями существовали серьезные трения. При этом соотношение между двумя категориями делало французскую армию одной из самых «демократических»: к 1869 г. 61 % офицеров происходил из унтер-офицерской среды[149]. Служба в армии не считалась особенно почетной, и материальное положение младших офицеров вызывало постоянные жалобы. Зато во французской армии рядовой солдат действительно носил в ранце маршальский жезл — об этом красноречиво говорит история Франсуа Базена. Начав военную службу в 20-летнем возрасте в 1831 г., он сражался в Алжире, Крыму, Сардинии и Мексике и в 1864 г. стал маршалом Франции.

История Базена имела и свою обратную сторону: одним из самых высокопоставленных военачальников стал человек, по своему образованию и кругозору слабо подходивший на эту должность. Впрочем, Базен оставался во многом исключением из правил: французский генералитет, как и везде в Европе, составляли представители знати или обеспеченных слоев общества. Их продвижение по служебной лестнице чаще определяло происхождение и статус, чем личные способности. Уровень подготовки офицерских кадров вообще был ахиллесовой пятой французской армии: три четверти выходцев из низов имели лишь начальное образование, а ротами и батальонами командовали уже пожилые люди, проделавшие долгий путь от рядового до офицера[150].

Более 80 % французских генералов были выпускниками военных училищ (в том числе знаменитого училища Сен-Сир), но уровень полученного там образования, что с тревогой отмечали даже министерские комиссии, оставлял желать лучшего[151]. Программа Сен-Сира в то время основывалась больше на зазубривании регламентов и закалке характера, нежели на изучении стратегии. Сюда поступали представители обеспеченных слоев населения, в том числе французские аристократы; между ними и выходцами из солдат пролегала социальная пропасть.

Среди унтер-офицеров и рядовых, особенно старослужащих, были достаточно широко распространены пьянство и презрение к дисциплине. Мелкие нарушения устава считались добродетелью. Впрочем, как справедливо отмечает Д. Шоуолтер, считать это признаком низкого качества французских солдат нет никаких оснований; в конечном счете, такое же демонстративно пренебрежительное отношение к военной бюрократии и уставным условностям являлось визитной карточкой элитных спецподразделений в ХХ в[152].

В целом в середине XIX в. лица, ответственные за развитие вооруженных сил, предпочитали почивать на лаврах, не считая нужным что-то всерьез менять. Даже опыт Крымской кампании, во многих отношениях негативный, не повлек за собой масштабных реформ. В результате французская армия оказалась слабо подготовленной к начавшейся эпохе индустриальных войн. Организационные вопросы решались неудовлетворительно, и только быстрая победа над австрийцами позволила в 1859 г. скрыть от внимания общественности тот факт, что развертывание в Северной Италии являло собой печальную картину. Солдаты прибывали на театр военных действий без самого необходимого оснащения, система снабжения практически полностью отказала[153].

Наиболее проницательным представителям французского генералитета, как и самому императору, кампания 1859 г. продемонстрировала необходимость реформ. Но реорганизация неизбежно должна была оказаться сложной, дорогой и потому откладывалась. Парламент выступал против увеличения военных расходов. Фактически во Франции сложилась в этой сфере примерно та же ситуация, что и в Пруссии; однако на риск собственного «конституционного конфликта» император идти не хотел.

Подхлестнула процесс реформ лишь прусская победа над австрийцами в 1866 г., масштаб и скорость которой стали для французской военной и политической элиты настоящим шоком. Стало очевидно, что на восточной границе страны существует потенциальный противник, с которым необходимо считаться. Ключевым стал вопрос восполнения недостатка обученных резервов. Подсчеты французских военных показывали, что уже в 1866 г. одна Пруссия, без учета контингентов Северогерманского союза, могла выставить с учетом резервистов больше войск, чем сама Франция. Последняя в скоротечном конфликте реально могла рассчитывать лишь на 385 тыс. человек, а за вычетом контингентов, находившихся в то время в Мексике, Риме и Алжире, и вовсе на 250 тыс.[154]

По иронии судьбы, самый горячий поклонник прусской системы и, в частности, принципа всеобщей воинской повинности, находился на французском престоле. Наполеон III еще в бытность претендентом на власть в 1843 г. опубликовал в республиканской газете «Прогре дю Па-де-кале» серию статей, в которой обрушивался на существовавшую в стране систему официального откупа от военной службы и призывал обратить внимание на подготовку обученных резервов действующей армии. Обоснование было идеологическим: «Прусская организация — единственная, что подходит нашей демократической природе, нашим эгалитарным привычкам»[155]. Теперь же доводы стратегического порядка перевешивали все остальные.

Уже в августе 1866 г. генерал Кастельно по распоряжению Наполеона III подготовил проект введения обязательной военной службы. Однако против этого выступили сами генералы, включая военного министра маршала Рандона. Они не верили в военную ценность необстрелянных резервистов и предпочитали полагаться на небольшую, сплоченную и профессиональную армию. Министры указывали на финансовые издержки, опасались недовольства в стране и подрыва популярности режима. Внутриполитические и финансовые соображения оставляли лишь узкое пространство для возможных преобразований. В дальнейшем на каждом новом этапе обсуждения проект реформы все больше лишался своего прежнего революционного для французской военной системы значения[156].

С конца октября до начала декабря 1866 г. специально созванное императором совещание двух десятков военных и министров успело рассмотреть и отбросить шесть проектов военной реформы, включая императорский. К концу года работа комиссии фактически зашла в тупик. В декабре 1866 г. император опубликовал новый и менее радикальный проект, который, однако, ставил целью достичь численности французской армии в военное время в 1 млн 232 тыс. чел. Жеребьевка среди достигших призывного возраста должна была сохраниться: жребий отводил юношам призывного возраста либо службу на протяжении 6 лет, либо нахождение на этот же срок в резерве действующей армии и периодические военные сборы. По истечении 6 лет обе категории зачислялись в ряды мобильной гвардии — аналог прусского ландвера. Ее назначением должно было стать пополнение в случае войны гарнизонов крепостей и выполнение задач в тылу армии, включая поддержание общественного порядка.

