Железо и кровь. Франко-германская война

Глава 2 Дуэлянты

Период между «Весной народов» и основанием Германской империи традиционно рассматривался в исторических сочинениях, особенно обзорного характера, как история обретения немцами государственного единства. События 1871 г. отбрасывали свой свет на предшествующие десятилетия, заставляя оценивать их с позиции послезнания. В рамках господствующего нарратива путь к объединению становился главным содержанием эпохи; все, что находилось за его пределами, оставалось в тени. Только ближе к концу ХХ в. историки все чаще стали рассматривать период 1850–1860-х гг. как самостоятельную эпоху, а не предысторию Германской империи. Объединение Германии (по крайней мере, в той форме, в которой оно произошло в реальности) при этом перестало казаться чем-то закономерным и лишенным всякой альтернативы. Процесс развития германских государств оказался при ближайшем рассмотрении ни в коей мере не предопределенным, а допускавшим различные варианты и возможности.

Тем не менее, под каким бы углом зрения мы ни рассматривали этот период германской истории, в фокусе внимания все равно окажется монархия Гогенцоллернов. Именно Пруссия играла лидирующую роль в германской политике. Австрия, стремясь быть ключевым игроком в Центральной Европе, медленно, но верно обособлялась от остальных германских государств — в экономическом, культурном, а затем и политическом отношении.

1850-е гг. стали для Прусского королевства временем относительно спокойного развития. Страна — единственная из пяти великих европейских держав — не участвовала ни в одной войне. В экономическом плане были достигнуты серьезные успехи — индустриальная революция находилась в самом разгаре. Быстрыми темпами развивалась промышленность, росла протяженность железных дорог. Пруссия на глазах превращалась из аграрной в индустриальную державу. Число одних только машиностроительных предприятий в Пруссии увеличилось со 188 в 1849 г. до 314 в 1861 г., при этом среднее количество рабочих на каждом из них выросло вдвое. Число доменных печей в Рурской области — индустриальном сердце Пруссии и Германии — увеличилось за 1850–1860-е гг. с двух до пятидесяти[53]. Если в 1850 г. добыча каменного угля в Пруссии не дотягивала до 5 млн тонн, то в 1860 г. она уже превысила 10 млн, а в 1865 г. приблизилась к 20 млн тонн[54]. Короткий кризис 1857–1859 гг. лишь ненадолго прервал большой экономический бум. «Борзиг», «Хеншель», «Байер», «Сименс», «Цейсс» — все эти имена, прогремевшие вскоре на весь мир, появились именно тогда.

Одновременно росло экономическое влияние Пруссии в Германском союзе. Промышленный и сельскохозяйственный бум затрагивал, конечно, не только монархию Гогенцоллернов, но и другие германские государства. В частности, одним из наиболее развитых в промышленном отношении регионов являлось королевство Саксония — здесь, например, плотность железных дорог была максимальной в границах Германского Союза. Однако процесс индустриального развития способствовал дальнейшей интеграции и развитию общегерманского рынка и потому делал доминирование Берлина все более ощутимым. Свою роль сыграло и наличие на прусской территории обширных угольных бассейнов, превратившихся в центры тяжелой промышленности.

Как уже говорилось выше, еще в 1833 г. многие малые и средние германские государства вступили в образованный усилиями Берлина Таможенный союз. В течение следующих двух десятилетий он непрерывно расширялся, пока не объединил практически всех членов Германского союза. Австрия осталась за его пределами. Впоследствии историки будут видеть в создании Таможенного союза первый сознательный шаг к объединению Германии вокруг Пруссии по так называемому «малогерманскому» варианту. На деле в 1830-е гг. в Берлине ставили перед собой, в первую очередь, экономические задачи. Лишь впоследствии экономическая интеграция объективно создала более благоприятные условия для политических проектов.

После революции 1848–1849 гг. в стране были проведены достаточно серьезные реформы. Появилась конституция и двухпалатный парламент — ландтаг. Полномочия ландтага были довольно ограниченными, члены верхней палаты назначались королем, а выборы в нижнюю проводились по системе так называемого «трехклассового избирательного права», дававшего большие преимущества обеспеченным слоям населения. Тем не менее, по сравнению с дореволюционной ситуацией, это был большой шаг вперед. В Пруссии началась полноценная политическая жизнь, стали формироваться партии, росла роль общественного мнения.

В 1857 г. прусский король Фридрих Вильгельм IV окончательно потерял способность к управлению государством в результате прогрессирующей душевной болезни. Регентом стал его младший брат Вильгельм, который в 1861 г. надел королевскую корону. В начале своего регентства Вильгельм провозгласил «Новую эру», сформировав правительство из умеренных либералов и начав столь же умеренные преобразования. Согласно его концепции, реформы в Пруссии должны были не в последнюю очередь способствовать «моральным завоеваниям» — дальнейшему расширению влияния на другие германские государства.

Однако эпоха заигрываний с либерализмом завершилась достаточно быстро, и поводом для этого стала военная реформа. В конце 1850-х гг. в Пруссии продолжала в основном функционировать система комплектования армии, принятая во время Наполеоновских войн. Существовала всеобщая воинская повинность, затрагивавшая, однако, лишь часть ежегодного призывного контингента. После трех лет службы в действующей армии и двух лет в резерве солдат зачислялся на 14 лет в состав ландвера (в России этот термин обычно переводился как «ополчение»). В случае войны ландвер создавал самостоятельные формирования, которые входили в состав действующей армии, а в мирное время проводились периодические кратковременные сборы. В остальном мужчины, зачисленные в состав ландвера, жили обычной гражданской жизнью, работали, обзаводились семьями. Такое решение было принято, в первую очередь, из соображений экономии — система позволяла при относительно небольших расходах получать в случае войны армию, по своему размеру достойную великой державы.