Выход из тупика предложил маршал Адольф Ниэль, назначенный в январе 1867 г. военным министром. Надо отметить, что Ниэль не во всем поддерживал проекты императора и само его назначение было признанием готовности со стороны последнего на компромисс. Согласно проекту Ниэля, наряду с сохранением ядра профессиональной армии следовало воссоздать Национальную гвардию — всеобщее ополчение, впервые появившееся в эпоху Великой Французской революции. Она должна была состоять из двух половин: «мобильной» и «оседлой» (мы, как и большинство исследователей, будем называть их в дальнейшем для простоты мобильной и национальной гвардией соответственно). В ее состав входили все юноши призывного возраста ростом не менее 155 см, избежавшие военной службы. При помощи периодических учебных сборов они получали маломальскую боевую подготовку и в случае войны могли пополнить действующую армию. После обсуждения в Государственном совете проект Ниэля принял итоговые очертания: пять лет действительной службы и четыре года в резерве для вытянувших «плохие номера» и, соответственно, четыре года в резерве и пять лет в рядах мобильной гвардии для счастливчиков. Освобожденные от действительной службы и выкупившие себе замену также зачислялись в мобильную гвардию сроком на пять лет с ежегодными двухнедельными военными сборами[157].

Ниэлю, проявившему себя прекрасным оратором, пришлось терпеливо встретить целую лавину поправок депутатов Законодательного корпуса. И правые, и левые особенно критиковали идею превращения мобильной гвардии в «еще одну армию», говоря словами республиканца Эрнеста Пикара. Консерваторов отвращала сама идея слепо следовать примеру Пруссии, восприятие которой уже было окрашено большой долей предубеждения и неприязни. Умеренно настроенные либералы во главе с Адольфом Тьером критиковали закон как свидетельство попытки милитаризовать страну. Левые республиканцы же считали закон недостаточно демократичным, требовали всеобщей воинской повинности по примеру швейцарской милиции и сокращения срока службы[158]. Французских левых в массе своей нельзя было назвать чистой воды идеалистами и пацифистами. Они были безусловными противниками «кабинетных войн» и войн завоевательных, но всецело поддерживали мысль о том, что оборонительные войны справедливы. Пресса, в свою очередь, подвергла законопроект столь жесткой и далеко не всегда справедливой критике, что даже проправительственные депутаты боялись открыто высказаться в его поддержку[159].

В итоге новый военный закон был принят 15 января 1868 г. после 16 месяцев ожесточенных дебатов. Он изменился практически до неузнаваемости по сравнению с первоначальным замыслом императора, который по состоянию здоровья проявлял все меньше энергии в его защиту. Личный секретарь монарха, явственно выражая его мысли, горестно замечал по этому поводу в письме французскому военному атташе в Берлине: «В Пруссии, должно быть, получили ясное представление о силе нашего патриотического порыва»[160].

Теоретически новая система могла обеспечить Францию армией военного времени численностью более миллиона солдат. Но для этого нужно было время — закон должен был заработать в полную силу только к концу 1870-х гг. Пока же обученных резервов было слишком мало, а мобильная гвардия и вовсе по большей части существовала только на бумаге. Реализация нового военного закона была сопряжена с весьма болезненной процедурой записи в мобильную гвардию молодежи 1864–1866 гг. рождения, которая ранее уже прошла баллотировку и, вытащив «хороший номер», считала себя полностью свободной от военной службы. Подобная «запись в армию задним числом» прошла, к удивлению самих же властей, относительно спокойно. Число попросивших об освобождении от службы было значительно ниже планки в 10 %, с которой правительство было готово смириться. И все же новый военный закон дал удобный повод к активизации агитации политических противников Второй империи, что привело в марте 1868 г. к беспорядкам и арестам в двух десятках городов, включая Тулузу, Бордо, Ним и Марсель[161].

Хотя к лету полное спокойствие было восстановлено, подобный общественный отклик стал одной из причин, почему правительство сочло за благо не созывать и не отправлять на учения мобильную гвардию. Летом 1869 г. власти попытались созвать парижские батальоны мобильной гвардии для охраны общественного порядка в столице, но те сами оказались столь политизированы, что к этой практике больше не возвращались[162]. Мобильная гвардия, по меткой оценке одного исследователя, осталась «немногим больше, чем идеей»[163]. Свою лепту внесла и скоропостижная смерть Ниэля на операционном столе в 1869 г. Все попытки глубокой модернизации призывной системы, таким образом, провалились.

Преемник Ниэля, генерал Эдмон Лебёф, ставший весной 1870 г. маршалом, отличался меньшей энергией и большей долей неоправданного оптимизма. Прославился он, в первую очередь, своим уже упомянутым выше заявлением о том, что французская армия «архиготова». Лебёф сомневался в пользе мобильной гвардии и вполне сознательно замедлил реализацию закона 1868 г. Он также свернул деятельность созданной предшественником специальной железнодорожной комиссии из числа военных и гражданских лиц, призванной централизовать управление частными железнодорожными компаниями и военные перевозки с началом мобилизации[164].

Следует признать, что новому министру приходилось действовать в условиях сокращения военного бюджета. Лебёф в этой ситуации сосредоточился на менее резонансной реорганизации французского Генерального штаба и военного министерства, не имевшей немедленного благотворного эффекта. Он рассчитывал, что действующая армия будет насчитывать около 500 тысяч человек, из которых 300 тысяч смогут начать действовать в течение трех недель после начала кампании. В реальности эти надежды оказались иллюзорными.

Еще одной проблемой была организационная структура армии мирного времени. Территория Франции была разделена на семь командований (одно из них — Алжир), которые на бумаге обозначались как армейские корпуса, и 23 дивизии. Однако это были чисто административные единицы, которые ни в коей мере не соответствовали составу дивизий и корпусов в военное время. Главным мотивом их создания была забота об общественном порядке. Главы командований имели широкие полномочия и должны были регулярно информировать императора об общественных настроениях вверенных им регионов. Пост был очень престижным: ежегодное денежное содержание лишь немногим уступало министерскому[165].

Корпуса мирного времени сильно разнились по численности войск, им не были приданы на постоянной основе артиллерийские части. Генерал Трошю в своей нашумевшей анонимной книге «Французская армия в 1867 году» писал, что за исключением таких крупнейших городов, как Париж и Лион, а также Шалонского лагеря, где наличествующие войска скорее «соединены вместе, нежели организованы», солдаты и артиллерия были изолированы друг от друга и так распылены, что «это иногда приобретает характер величины бесконечной»[166]. Входившие в состав дивизий подразделения в лучшем случае собирались вместе один-два раза в году на маневрах. Единственным полноценным армейским корпусом можно было назвать только гвардию.

В случае военной кампании, таким образом, формирование армий было чистой воды импровизацией. Ни штабов, ни интендантских служб в мирное время у них не было. Единственным достоинством подобной системы была экономия средств: штаты мирного времени были существенно сокращены за счет вспомогательных служб. Трошю указывал также на дань «феодальной традиции»: времени, когда необходимость «иметь войска везде понемногу» отвечала задаче поддержания общественного порядка и экономического процветания гарнизонных городков [167]. Изъяны подобной устаревшей системы в современных условиях, когда все большую роль играла скорость мобилизации и развертывания, были вполне очевидны как императору, так и генералам. И Рандон, и Ниэль на посту военного министра готовили проекты создания постоянных дивизий и корпусов[168]. Подобная реорганизация приблизила бы французскую армию к прусской модели. Тем удивительнее, что эта реформа так и не была реализована.

Французская армия, впрочем, могла похвастаться своим вооружением. Сразу же после австро-прусской войны Наполеон III настоял на ее немедленном перевооружении новейшими скорострельными винтовками системы Шаспо. Это была первая винтовка во французской армии, заряжавшаяся с казенной, а не с дульной части, что позволяло пехотинцу перезаряжать свое оружие лежа. Французской военной промышленности предстояло в кратчайшие сроки освоить массовое производство этих винтовок, включая новое технологическое требование полной унификации и заменяемости деталей. Стандарты нового промышленного века были достигнуты лишь наполовину: детали с разных заводов подходили друг к другу плохо. Тем не менее, к лету 1870 г. силами нескольких крупных казенных военных заводов было произведено чуть более 1 млн Шаспо. Еще 350 тыс. винтовок более старых систем были переделаны в казнозарядные силами частных фирм[169]. Все вместе это с лихвой обеспечивало потребности армии в стрелковом оружии.

Винтовки Шаспо превосходили прусские игольчатые ружья системы Дрейзе и по скорострельности, и по эффективной дальности стрельбы (более чем в два раза). Так, прицельная дальность стрельбы винтовки Шаспо составляла 1200 метров, игольчатой винтовки — 600 метров[170]. Французская пехота получила в распоряжение действительно грозное и совершенное по меркам того времени оружие. Разумеется, оно не было лишено недостатков; к их числу относились сильная отдача (многие французские солдаты предпочитали в результате стрелять от бедра) и плохой прицел[171]. Вызывала вопросы и меткость французских солдат; впоследствии барон Зедделер, сопровождавшей в качестве российского военного наблюдателя прусскую армию, писал, что немцы «в отношении подготовки в стрелковом деле были выше французов <…> Масса французских войск стреляла плохо»[172].

В Пруссии сознавали свое отставание в области пехотного вооружения. Однако на масштабное перевооружение и пехоты, и артиллерии попросту не было средств. Поэтому преимущества французской винтовки старались преуменьшать. Альфред фон Вальдерзее, отправившийся в качестве военного атташе в Париж в начале 1870 г., получил от директора всеобщего военного департамента прусского военного министерства генерала Подбельского указание не беспокоить короля слишком благоприятными высказываниями о винтовке Шаспо: «Король после таких докладов устраивает нам трудные беседы, а мы все равно ничего не можем изменить <…> Кроме того, у Шаспо множество недостатков»[173].

В дальнейшем, уже в ходе войны, прусские командиры нередко вооружали трофейными французскими винтовками своих солдат. Нечто более или менее сопоставимое с винтовкой Шаспо имелось лишь у баварской армии в лице винтовки системы Вердера образца 1869 г. Благодаря своей скорострельности она получила прозвище «баварской молнии». Проблема заключалась лишь в том, что к началу войны «молниями» были вооружены лишь четыре егерских батальона; основным оружием баварской пехоты была винтовка Подевильса образца 1858 г., которую после австро-прусской войны спешно переделали из дульнозарядной в казнозарядную.

Еще одним французским «чудо-оружием» была митральеза. Издалека похожая на обычную пушку, эта система была, по сути, ранним прообразом пулемета. «Пучок» из двадцати пяти стволов малого калибра мог послать в сторону противника двести пуль в минуту. Митральезы были приняты на вооружение по личной инициативе Наполеона III — выпускника артиллерийского училища швейцарского Туна. Артиллерия того времени вела эффективный огонь против пехоты противника либо картечью на дистанции до 500 метров, либо шрапнельными снарядами c минимальной дистанцией поражения 1200 метров. Митральезы, по мысли императора французов, и были призваны заполнить образовавшуюся «слепую зону» на дистанциях 500–1400 метров. К лету 1870 г. французской промышленностью было изготовлено 190 штук. С началом боевых действий Рейнская армия располагала 28 батареями по 6 митральез каждая[174].

Достоинством митральез была относительная легкость перезаряжания, позволявшая вести огонь с убийственной скоростью. Однако не была решена проблема точности наведения и недостаточно широкого разброса пуль: всего 4–5 метров на малых дистанциях. Если на пути летящего «пучка» оказывался человек, его буквально разрывало на части, что производило неизгладимое впечатление на очевидцев. Однако эффективность огня против атаковавшей широким строем пехоты была невысока. Именно поэтому прусская армия, испытывавшая подобные конструкции, не стала принимать их на вооружение.

Митральезы были сразу же засекречены, что впоследствии не лучшим образом сказалось на их боевом применении. Из-за малого знакомства с ними в рядах самой французской армии оружие с огромным потенциалом применялось тактически неверно. Батареи митральез были приданы артиллерии и поначалу использовались для ведения контрбатарейного огня на максимальных дистанциях по артиллерии же противника. Прусская артиллерия в первых сражениях без особых сложностей будет подавлять рано обнаружившие себя и сами крайне уязвимые митральезы.

Вопреки устоявшемуся после войны мнению, используемые по назначению, то есть на средних дистанциях и против германской пехоты, митральезы оказались вполне эффективны. Они сыграли весьма заметную роль в целом ряде боев, например в отдельные эпизоды сражения при Гравелоте. Еще одним фактором было влияние новинки на моральный дух армии в начале войны. По свидетельству офицеров Рейнской армии, французские пехотинцы рядом с митральезами чувствовали себя в бою намного увереннее. Порой в бою было достаточно выдвинуть на помощь одну-единственную батарею митральез, чтобы удержать от паники целые подразделения[175].