В середине XIX в., однако, эта система вызывала растущие нарекания со стороны как военных специалистов, так и политического руководства страны. Боеспособность подразделений ландвера была под большим вопросом, а процент военнообязанных, проходивших военную подготовку, слишком мал. В результате в случае мобилизации возникала абсурдная ситуация, когда в действующую армию отправлялись почтенные отцы семейств (почти разучившиеся держать винтовку), а тысячи юношей, не попавших в состав призывного контингента и не прошедших военное обучение, оставались дома.

Вильгельму и его окружению, помимо этого, ландвер по опыту революции 1848–1849 гг. представлялся весьма подозрительным в политическом плане. Альбрехт фон Роон, назначенный в декабре 1859 г. военным министром и являвшийся главным идеологом реформы, заявлял, что ландвер является «политически неправильным институтом», абсолютно ненадежным «в случае наверняка предстоящих нам политических смут и неурядиц»[55]. Решение казалось очевидным: расширить призывной контингент, увеличить количество линейных подразделений и превратить ландвер в чисто вспомогательный механизм. Правда, это требовало значительного роста военных расходов.

Соответствующий законопроект был внесен в нижнюю палату ландтага в начале 1860 г. Поводом для перемен стала проведенная в 1859 г. мобилизация, результаты которой были сочтены неудовлетворительными. В парламенте, однако, законопроект сразу же встретил сопротивление со стороны либерального большинства. Депутаты не были ни пацифистами, ни сторонниками экономии любой ценой. Однако они, как и регент, прекрасно видели политическое измерение законопроекта. Ландвер они считали сильным звеном, связывавшим армию и общество; без него вооруженные силы станут «государством в государстве», послушным инструментом в руках короля. Поэтому либералы требовали встречных уступок — к примеру, сокращения срока активной службы с трех до двух лет.

Однако именно это и не устраивало Вильгельма. Он искренне считал армию своим личным доменом и не собирался терпеть чье бы то ни было вмешательство в военные вопросы. Обострения конфликта удалось избежать за счет компромисса — депутаты проголосовали за чрезвычайные военные расходы сроком на один год. На деле столкновение оказалось лишь отложено; получив деньги, правительство провело реформу явочным порядком, и в 1861 г. конфликт вспыхнул с новой силой. «Во имя чести и мощи Отечества, — значилось в принятой в июне 1861 г. программе леволиберальной Прогрессистской партии, — если их необходимо сохранить или приобрести путем войны, мы не остановимся ни перед какими жертвами. Однако, чтобы успешно вести войну, нужно в высшей степени экономно обращаться с военным бюджетом в мирное время. Мы убеждены, что сохранение ландвера, введение всеобщей физической подготовки молодежи и увеличение призывного контингента при сокращении срока службы до двух лет обеспечат максимальную боеспособность прусскому народу, когда ему необходимо будет взять в руки оружие. Однако достижение этих целей (…) останется лишь благим пожеланием, пока конституционным путем не будет проведена масштабная реформа палаты господ»[56].

Все попытки достичь компромисса не имели успеха. Летом того же года на прусского регента было совершено неудачное покушение в Баден-Бадене — по словам нападавшего, это должно было стать расплатой за то, что он сделал недостаточно для германского единства. Осенью Вильгельм стал королем, а левые либералы одержали на выборах убедительную победу и получили большинство в нижней палате парламента. Они отказались принять не только военный законопроект, но и бюджет на 1862 г., в который были заложены возросшие военные расходы.

Вопрос о принципах комплектования и структуре вооруженных сил в результате вышел далеко за пределы своих изначальных границ. «Военный конфликт» в Пруссии превращался в «конституционный», в вопрос о том, кому принадлежит власть в государстве — монарху или парламенту? Прогрессисты требовали масштабных реформ; король отправил в отставку умеренно либеральное министерство «Новой эры». Новые выборы в мае 1862 г. принесли оппозиции две трети мест в нижней палате парламента. На пике кризиса осенью того же года министром-президентом (главой правительства) Пруссии был назначен опытный дипломат Отто фон Бисмарк, пользовавшийся репутацией крайнего реакционера. Сформированное им правительство сразу же получило название «министерства конфликта».

Придя к власти, Бисмарк начал действовать по двум направлениям. С одной стороны, он продемонстрировал противникам жесткость, заявив, что, раз депутаты отказываются утвердить бюджет, страна будет жить без оного — в конституции никаких указаний на данный счет не имеется. С другой стороны, Бисмарк приступил к поиску возможной почвы для компромисса. В качестве таковой сама собой напрашивалась внешняя политика. Прусские либералы в большинстве своем являлись сторонниками объединения Германии. Именно благодаря их усилиям в 1859 г. был основан Национальный союз — организация, выступавшая в поддержку объединения германских государств. Для прусского правительства успехи на данном направлении могли стать шагом к компромиссу с оппозицией.

Об этом Бисмарк достаточно открыто заявил депутатам ландтага с самого начала: «Не на либерализм Пруссии смотрит Германия, а на ее мощь. (…) Пруссия должна сконцентрировать свои силы и держать их готовыми для благоприятного момента, который уже был упущен несколько раз. Границы Пруссии, установленные Венским конгрессом, неблагоприятны для здоровой государственной жизни. Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы времени — это было большой ошибкой 1848 и 1849 годов, — а железом и кровью»[57]. Однако сказанное Бисмарком было воспринято через призму уже сложившегося имиджа: и депутаты, и общественность услышали только что-то про железо и кровь, и эти слова вызвали всеобщее возмущение.

В 1863 г. внутренняя ситуация в Пруссии продолжала оставаться весьма острой. Новые выборы в нижнюю палату ландтага еще больше усилили либералов. Многие в окружении короля практически открыто выступали против Бисмарка. Последний, хватаясь за любую возможность укрепить собственные позиции, даже пошел на контакт с одним из лидеров зарождавшейся германской социал-демократии — Фердинандом Лассалем. В конце концов, либералы были их общим противником. Неизвестно, чем закончился бы их диалог, если бы не внезапная ранняя гибель Лассаля.

Внешнеполитические успехи, в свою очередь, заставляли себя ждать. Вспыхнувшее в 1863 г. восстание в Царстве Польском вновь поставило Берлин в положение между молотом и наковальней. Великобритания, Франция и Австрия произвели совместный демарш в Петербурге, требуя уступок повстанцам. Одновременно дипломаты трех держав оказывали давление на Берлин с целью добиться прусской поддержки. Бисмарк понимал, что ссориться с Россией по польскому вопросу для Пруссии крайне невыгодно. В феврале 1863 г. в Петербурге была подписана «Конвенция Альвенслебена» — соглашение, в соответствии с которым российские и прусские войска оказывали друг другу помощь в борьбе с повстанцами в приграничных районах. Конвенция вызвала бурю возмущения у германских либералов, а также в столицах других великих держав. Впоследствии неоднократно утверждалось, что этот дипломатический ход обеспечил Бисмарку бесконечную признательность и верную дружбу России. Однако подобные заявления следует признать преувеличенными, учитывая, что пруссаки отказались от более тесного союза и Горчаков весьма скептически относился к маневрам Берлина. Более того, под давлением западных держав и прусского общественного мнения Бисмарк предпринимал попытки всячески выхолостить заключенное соглашение. Только подавление восстания положило конец этим проблемам.

Одновременно главе прусского государства пришлось выкручиваться из еще одной весьма опасной ситуации. Как уже говорилось выше, утратив сферу влияния в Италии, австрийцы решили укрепить свои позиции на северном направлении. В 1862–1863 гг. официальная Вена выступила с рядом предложений по реформированию Германского Союза. Суть этих предложений заключалась в том, чтобы усилить политическую интеграцию германских государств и одновременно сделать Австрию их однозначным лидером. Одновременно в Вене предприняли попытку прорваться в состав Таможенного союза, поставив тем самым крест на прусской гегемонии в сфере экономической интеграции германских государств. Бисмарку стоило больших трудов сорвать реализацию этих проектов.

В последние годы вопрос о том, мог ли Германский Союз стать основой для жизнеспособного интеграционного проекта в политической сфере, вновь оказался в фокусе внимания историков. Австрийские предложения находили поддержку как у правительств многих малых и средних германских государств, так и у значительной части немецкого национального движения. В конце концов, это аморфное образование было единственной структурой, объединявшей всех немцев, и расширить его функции означало сделать шаг в сторону воплощения немецкой национальной идеи. В условиях внутриполитического кризиса прусскому руководству было особенно сложно упорно придерживаться избранной еще в 1850 г. линии на отказ от любого реформирования Германского Союза, не дававшего Берлину однозначных преимуществ. События начала 1860-х гг. сделали прусскую монархию значительно менее популярной в германских государствах; о «моральных завоеваниях» можно было забыть.

Выходом из тупика для прусской внешней политики стал шлезвиг-гольштейнский кризис, начавшийся в конце 1863 г. Два северных германских герцогства, Шлезвиг и Гольштейн, на протяжении многих веков находились под скипетром датского короля, но одновременно считались самостоятельными государственными образованиями. В эпоху национальных государств такая ситуация уже не выглядела нормальной, и датчане предпринимали неоднократные попытки полностью включить герцогства в состав своей страны. Один конфликт по этому поводу уже разразился в 1848–1849 гг. и был урегулирован коллективными усилиями великих держав; его итогом стало сохранение статус-кво. Теперь история повторялась: в ноябре 1863 г. была принята новая датская конституция, согласно которой Шлезвиг становился частью Дании. Это было прямым нарушением Лондонского протокола 1852 г. и вызвало бурю возмущения в германских государствах, где произошедшее рассматривали как захват немецкой территории чужеземцами. Германский Союз выступил с официальным протестом.

Когда датчане отказались вернуться к прежнему положению, Пруссия и Австрия в начале 1864 г. совместно открыли против них боевые действия. В роли основного двигателя в данном случае выступал Берлин. В Вене испытывали меньший энтузиазм по поводу вооруженного конфликта с Данией, но выбор был невелик. Австрийские дипломаты понимали, что предоставить Пруссии действовать в одиночку либо вовсе сорвать операцию значит нанести серьезный ущерб своему авторитету в глазах германской общественности и фактически отказаться от претензий на лидерство.

Россия и Великобритания попытались выступить в роли посредников, однако механизмы «Европейского концерта» вновь не сработали. Несмотря на то что после первых австро-прусских побед было заключено перемирие и созвана конференция в Лондоне, добиться компромисса не удалось. Позиция Берлина и Вены была безупречной с правовой точки зрения: они выступали в роли защитников существующих международных соглашений. Датчане, в свою очередь, не соглашались идти ни на какие уступки. После провала конференции и окончания срока перемирия боевые действия возобновились. В итоге 20 июля датчане вынуждены были признать свое поражение и уступить оба герцогства державам-победительницам.