Что же касается французской артиллерии, то здесь дела обстояли не лучшим образом: дульнозарядные бронзовые пушки значительно уступали по всем своим характеристикам казнозарядным стальным орудиям Круппа. Пожалуй, именно и только в этой сфере немецкое оружие наголову превосходило французское. Прусская полевая артиллерия была вооружена шестфунтовыми 90-миллиметровыми орудиями, конные батареи — четырехфунтовыми 80-миллиметровыми орудиями. Разрывные снаряды имели контактные взрыватели; шрапнельные боеприпасы к началу войны не вышли из стадии испытаний. Дальность стрельбы крупповских пушек приближалась к четырем километрам.

Французская полевая артиллерия была вооружена четырехфунтовыми пушками калибра 86,5 мм, в значительно меньшем количестве присутствовали 12-фунтовые 121-миллиметровые орудия. В отличие от прусских, французские снаряды были снабжены взрывателями дистанционного действия, срабатывавшими на дистанциях 1400–1600 или 2650–2950 метров. Имелись также шрапнельные боеприпасы. Дальность стрельбы французских четырехфунтовок составляла чуть более трех километров. Основная проблема, однако, заключалась в их более низкой точности. Преимущество крупповских орудий в этой сфере особенно ярко проявлялось на дистанциях от полутора до двух километров, на которых и разворачивалось большинство артиллерийских дуэлей в предстоявшей войне[176].

Отдельную заботу составляло плачевное состояние французского артиллерийского парка. По воспоминаниям генерала Тума, отвечавшего за материальную часть артиллерии, в январе 1867 г. военное министерство было не в состоянии оперативно обеспечить пушками даже один армейский корпус. Не лучшим образом обстояли дела и с крепостной артиллерией. Лафеты, пушки и снаряды самых разных калибров были хаотично разбросаны по стране, поскольку их перемещение обходилось слишком дорого. Современные нарезные пушки имелись только в Меце и Страсбурге. Военным министерством были предприняты попытки навести порядок в артиллерийском парке и ускорить его мобилизацию, однако к лету 1870 года, по оценке Тума, намеченное было реализовано лишь наполовину[177].

Серьезная проблема имелась также в области подготовки французских артиллеристов: их практически не учили взаимодействовать с другими родами войск, а также концентрировать огонь нескольких батарей на одном участке[178]. В дальнейшем именно способность пруссаков концентрировать на поле боя большие массы артиллерии и грамотно ими управлять станет одним из решающих факторов, определявших исход сражений. К 1870 г. насыщенность артиллерией в европейских армиях значительно выросла: в Пруссии она, например, составляла 3,5 орудия на тысячу солдат, в то время как в наполеоновской армии начала XIX в. аналогичный показатель равнялся 1,5[179]. Второй империей в июле-начале сентября было сформировано 206 батарей (1230 орудий), что давало примерную цифру в 4 орудия на 1000 солдат[180].

Слабым местом французской армии было состояние военно-медицинской службы. В течение 1850–1860-х гг. предпринимались попытки ее реформирования, создания новых центров подготовки военных медиков, расширения санитарной части. Это позволило существенно повысить квалификацию медицинского персонала, но, несмотря на все усилия, численность его было недостаточна. С 1852 по 1870 г. число врачей выросло с 1067 лишь до 1147, и многие вакансии оставались не заполнены. Сбор раненых на поле боя, как правило, осуществлялся людьми без малейшей квалификации: военными музыкантами и солдатами обоза. Санитарных повозок катастрофически не хватало, так что раненых вывозили обычно безо всякой заботы о гигиене и комфорте, на реквизированных крестьянских телегах и мулах[181].

Прусская армия, прошедшая через процесс реформирования в начале 1860-х годов, серьезно отличалась от французской. Всеобщая воинская повинность здесь изначально была реализована в более полной мере, а срок службы под ружьем составлял всего три года. После этого вчерашний солдат четыре года находился в резерве, а затем на пять лет зачислялся в ландвер, который превратился фактически в дополнительный резервный контингент. В ландвере числились и те, кто не попал в состав призывного контингента и не проходил военное обучение.

У обеспеченных слоев населения, как и во Франции, имелся способ «откупиться» от солдатской лямки, однако весьма оригинальным способом. Образованный молодой человек мог добровольно поступить в армию сроком на один год, полностью оплатить свое содержание и по истечении этого срока получить чин офицера ландвера, фактически выйдя в запас. Поскольку вооруженные силы пользовались большим престижем в прусском обществе, представители элиты и средних слоев охотно шли этим путем. Военная карьера была также выбором многих дворян. Прусский офицерский корпус сохранял социальную однородность, лица без приставки «фон» перед фамилией оставались в меньшинстве и редко добирались до высоких чинов.

Путь «от солдата до маршала» был и вовсе невообразим; для выходца из нижних чинов стать даже младшим офицером являлось несбыточной мечтой. Остававшиеся служить сверх срока обычно становились унтер-офицерами; в результате квалифицированный и профессиональный унтер-офицерский корпус был одним из козырей прусской армии.

Жесткая субординация была основой отношений между солдатами и офицерами в прусской армии. О французской «вольнице» немецкие рядовые могли только мечтать. Солдат был обязан подчиняться любому приказу офицера; за нарушением этого правила автоматически следовало строгое наказание. Как писал М. И. Драгомиров, «в отношениях с солдатом офицер резок, даже груб; случалось замечать иногда и ручную расправу, хотя весьма редко»[182]. Действительно, рукоприкладство постепенно уходило в прошлое. Однако в целом, как пишет Ф. Кюлих, «в обращении офицеров с солдатами все еще жива была пренебрежительная и совершенно унизительная манера родом из XVIII века»[183]. От солдат по-прежнему требовалось подчиняться, а не думать.

Здесь мы подходим к одному достаточно сложному вопросу. В качестве одной из причин побед прусского оружия многие авторы впоследствии называли поголовную грамотность солдат. Подразумевалось, что более образованный и развитый рядовой более умело и инициативно действовал в бою. «Обязательная народная школа придает также особый характер общей обязательной воинской повинности всей Германии, предоставляя ей возможность выставить в случае войны не орды гуннов и вандалов, у которых в сущности также существовала общая обязательная военная повинность, — а стройную армию, отлично организованную, в которой каждый сознательно и с пониманием дела исполняет возложенные на него обязанности» — писал М. Н. Анненков, лично присутствовавший в 1870 г. на театре военных действий[184].

Однако уже в то время данный тезис ставился под сомнение. М. Зиновьев, побывавший в Германии в начале 1870-х гг., писал: «Многие прусские рекруты, умеющие механически разбирать написанное и с трудом нарисовать несколько букв, а потому статистически отнесенные в разряд грамотных, не могут быть признаны таковыми»[185]. По его словам, «прусские офицеры далеко не считают своих рекрутов образованными» — истоки немецких побед следовало искать отнюдь не в благотворном влиянии народного образования[186]. Современные исследования подтверждают этот тезис. Действительно, в прусской армии грамотность солдат формально была практически поголовной; вопрос, однако, заключался в том, кого считать грамотным. Значительная часть рядовых могла, конечно, написать свое имя, но испытывала серьезные трудности с тем, чтобы черкнуть несколько строк родным на почтовой карточке. Вопрос о том, насколько инициативными были в бою прусские солдаты, еще будет затронут ниже.

Безусловно сильной стороной прусской армии являлся ее офицерский корпус. Как уже говорилось выше, он был достаточно однородным в социальном отношении — большинство составляли дворяне, и именно они формировали менталитет военной элиты. Важными составными частями этого менталитета были безусловное чувство долга, наступательный дух и самостоятельность. Чтобы стать офицером, необходимо было сдать специальный экзамен и пройти через процедуру выборов офицерами той части, где планировалось начать службу. Продвижение по службе осуществлялось достаточно равномерно. Уровень подготовки офицеров, высокий профессионализм и степень их самостоятельности неизменно вызывали восхищение у иностранных наблюдателей. Барон Зедделер писал: «Присутствуя при многих делах, рекогносцировках и объездах, мне неоднократно приходилось выслушивать различного рода донесения, и я всегда удивлялся, с какой ясностью, отчетливостью и умением оценивать свойство местности и взаимное положение сторон передавались донесения даже самыми молодыми офицерами»[187]. Прусские офицеры не боялись проявлять инициативу, тем более что на них возлагалась полная ответственность за подготовку и действия их подразделений. Легендарной стала фраза, сказанная одному из офицеров его вышестоящим начальником: «Король сделал Вас офицером, и Вы обязаны знать, когда не следует повиноваться приказам»[188].

В отличие от Франции, где в мирное время, по сути, не существовало на постоянной основе ни дивизий, ни корпусов, а в одном полку могли служить солдаты из разных концов страны, в Пруссии система комплектования носила территориальный характер. Территория государства была разделена на несколько корпусных округов (до 1866 г. их насчитывалось восемь); каждый корпус получал призывников из «своего» округа, что упрощало и ускоряло процесс мобилизации. Кроме того, поскольку в рамках одного подразделения служили земляки, это позволяло эффективно задействовать локальный патриотизм на поле боя. Только Гвардейский корпус комплектовался новобранцами со всей страны.

Армейский корпус имел ярко выраженную «бинарную» структуру. Его основными подразделениями были две пехотные дивизии по две бригады в каждой. В бригаде, в свою очередь, насчитывалось два пехотных полка. Все эти подразделения были благодаря территориальной системе комплектования жестко привязаны к конкретному корпусу. Впоследствии в германской армии откажутся от этой системы, перейдя к более гибкой структуре, в рамках которой в состав корпуса могло входить разное число дивизий в зависимости от стоящих перед ним задач. Причем сделано это будет во многом именно по опыту Франко-германской войны. Однако жесткая структура имела и свои преимущества — внутри корпуса возникала «спайка» подразделений.

В 1850–1860-е гг. была проделана большая работа по организации тыловых служб. До середины XIX в. соответствующие структуры в прусской армии мирного времени практически отсутствовали. Однако уже в 1856 г. в составе армейских корпусов были сформированы тыловые батальоны, включавшие в себя, помимо транспортных колонн, полевую пекарню и лазареты. В 1860 г. тыловые службы стали самостоятельным родом войск с собственным генеральным инспектором. Преобразования продолжались и в дальнейшем, делая систему еще более эффективной. Были сформированы пять железнодорожных батальонов, в задачи которых входило обеспечение бесперебойной эксплуатации железных дорог, в том числе на вражеской территории. В целом, однако, несмотря на значительную экспансию тыловых служб, их доля оставалась не очень большой — менее 10 % от общей численности армии к концу 1860-х гг.[189]

В 1867 г. прусская военная система была распространена на весь Северогерманский союз. Число армейских корпусов выросло до тринадцати — к существующим добавились три новых прусских, в которые входили также контингенты малых северогерманских государств, и один саксонский (двенадцатый). Кроме того, в состав северогерманской армии входила отдельная (25-я) гессенская дивизия. Для ускорения интеграции новых прусских провинций в военную структуру вновь создаваемые корпуса пополнялись полками из старых; это несколько размывало строго территориальную систему, однако не меняло ее принципиально. Численность северогерманской армии мирного времени превышала 300 тысяч человек, а в военное время приближалась к миллиону (в том числе более полумиллиона — полевая армия, остальное — гарнизоны, тыловые подразделения и резервы). В конце 1860-х гг. реформировать свои вооруженные силы в соответствии с прусскими стандартами начали и южногерманские государства.

Опыт войны 1866 г. был подвергнут в Пруссии тщательному анализу и осмыслению. Несмотря на быструю победу, недостатки были очевидны. Кавалерия использовалась неэффективно, в основном оставаясь в тылу наступавших армий. Артиллерия также показала себя не с лучшей стороны. Злые языки поговаривали, что, поскольку войну выиграла исключительно пехота, кавалерию и артиллерию можно было бы вообще не отправлять на театр военных действий. Система снабжения серьезно хромала, и только скоротечность кампании помешала существовавшим в этой области проблемам проявиться в полной мере.