На повестку дня встал вопрос о будущем Шлезвига и Гольштейна. Бисмарк категорически отверг проект создания нового независимого государства в составе Германского Союза — у него были все основания предполагать, что оно станет сателлитом Австрии. В 1865 г. в Гаштейне удалось достичь соглашения о временном компромиссе: отныне Шлезвиг находился под управлением Пруссии, Гольштейн — Австрии. Однако проблема северных герцогств не была снята этим с повестки дня.

Бисмарк справедливо считал Австрию основной преградой на пути к усилению прусского влияния в Германии. Несмотря на то что он старался держать открытыми все пути и допускал возможность компромисса, во второй половине 1865 г. у него созрело четкое убеждение в необходимости вооруженного столкновения. Однако для победы необходимо было не только военное превосходство, но и соответствующее дипломатическое обеспечение. В октябре 1865 г. Бисмарк встретился с французским императором в Биаррице. Наполеон III видел в Пруссии потенциального союзника и совершенно не возражал против столкновения двух великих германских держав. Симпатии Петербурга также были скорее на стороне Пруссии. Впрочем, в европейских столицах рассчитывали, что австро-прусская война примет затяжной характер и у великих держав будет возможность повлиять на ее исход в своих интересах.

В феврале 1866 г. в Берлине было принято окончательное решение — воевать. После недолгих переговоров в начале апреля был заключен военный союз с Италией. Сразу же после этого на рассмотрение государств Германского Союза Бисмарком было внесено предложение о создании общегерманского парламента, который комплектовался бы на основе всеобщего равного избирательного права. Мало кто ожидал такого от ярого реакционера; один из берлинских сатирических журналов написал, что если министр-президент будет дальше продолжать в том же духе, то выпуск издания придется остановить, поскольку оно просто не сможет конкурировать с главой правительства в части юмора[58].

По существу прусское предложение было точно рассчитанной провокацией, и в Вене намерения Бисмарка поняли правильно. Австрийцы, в свою очередь, сообщили о передаче вопроса северных герцогств на рассмотрение Германского Союза. Бисмарк объявил это нарушением Гаштейнской конвенции, и прусские войска приступили к оккупации Гольштейна.

12 июня австро-прусские дипломатические отношения были разорваны. Несколько дней спустя начались боевые действия. На стороне Пруссии выступили лишь несколько малых северогерманских княжеств, а также Италия. Австрийцам удалось мобилизовать в свою поддержку большинство государств Германского Союза, в том числе все более или менее значимые — Баварию, Баден, Вюртемберг, Саксонию, Гессен и Ганновер. Правящие круги этих княжеств испытывали сильное недоверие к прусской политике и не желали подчиняться гегемонии Берлина. Здесь явно предпочитали сохранение прежнего статус-кво, в рамках которого у малых и средних государств была возможность играть на противоречиях двух «немецких держав», сохраняя свою независимость.

К удивлению многих европейских военных и дипломатов, пруссаки одержали быструю и убедительную победу. 3 июля при Садовой австрийская Северная армия была наголову разбита. Хотя возможности для сопротивления далеко не были исчерпаны, а итальянцев, как обычно, удалось разгромить, в Вене по внутриполитическим мотивам решили закончить кампанию. В Венгрии готова была вспыхнуть новая революция, а ставить на карту само существование империи Габсбургов не хотел никто.

Французы попытались выступить в роли посредников, но Бисмарку удалось искусным маневром удержать их в стороне от происходящего. Согласно условиям прелиминарного мира, подписанного в Никольсбурге 26 июля, Германский Союз ликвидировался, и Австрия фактически теряла какие-либо права в отношении других германских государств. Пруссия становилась гегемоном Германии, аннексировав территории ряда своих недавних противников (Ганновер, Нассау, Кургессен и Франкфурт-на-Майне), а также окончательно присоединив Шлезвиг-Гольштейн.

Усиление Пруссии вызвало негативную реакцию и в Париже, и в Петербурге. Проблема, однако, заключалась в том, что в рамках «Крымской системы» великие державы не были способны эффективно объединиться для сохранения существующего баланса. Попытка Наполеона III самостоятельно добиться компенсаций также завершилась неудачей.

Победа в войне с Австрией эффектно завершила и внутриполитический кризис в Пруссии. На выборах 3 июля противники Бисмарка потеряли большинство в нижней палате ландтага. В прусском либеральном движении произошел раскол. Правое крыло вышло из состава Прогрессистской партии и образовало новую, Национал-либеральную. Ее лидеры видели в Бисмарке человека, способного объединить Германию, и поэтому выступали в поддержку его политики. 3 сентября подавляющее большинство депутатов проголосовало за индемнитет — освобождение правительства от любой ответственности за управление страной без утвержденного бюджета. Фактически это означало конец «конституционного конфликта». Победа осталась за Бисмарком, который отныне мог опереться на большинство в парламенте.

Таким образом, прусскому руководству удалось добиться и внутри-, и внешнеполитической победы. Важным его помощником стала при этом пресловутая невидимая рука рынка. Экономический подъем усиливал позиции Пруссии в Центральной Европе, позволял правительству без особого напряжения выдерживать затянувшийся конфликт с парламентом и одновременно усиливать армию. Без промышленного и аграрного бума 1860-х гг. монархия Гогенцоллернов могла бы оказаться куда более ограниченной в своих возможностях как внутри страны, так и за ее пределами.

Осенью 1866 г. началась подготовительная работа по созданию к северу от Майна конфедерации германских государств, которая появилась на свет в начале 1867 г. «Господа, давайте работать быстро! — заявил Бисмарк 11 марта 1867 г. на заседании парламента, которому предстояло принять конституцию нового государственного образования. — Посадим, так сказать, Германию в седло. Скакать она сможет самостоятельно!»[59]

Северогерманский союз был создан под эгидой Пруссии. Один из южногерманских политиков остроумно назвал его «союзом собаки со своими блохами»[60]. Конституция, в основных чертах написанная Бисмарком, предусматривала сохранение за каждым из членов союза значительной автономии, которая, однако, не распространялась на такие критически важные области, как военная организация и внешняя политика. Они оставались в руках прусского короля, как и назначение главы союзного правительства — канцлера. Кроме того, создавался общесоюзный парламент — рейхстаг, избиравшийся на основе всеобщего, равного и тайного избирательного права.

Фактически Северогерманский союз стал прообразом будущего германского государства. За его пределами оставались лишь южная часть герцогства Гессен-Дармштадт (расположенное по обоим берегам реки Майн, оно входило в Северогерманский союз как бы наполовину), а также Бавария, Баден и Вюртемберг, с которыми, однако, были заключены секретные оборонительные и наступательные союзы. Кроме того, представители южногерманских государств вошли вместе с депутатами рейхстага Северогерманского союза в состав так называемого Таможенного парламента, созданного в рамках обновленного Таможенного союза.

Сразу же после принятия конституции началась бурная работа по «внутреннему обустройству» нового государственного образования. Было введено в действие единое коммерческое и уголовное законодательство, единая система мер и весов, законы о свободе передвижения, предпринимательской деятельности и создания общественных организаций. По словам Э. Кольба, «Северогерманский союз в кратчайшие сроки получил самое современное экономическое и социальное законодательство в тогдашней Европе»[61].

Историки по сегодняшний день спорят о том, рассчитывал ли Бисмарк на длительное существование Северогерманского союза или рассматривал его как недолговечную переходную форму на пути к германскому единству. С позиции послезнания легко выбрать второй вариант. На деле Бисмарк, будучи одаренным и опытным политиком, держал открытыми все пути. Он понимал, что создать новую могущественную державу можно будет только в очень благоприятной международной ситуации; такое развитие событий противоречило интересам практически всех великих держав, в первую очередь Австрии и Франции.

Первый дипломатический конфликт с Парижем развернулся уже в 1867 г. Камнем преткновения стало небольшое герцогство Люксембург, являвшееся собственностью голландского короля, но входившее до 1866 г. в Германский союз. Стремясь укрепить свой престиж во Франции, Наполеон III договорился о его покупке у голландского монарха; последний, однако, обусловил свое решение согласием Пруссии. Бисмарк дал на прямой запрос уклончивый ответ, одновременно спровоцировав парламентский запрос по люксембургской проблеме в рейхстаге.

Весной 1867 г. германская пресса взорвалась шквалом возмущения — немецкая земля будет отдана французам! В воздухе отчетливо запахло войной. За вооруженный конфликт выступали прусские военачальники, в первую очередь шеф Большого генерального штаба Гельмут фон Мольтке. «Я считаю эту войну неизбежной, — заявил последний одному из своих друзей. — Чем раньше мы выступим, тем лучше. Нынешний повод хорош. У него национальная основа, которую надо использовать»[62]. Однако Бисмарк выступил против обострения ситуации, и в мае 1867 г. люксембургский вопрос был урегулирован на конференции в Лондоне. Словно в лучшие годы существования «Европейского концерта», был достигнут компромисс: Люксембург был объявлен независимым и нейтральным государством. Франко-прусские отношения, однако, были основательно испорчены.

Не последнюю роль в позиции Бисмарка играли процессы, проходившие в южногерманских государствах. Здесь значительная часть как общества, так и политической элиты выступала против объединения в условиях прусской гегемонии. Сторонники сохранения независимости составляли большинство и в южногерманских парламентах. Свою роль играл и религиозный фактор: католики не желали становиться религиозным меньшинством в империи, возглавляемой протестантской Пруссией.

Правда, южногерманские государства были связаны с Пруссией практически нерасторжимыми узами экономической интеграции. При этом доминирование Берлина в экономической и финансовой сфере становилось с годами все более весомым, даже независимо от политических процессов. Так, к 1866 г. 70 % от находившихся в обращении в германских государствах бумажных денег составляли купюры Прусского банка[63]. Берлин постепенно вытеснял Франкфурт-на-Майне в качестве главного банковского центра региона. Однако идея постепенно превратить Таможенный парламент в общегерманский законодательный орган провалилась.

В начале 1870 г. Бисмарк категорически отверг идею принятия Бадена в Северогерманский союз. Казалось, окончательное объединение Германии отодвигается в неопределенное будущее. «У нас у всех в сердце национальное единство, но расчетливый политик должен сначала делать необходимое и только потом желательное, то есть сначала обустроить дом, а затем уже думать о его расширении. Если Германия осуществит свою национальную цель уже в XIX столетии, это будет нечто великое. А если это произойдет в течение десяти или даже пяти лет, это будет исключительное событие, нежданная милость Господа», — говорил Бисмарк одному из своих собеседников[64].

Двадцатилетнее правление Наполеона III оказалось едва ли не самым стабильным периодом богатой на потрясения истории Франции XIX в. В немалой степени это было обусловлено благоприятной экономической конъюнктурой, умело использованной правительством. В 1850–1860-е гг. Франция достигла самых высоких темпов экономического развития за все столетие. Вторая империя разительно отличалась от предшествующих режимов отсутствием катастрофической безработицы и постоянным расширением возможностей для повышения материального благосостояния, доступных если не всем, то многим. Несмотря на довольно высокую инфляцию, реальные доходы населения выросли на треть. В карманах французов завелись лишние деньги, о чем говорил рост числа сберегательных счетов и акционерных компаний. За эти же годы мелких собственников коммерческих и промышленных предприятий стало больше на четверть миллиона[65].