В течение нескольких лет после войны были произведены серьезные преобразования. Наиболее впечатляющий прогресс был достигнут в области артиллерии и связан с именем генерал-инспектора этого рода войск Густава Эдуарда фон Хиндерзина. Хиндерзин принадлежит к числу незаслуженно забытых фигур, поскольку его роль непосредственно в боевых действиях была более чем скромной. Однако его, без сомнения, можно назвать одним из отцов побед 1870–1871 гг. Именно благодаря его энергичным действиям было проведено полное перевооружение на современные крупповские орудия. Кроме того, серьезные изменения были произведены в области организационной структуры и тактики применения артиллерии. В каждом армейском корпусе имелась артиллерийская бригада, состоявшая из полка полевой и полка крепостной артиллерии. Каждый полк полевой артиллерии состоял из четырех дивизионов, один из которых являлся конным. В каждом дивизионе имелись четыре батареи (в конном — три) по шесть орудий; таким образом, в общей сложности полк насчитывал 90 пушек. В военное время каждая из двух дивизий корпуса получала по одному артиллерийскому дивизиону, одна-две конные батареи передавались кавалерии; третий дивизион и оставшиеся конные батареи оставались в распоряжении командования корпуса в качестве «резервной артиллерии».

В 1867 г. был введен в действие новый артиллерийский устав, дополненный целым рядом других документов. Для улучшения боевой подготовки была создана специальная Школа артиллерийской стрельбы. Если раньше в ходу было понятие «резервной артиллерии», то теперь стали говорить о корпусной артиллерии[190]. Это отражало смену тактики: теперь задачей артиллеристов было двигаться в первых рядах и вступать в бой как можно раньше, поддерживая наступающую пехоту. На учениях отрабатывалось взаимодействие нескольких батарей, концентрировавших огонь на одной цели. Понятие «артиллерийская подготовка» еще не появилось, однако с самых первых сражений 1870 г. прусские артиллеристы демонстрировали агрессивность, нередко вступая в бой первыми, еще до подхода пехотных соединений; в этом заключалось разительное отличие от войны 1866 г.

Менее значительные преобразования были проведены в сфере кавалерии, хотя необходимость перемен была очевидной и здесь. Как писал впоследствии Г. Кунц, северогерманская кавалерия в 1870 г. находилась еще в «переходной стадии» — «недостатки прежнего применения понимали, но на место устаревшего еще не пришло ничего нового»[191]. Генерал-инспектором кавалерии был назначен в сентябре 1866 г. один из ведущих прусских военачальников принц Фридрих Карл. Кавалерия действующей армии была разделена на две категории. Первую составляла так называемая «дивизионная кавалерия» — в каждой пехотной дивизии имелся один кавалерийский полк. Вторую образовывали восемь кавалерийских дивизий. Две из них — гвардейская и саксонская — входили в состав соответствующих армейских корпусов. Остальные шесть должны были использоваться самостоятельно для решения широкого спектра задач — от разведки (именно здесь кавалерию постиг главный провал в 1866 г.) до участия в крупных сражениях. Предполагалось, что кавалерия должна действовать более активно и энергично, однако на практике для этого было сделано совершенно недостаточно. В Пруссии имелось четыре типа конных полков: кирасирские, уланские, гусарские и драгунские. При этом только легкая кавалерия (драгуны и гусары) имела на вооружении карабины системы Дрейзе; кирасиры и уланы вынуждены были довольствоваться холодным оружием и пистолетами, что в реальных боевых условиях оказалось совершенно недостаточным.

Основой северогерманской, да и любой другой тогдашней армии являлась пехота. Разница между различными видами пехоты, существовавшая в начале XIX в., ко второй половине столетия практически стерлась. Единственным исключением, пожалуй, являлись егеря; в каждом армейском корпусе имелся один егерский батальон, подчиненный непосредственно командованию корпуса. Егерей старались набирать, в первую очередь, из числа людей, умевших хорошо стрелять (в том числе «гражданских» егерей), и вооружали наиболее качественными винтовками. Сравнительно небольшую роль в северогерманской армии играли саперные подразделения. Их доля на 1870 г. составляла чуть более 2 % от общей численности вооруженных сил[192].

Опыт австро-прусской войны показал также полную неадекватность существовавшей системы военной медицины. Она попросту не справлялась с тем количеством раненых, которые оставались на полях крупных сражений. В 1867–1869 гг. в этой области были произведены серьезные преобразования: улучшилась ситуация с кадрами, были изданы новые санитарные инструкции (соблюдение которых находилось в сфере ответственности командиров), каждый солдат получил индивидуальный перевязочный пакет. Понимая, что в случае войны этого все равно окажется недостаточно, военное руководство активно взаимодействовало с профильными гражданскими организациями, в первую очередь с Красным крестом.

Изучением опыта войны 1866 г. занимался Большой генеральный штаб, шефом которого являлся Гельмут фон Мольтке. Существование генштаба современного типа было отличительной особенностью прусской военной организации, дававшей ей важное преимущество перед вооруженными силами других европейских государств. Впоследствии этот фактор (и личность самого Мольтке) будут часто выдвигать на первый план как главную причину прусских побед. Мольтке, возглавивший Большой генеральный штаб в 1857 г., смог значительно усилить позиции этого органа в системе военных институтов, обеспечив за ним монополию на стратегическое планирование и сделав не просто интеллектуальным центром, но и одним из главных руководящих органов прусской армии.

Большой генеральный штаб состоял из выпускников Королевской военной академии — учебного заведения, призванного формировать интеллектуальную элиту армии. К корпусу офицеров генерального штаба принадлежали также офицеры, служившие в штабах корпусов и дивизий (так называемый Войсковой генеральный штаб). Действовал принцип ротации, в соответствии с которым служба в Берлине чередовалась со штабной работой в войсках и командованием подразделениями. Это способствовало формированию единой по своим взглядам прослойки штабных офицеров, что серьезно облегчало руководство операциями в военное время.

В 1866 г. распоряжением короля Мольтке был назначен на период кампании главным военным советником монарха, имевшим право отдавать приказы от имени главнокомандующего. В определенной степени можно было говорить о фактическом руководстве ходом военных действий со стороны шефа Большого генерального штаба. Тем не менее, слово монарха оставалось последним.

После окончания кампании против Австрии именно генштаб занялся обобщением и анализом ее опыта. Уже в 1868 г. была выпущена официальная история войны, а на стол королю легла памятная записка «О выводах, полученных при изучении кампании 1866 года». В ней содержались предложения по изменению тактики действий всех родов войск, значительная часть которых была претворена в жизнь. В следующем году из-под пера Мольтке вышла «Инструкция для высших офицеров» — достаточно обширный документ, в котором были изложены основы оперативного искусства новой, индустриальной эпохи. Одной из главных проблем 1866 г. было непонимание многими прусскими военачальниками идей и планов главы Большого генерального штаба, и Мольтке стремился устранить этот недостаток.