Поддержку, которую Наполеон III получал от различных слоев французского общества, однако, нельзя прямо объяснить экономической выгодой, которую они извлекали из его правления. Опорой императора было крестьянство. Именно голоса сельских округов раз за разом обеспечивали поддержку правительственных кандидатов на парламентских выборах и решений, выносившихся на референдумы. Однако Наполеон III за все свое правление так и не смог решить основных проблем крестьян, сделать их менее уязвимыми для экономических потрясений. Выгоду из роста цен на сельскохозяйственную продукцию смогли извлечь лишь собственники достаточно крупных наделов — около четверти всех крестьян[66].

Оппозиция наполеоновскому правлению сосредотачивалась в крупных городах и, прежде всего, в столице. Это могло показаться парадоксальным, учитывая то, что Наполеон III был весьма прогрессивно мыслящим монархом. Нужды рабочих и проблема обнищания населения городов занимали его внимание еще в бытность претендентом на власть. Его правление ознаменовалось несколькими важными инициативами в этой сфере. Государством были декретированы нерабочие и праздничные дни, пенсия по старости для госслужащих, создана сеть вспомоществования неимущим и, самое важное, — легализованы забастовки[67]. При этом в трудовых конфликтах французские власти нередко брали сторону рабочих. Это даже побуждало оппозицию обвинять правящий режим в том, что он сознательно использует стачки как инструмент воздействия на промышленных магнатов, составлявших опору французских либералов.

Основной формой «предприятий» были небольшие ремесленные мастерские, в которых и концентрировалось три четверти работников. Именно эта часть населения выражала наиболее острое недовольство. Знаменитые «рабочие» районы Парижа Бельвиль и Гренель, отправлявшие на скамьи Законодательного корпуса самых радикальных оппозиционеров, отличались тем, что заводов здесь как раз было очень мало. Жившие здесь люди гораздо чаще, чем фабричные рабочие, были коренными парижанами, вытесненными сюда масштабной реконструкцией центра столицы, произведенной префектом департамента Сена бароном Жоржем Османом. Их протест, таким образом, в большей степени был обусловлен социальными трудностями, нежели симпатией к республике. Новые фабричные пригороды столицы были вполне лояльны империи.

Тем не менее, Луи-Наполеону приходилось считаться с дефицитом легитимности его власти. В декабре 1848 г. он неожиданно победил на первых в истории Франции всеобщих президентских выборах. Почти всю свою жизнь новоизбранный президент провел в изгнании, однако умело обратил в свою пользу ностальгию по всему лучшему, что сохранила память французов о царствовании его дяди — Наполеона I. Вскоре он стал тяготиться ограничениями действовавшей конституции и 2 декабря 1851 г. весьма умело осуществил государственный переворот. В столкновениях с войсками на парижских бульварах погибло около сотни протестующих, самые опасные противники президента либо угодили в тюрьму, либо бежали за границу. Год спустя республиканская ширма была сорвана. Луи-Наполеон Бонапарт короновался под именем императора Наполеона III, и Франция во второй раз стала империей.

Только в конце 1850-х гг. в стране произошли послабления полицейского режима. Политическая амнистия 1859 г. позволила вернуться на родину ряду республиканцев. Шаг за шагом французам были возвращены основные политические свободы, а Парламенту — самостоятельное значение. Динамика результатов выборов в Законодательный корпус недвусмысленно свидетельствовала о росте недовольства в обществе. На выборах 1863 г. оппозиция утроила число поданных за нее голосов (1 млн 954 тыс.) по сравнению с выборами 1857 г., а в 1869 г. достигла результата в 3 млн 258 тыс.[68] Этот парадокс отчасти объяснялся той авторитарной манерой, в которой императором на практике реализовывались крупнейшие преобразования. Противоречивая политика Наполеона III в отношениях с католической церковью обращала против него весь без исключения спектр политических сил в стране. Проницательный французский историк Адриен Дансет справедливо указывал, что «либеральная империя» не укрепила основы режима, а скорее аккумулировала разом слабости как диктатуры, так и либерализма: она уже не вызывала прежнего трепета и повиновения, а либеральные послабления не вызвали у общества ответной благодарной готовности на патриотические жертвы[69].

Лагерь сторонников Империи с самого начала не был тем прибежищем посредственностей и авантюристов, каким его рисовали республиканские публицисты. Но во второй половине 1860-х гг. один за другим с политической сцены сошли такие яркие фигуры, как герцог Морни, А. Фульд, граф А. Валевский, маршал А. Ниэль. Самого Наполеона III нельзя было назвать человеком, совершенно лишенным харизмы, — успех его поездок по Франции опровергает это представление[70]. Но по мере ослабления активности монарха потребность в талантливых защитниках его политики становилась все более настоятельной, и таковых приходилось искать «слева». Все это обусловило то, что в январе 1870 г. император впервые пошел на формирование ответственного перед парламентом правительства во главе с либеральным политиком Эмилем Оливье.

Исходя из внутриполитической ситуации, едва ли можно категорически утверждать, что к концу 1860-х гг. Вторая империя неминуемо клонилась к краху. В рядах противников режима было очень мало сторонников радикальных действий. Однако участившиеся провалы дипломатии Второй империи грозили свести на нет все прежние достижения долгого царствования.

С момента своего прихода к власти во Франции Луи-Наполеон стремился разрушить унизительную для статуса великой державы систему Венских соглашений 1815 г., призванных обезопасить мир от возобновления французской экспансии. Исход Крымской войны приблизил императора французов к заветной цели. Поражение на долгие годы обрекло Россию на политику «сосредоточения сил». Австрия, не ставшая ни для одной из сторон конфликта ни надежным союзником, ни хотя бы открытым врагом, фактически оказалась в изоляции. До самого начала 1860-х гг. дипломатия Франции могла пожинать плоды разрушения прежней системы союзов, не встречая сколь-нибудь серьезного противодействия.

Первым успехом на этом пути стала война в союзе с Сардинским королевством против Австрии в 1859 г. В конечном счете, Франция получила желаемые территориальные приращения, но ход событий пошел не по сценарию Парижа. На волне общенационального подъема итальянцы изгнали иностранных правителей, и на карте Европы в 1861 г. появилось объединенное Итальянское королевство. Наполеон III умудрился немедленно испортить отношения с соседом, оставив французские войска в Риме для обеспечения независимости Папского государства.

Столь же непоследователен император французов был и в отношениях с Российской империей. Примирение вчерашних противников произошло очень быстро. Петербург горел желанием поскорей избавиться от унизительных пут Парижского трактата и потому мог выступить потенциальным союзником Парижа в его ревизионистских проектах. Однако Наполеон III не смог побороть искушение попытаться прийти к той же цели на антироссийской основе, воспользовавшись восстанием в Царстве Польском в 1863 г. Его требование смягчить политику в отношении восставших было расценено Александром II как вмешательство во внутренние дела России.

В начале 1860-х гг. на волне итальянских и польских событий император французов объявил «принцип национальностей» — синоним современного права наций на самоопределение — руководящей идеей своей внешней политики. Сделать это было тем проще, что Франция, в отличие от соседних многонациональных империй, не имела ни своего «польского», ни «венгерского», ни «ирландского» вопроса. Национальное самоопределение еще не было нормой международной политики, но активно продвигалось в качестве таковой французской дипломатией. Этот принцип служил настоящим тараном против ненавистных для племянника Наполеона границ 1815 г. Франция стремилась подать пример. Присоединение к ней Ниццы и Савойи со значительным итальянским населением было оформлено соответствующим референдумом в обеих провинциях. «Принцип национальностей» до некоторой степени связывал руки Парижу в открывшемся внезапно «германском вопросе». Бисмарк умело подыгрывал Наполеону III, согласившись в 1866 г. на проведение в будущем соответствующего голосования среди жителей присоединенного к Пруссии Шлезвига, — впоследствии это обещание так и не было выполнено.

На деле же Наполеон III питал пагубную слабость к закулисным сделкам, прямо противоречившим декларируемым благородным принципам. Император неустанно носился с идеей глобальной перекройки европейских границ, которая обеспечила бы Францию весомыми приращениями. Это серьезно подрывало доверие европейских кабинетов ко многим его инициативам. Именно этим объяснялось то, что благая попытка Наполеона III по итогам событий в Польше инициировать созыв общеевропейского конгресса для урегулирования противоречий между великими державами окончилась унизительным провалом[71].

Еще более сложной дипломатическую игру Парижа делало то, что Наполеон III стремился вершить на равных с Великобританией подлинно «мировую политику». Не было континента, с которым император французов не связывал бы продвижение французских интересов. Вплоть до середины 1860-х гг. французская дипломатия действовала исключительно напористо. После поражения Российской империи в Крымской войне Париж заметно укрепил свое влияние во все еще зависимых от Турции балканских княжествах: Сербии, Черногории, Молдавии и Валахии. В 1856–1860 гг., в ходе так называемой Второй Опиумной войны, французы совместно с англичанами нанесли поражение Китаю и навязали ему неравноправный договор. В эти же годы была открыта для французской торговли и Япония. Параллельно Франция шаг за шагом подчиняла своей власти небольшие государства Индокитая. К 1863 г. была захвачена южная часть Вьетнама (Кохинхина), а также навязан протекторат Камбодже. Всего же за время правления Наполеона III территория французской колониальной империи более чем утроилась, превысив 1 млн кв. км.

Итальянские события приковали также на какое-то время внимание Наполеона III к Средиземноморью. В ходе одной из встреч с британской королевской четой император выдвинул масштабный проект раздела африканских владений Османской империи. Он предусматривал передачу англичанам Египта в обмен на признание Марокко за Францией и Испанией, а Триполитании — за Сардинией. Лондон также был заметно встревожен активностью французской дипломатии в Египте, где при поддержке Наполеона III Фердинанд Лессепс вел строительство Суэцкого канала.

В 1860 г. Франция активно вмешалась в события в другой провинции Османской империи — Сирии. Сирийский кризис был вызван резней христиан-маронитов в Дамаске и Ливане, учиненной местными мусульманами-друзами. Жертвами межрелигиозных столкновений стали по меньшей мере 10 тыс. человек. По настоянию Наполеона III в провинцию на год был введен французский экспедиционный корпус. Активное вмешательство французской дипломатии было обусловлено давними экономическими интересами в этом регионе. Однако англичане подозревали Наполеона III в стремлении превратить пребывание французских войск из временного в постоянное. Эти опасения имели под собой почву. Среди фантастических планов Наполеона III был и проект создания независимого арабского государства со столицей в Багдаде и духовным центром в Мекке, которое должно было объединить Египет и Сирию под властью алжирского эмира Абд аль-Кадира[72].