После войны 1866 г. влияние и авторитет генштаба значительно выросли, однако вне его сферы влияния находились многие вопросы, в частности связанные с подготовкой и вооружением армии. Все это оставалось в ведении военного министерства. Полной независимостью в мирное время пользовались и командиры корпусов, непосредственно подчинявшиеся императору. Тем не менее, в конце 1860-х гг. уже никто не посягал на монополию Большого генерального штаба в сфере стратегического планирования.

Планы войны против Франции, как одного из наиболее вероятных противников, Мольтке разрабатывал еще в конце 1850-х гг. Тогда они носили в основном оборонительный характер. После кампании 1866 г. и образования Северогерманского союза вектор изменился — теперь численное превосходство и наличие развитой железнодорожной сети позволяло, с точки зрения Мольтке, планировать быстрые наступательные операции. Однако при этом ему пришлось учитывать ряд важных неизвестных.

Первой из этих неизвестных была позиция Австрии. В Берлине считали вполне вероятным, что в Вене захотят воспользоваться удобным моментом и взять реванш за недавнее поражение. В таком случае Мольтке предполагал сосредоточить на западе основные силы (10 корпусов), оставив против южной соседки лишь оборонительный заслон (3 корпуса)[193] — стратегия войны на два фронта, успешно прошедшая проверку в 1866 г.

Вторым неизвестным была позиция южногерманских государств. Несмотря на заключенные оборонительные и наступательные союзы и активное военное сотрудничество, уверенности в том, что Бавария, Баден и Вюртемберг выступят на стороне Северогерманского союза, не было. Рост антипрусских настроений к югу от Майна в конце 1860-х гг. не прошел незамеченным в Берлине. Мольтке называл заключенные с южногерманскими монархиями союзы «несовершенной формой взаимопомощи»[194] и был готов обойтись без их поддержки.

Третьим неизвестным были действия французской армии в начале войны. География ее развертывания была более или менее понятна. Как писал впоследствии Шлиффен, «в 1870 г. Мольтке точно указал место, где должна была сосредоточиться французская армия. Чтобы иметь эти сведения, он не обзаводился многочисленными шпионами и не подкупал крупными суммами высших должностных лиц. Для проникновения в эту государственную тайну он ограничился затратами, необходимыми для приобретения сносной железнодорожной карты»[195]. География железных дорог диктовала развертывание французской армии двумя группировками: в районе Меца и Страсбурга. Однако в силу упомянутых выше особенностей комплектования французская армия и в мирное время обладала высокой степенью боеготовности. Следовало считаться с тем, что французы могут попытаться нанести удар почти сразу после объявления войны, еще до завершения прусской мобилизации и развертывания, и разгромить передовые подразделения противника.

Мольтке предполагал осуществить развертывание западнее Рейна, в приграничных областях Пруссии, и иметь к концу третьей недели с момента начала мобилизации более 300 тысяч человек против 250 тысяч у французов. При этом в случае присоединения армий всех южногерманских государств первая цифра вырастала до 400 тысяч. Если французы начнут наступление на раннем этапе, развертывание следовало перенести на правый берег Рейна. Оба эти варианта оставались открытыми до самого начала кампании.

Окончательный план развертывания был составлен зимой 1868–1869 гг. Германская группировка на западе делилась на четыре части. Три армии концентрировались на левом берегу Рейна вдоль границы с Францией, два корпуса оставались в резерве. План действий был прост: если французы начнут наступление, следует встретить их превосходящими силами и нанести поражение. При этом развертывание может быть своевременно перенесено на правый берег Рейна; 2-я армия, усиленная резервами, встретит главный удар французов, две другие атакуют фланги и тыл противника. Если французы не решатся атаковать сразу, то после завершения концентрации к концу третьей недели войны следовало начать наступление с целью разгрома основных сил противника. Для переброски войск планировалось задействовать все шесть имевшихся железнодорожных линий.

Ход дальнейших действий Мольтке не планировал в подробностях, полагая, что любой план действует лишь до первого соприкосновения с противником. После сосредоточения сил следовало перейти в наступление. Ключевая идея была предельно проста — «найти главные силы противника и, найдя их, немедленно атаковать»[196].

В дальнейшем этот план подвергался лишь сравнительно небольшой доработке. Так, в мае 1870 г. Мольтке в письменном виде изложил свои идеи по поводу наступления. Его следовало вести в направлении на Париж, обходя сильную крепость Мец с юга и тем самым вынудив французов принять генеральное сражение как можно скорее. Германские армии должны были выйти к Мозелю на линии Люневиль — Понт-а Муссон. Заглядывать дальше, по мнению шефа Большого генерального штаба, просто не имело смысла[197].

До высокой степени совершенства было доведено планирование железнодорожных перевозок. Поскольку значительная часть северогерманских железных дорог находилась в частных руках, необходимо было создание координирующего органа; им стала Железнодорожная комиссия, в состав которой входили два офицера Большого генерального штаба и чиновник из министерства торговли. Кроме того, были созданы территориальные органы, отвечавшие за перевозки на определенных участках железнодорожной сети (к началу войны их насчитывалось тринадцать). План перевозок составлялся в железнодорожном отделении Большого генерального штаба; при этом для всех военных поездов была установлена единая скорость движения в 14 миль в час.[198] Южногерманские государства примкнули к этой системе летом 1869 г.

В отличие от Пруссии, во Франции не существовало самостоятельного института стратегического планирования. Французский генеральный штаб, сохранивший от времен Людовика XIV архаичное именование «Депо военного министерства», был, по сути, исполнительным органом, серьезно ограниченным в своих полномочиях и возможностях в сравнении с прусским визави. Его весьма энергичному начальнику генералу Луи Жаррасу пришлось, по сути, ограничиться сбором разведывательной информации о противнике и подготовкой карт будущего театра военных действий[199]. Военное министерство было целиком поглощено предстоящей реформой. Голоса отдельных французских офицеров, требовавших уделять больше внимания стратегическому планированию, не были услышаны. В результате ничего похожего на планы прусского Большого генерального штаба у французов не было, что позволило некоторым авторам говорить, что у французов в принципе не было плана операций[200].

На самом деле, это не вполне соответствует действительности. Вскоре после завершения австро-прусской войны генерал Фроссар написал меморандум, в котором предлагал в случае войны с Северогерманским союзом ограничиться оборонительными действиями. На основе этого меморандума в 1868 г. был составлен план, предусматривавший концентрацию французской армии в рамках трех группировок — в районе Страсбурга, Меца и Шалона. Первые две должны были отразить вторжение численно превосходящих германских войск, опираясь на сильные оборонительные рубежи, выбору которых Фроссар посвятил много времени и сил. Дальше предстояло действовать в зависимости от обстоятельств. Численность своей армии французы довольно оптимистично оценивали в полмиллиона человек[201].

Этим оборонительным по сути своей планам был, однако, брошен серьезный вызов, когда в начале 1870 г. перед Наполеоном III забрезжила перспектива союза с Австрией. В Вене настаивали на наступательных действиях французской армии, которая могла бы двинуться на соединение с австрийцами через территорию южногерманских государств. В феврале эрцгерцог Альбрехт, ненавидевший пруссаков, посетил Париж и лично представил французскому императору свой план: две стотысячные армии — австрийская и французская — синхронно вторгаются с разных сторон в южную Германию, вынуждают баварцев и вюртембержцев примкнуть к ним, после чего начинают победный марш на север, на Берлин.

Таким образом, начинать войну следовало с быстрой атаки. Надо сказать, что немцы, в свою очередь, предполагали такой вариант и едва ли не мечтали о нем: направив часть армии в наступление южнее Майна, французы не только ослабят свои силы на главном театре военных действий, но и попадут в стратегически безвыходную ситуацию.

В мае вопрос о наступательных действиях рассматривался в Тюильри на совещании узкого круга высокопоставленных французских военачальников. Генералы признали план слишком рискованным, справедливо указывая на то, что австрийские обещания могут серьезно разойтись с реальностью — хотя бы ввиду низкой скорости мобилизации австрийской армии[202]. Однако император не хотел полностью отказываться от наступательных замыслов. Наполеон III считал, что они в большей степени соответствуют духу французской армии и политической обстановке, чем оборонительные замыслы Фроссара. В итоге летом 1870 г. французская армия оказалась без единого плана боевых действий, зато с излишне оптимистичными расчетами относительно сроков концентрации на границе. Развертывание же прусской армии, по французским подсчетам, должно было занять не менее пяти недель.

Подводя итог, можно сказать, что французское командование оказалось в ситуации Буриданова осла, будучи не в силах выбрать между двумя вариантами, каждый из которых имел свои достоинства. География театра военных действий, меньшая численность армии и огневая мощь французских винтовок делали более выгодной оборонительную стратегию. Возможность быстро сконцентрировать армию на границе, а также внутри- и внешнеполитические соображения толкали к наступлению. В итоге в очередной раз подтвердились слова Мольтке — лучше иметь один плохой план, чем два хороших.

Важно отметить: начиная с 1866 г., французская армия целенаправленно готовилась к войне с Пруссией. Генерал Огюст Дюкро, назначенный командиром Страсбургской дивизии, был буквально одержим прусской угрозой и постоянно указывал на присутствие в регионе большого количества прусских шпионов[203]. Не оставаясь в долгу, он лично осуществлял разведку в рейнских провинциях соседнего королевства. В этом он был поддержан офицерами французского Генштаба, полтора десятка которых осуществили в 1867–1869 гг. целый ряд разведывательных миссий на территории Германии. Деятельность их не осталась незамеченной Берлином, и накануне войны из опасения дипломатических осложнений она была практически свернута[204].

Сильные стороны прусской армии и детали прусской военной организации были французскому руководству хорошо известны. Тезис о том, что в Париже никто не читал донесения военного атташе в Берлине Эжена Штоффеля, относясь к его предостережениям пренебрежительно, следует признать мифом. Донесения последнего о прусской армии, напротив, вызывали живейший интерес Наполеона III, лично ставившего перед военным атташе все новые вопросы для изучения. Служивший посредником в этой переписке личный секретарь императора Пьетри в августе 1868 г. уверял подполковника: «Кампания 1866 г. была очень полезна для нас, так как она заставила нас проникнуться высочайшим уважением к прусской армии, в отношении которой наши военные были настроены слишком легкомысленно»[205]. Хотя в Париже Штоффеля и считали главным «пруссофилом», преувеличивавшим достоинства прусской армии, его роль признавалась полезной. Из всех преимуществ прусской армии Штоффель особенно выделял прусский Генеральный штаб во главе с Мольтке, оценивая его как «первый во всей Европе»[206].

К каким выводам можно прийти, сравнивая «две шпаги»? Многие историки, изучавшие впоследствии кампанию 1870 г., указывали в первую очередь на недостатки французской армии и сильные стороны немцев. Это позволяло легко объяснить быстрые германские успехи. В реальности ситуация, конечно, выглядела куда сложнее.

Французская армия оставалась одной из лучших в Европе. Хороший уровень подготовки и высокий профессионализм ее солдат и унтер-офицеров, закаленный в боях и опытный офицерский корпус — все это составляло ее сильные стороны. Генералы французской армии имели, как правило, опыт нескольких кампаний. Винтовка системы Шаспо была одним из лучших образцов пехотного вооружения в Европе. Одним словом, французская армия являлась весьма сильным противником. Ее недостатки были связаны, в первую очередь, с отсутствием органа стратегического планирования, неадекватной системой материального снабжения и нехваткой обученных резервистов. Если эта армия терпела поражение, заменить ее было практически некем.

Северогерманская (в основе — прусская) армия была в определенной степени антиподом французской. Современная система комплектования позволяла ей добиться численного превосходства на поле боя и опираться на обученные резервы для восполнения потерь. Наличие органа стратегического планирования позволяло осуществлять мобилизацию и развертывание с четкостью часового механизма и упрощало руководство операциями. Стальные крупповские орудия принадлежали к числу лучших в мире. Однако пехотное вооружение — легендарные игольчатые винтовки — стремительно устаревало, на определенных дистанциях оставляя прусских солдат беззащитными перед огнем противника. А прославленная инициативность прусских офицеров имела и свою обратную сторону — многие командиры корпусов упорно придерживались устаревших представлений в тактической сфере и не считали нужным подчинять свои действия планам командования.

Одним словом, исход столкновения вовсе не казался предопределенным изначально. Какие именно достоинства и недостатки окажутся более весомыми, могла показать только война.