Однако дальнейшего развития сирийский проект Наполеона III не получил, поскольку внимание императора надолго отвлекла Мексиканская экспедиция, начавшаяся в декабре 1861 г. с отправки в Веракрус испанских, французских и британских войск. Поводом стало прекращение платежей по мексиканским долгам. С этой интервенцией был связан очередной грандиозный замысел императора французов: воспользоваться Гражданской войной в США, дабы утвердить в Мексике монархию во главе с европейским принцем и открыть Центральную Америку для европейских экономических интересов[73]. Выбор на роль императора Мексики австрийского эрцгерцога Максимилиана, брата императора Франца-Иосифа, был призван, ко всему прочему, способствовать австро-французскому сближению. Итог экспедиции оказался печальным: французские войска после долгой кампании против повстанцев были вынуждены покинуть Мексику в начале 1867 г., а отказавшийся эвакуироваться вместе с ними Максимилиан был расстрелян республиканцами.

Однако главные интересы французской дипломатии все же были связаны с событиями в Европе. Присоединение в 1860 г. Ниццы и Савойи французами заставило германские государства всерьез опасаться новой перекройки карты Европы за свой счет. Во франко-германских отношениях разразился первый острый кризис, который заставил даже пруссаков и австрийцев на время забыть о давних распрях. По всей Германии росли антифранцузские настроения, погасить которые Парижу удалось лишь после личной встречи Наполеона III с прусским королем Вильгельмом в Компьене в октябре 1861 г.

В окружении императора неизменно соперничали две группировки, которую с большой долей условности можно назвать «консервативной» и «либеральной». С 1863 по 1866 г. за свою долю контроля над внешней политикой Франции боролись министр иностранных дел Друэн де Люис и государственный министр Эжен Руэр. Первый из названных был категорическим противником германского объединения и призывал к союзу с Веной. Второй считал такой курс излишне догматичным и лишающим Францию желанных территориальных приращений. Наполеон III тяготел ко второму варианту, однако при условии гарантий независимости южногерманских государств как противовеса Берлину[74].

В своей германской политике Наполеон III также активно задействовал экономические и финансовые рычаги. В 1860 г. он предложил Прусскому королевству заключить взаимовыгодный торговый договор, и после двух лет переговоров соглашение было подписано, став еще одним подспорьем для Бисмарка в дальнейшей борьбе за Германию с австрийцами. Усилиями последнего к 1865 г. положения франко-прусского торгового договора были распространены на весь Таможенный союз. Что касается Наполеона III, то он стремился завоевать симпатии немецких деловых кругов, рассчитывая на политические дивиденды[75]. В то же время в ноябре 1865 г. император санкционировал предоставление Вене займа в 90 млн гульденов, в которых австрийское правительство в тот момент отчаянно нуждалось. По справедливой оценке Е. Поттингер, Наполеоном III движило стремление не только поддержать равновесие между германскими государствами, но и держать «германский вопрос» открытым[76].

Взаимное понижение Францией и Пруссией таможенных тарифов дополнили двустороннее соглашение о судоходстве сроком на 12 лет и конвенция о защите авторских прав. Французская промышленность и торговля извлекли из этих соглашений значительные выгоды. Значимость франко-германских торговых связей в 1860-е гг. не следует недооценивать. Германские государства были крупными поставщиками сельскохозяйственной продукции и (саарского) угля. В свою очередь, французский экспорт в Германию за годы существования Второй империи вырос в пять раз. Сбыт крупнейшей французской отрасли, текстильной (более половины всех занятых в промышленности), был в значительной мере завязан на Германию. Торговый баланс практически неизменно держался в пользу Франции, а товарооборот между соседями рос, несмотря на политические кризисы[77]. Все это дополнительно побуждало Париж до последнего избегать открытого разрыва с Берлином.

В новом раунде внутригерманского соперничества Австрии и Пруссии, открывшемся в середине 1860-х гг., Франция была склонна поддерживать дипломатически последнюю как более слабую. Развитию франко-австрийских политических связей, ко всему, препятствовала поддержка Парижем итальянских притязаний на Венецию — в то время провинцию Австрийской империи. Расчеты Наполеона III опирались на мнение большинства французских дипломатов и военных[78]. Оглушительный успех Берлина в австро-прусской войне 1866 г. стал для Парижа неожиданностью. Осторожное посредничество между Берлином и Веной отвечало, словами бессменного главы Политического управления французского МИД Ипполита Деспре, «внутренним инстинктам» Наполеона III[79], и он предпочел воздержаться от вмешательства. Его генералы, к тому же, разошлись в оценках готовности армии к возможным немедленным действиям на Рейне.

Кризис также хорошо высветил воцарившийся хаос во французской дипломатии. В то время как Друэн де Люис выдвигал идеи создания из рейнских провинций независимого королевства в качестве буферного государства между Францией и Пруссией, французский посланник в Берлине Бенедетти с одобрения императора и в прямом тайном контакте с Руэром в обход МИД вступил в переговоры с Бисмарком о судьбе Бельгии и Люксембурга. Желаемых территориальных компенсаций в обмен на усиление соседа, однако, гарантировать не удалось.

Исход «германского кризиса» 1866 г. стал поворотной точкой для французской политики и началом заката самой Второй империи. Говоря словами Д. Шоуолтера, «действительно проигравшим в 1866 г. был Наполеон III»[80]. Как унизительное поражение французской дипломатии эти события были восприняты и современниками. Многоопытный французский дипломат Адольф де Буркнэ мрачно предсказывал: «Франция была первой державой в Европе. После Пражского договора она таковой больше не является. Только война вернет ей положение, которое она могла с равным успехом отстоять видимостью борьбы»[81]. Итоги австро-прусской войны заставили Париж кардинально пересмотреть свою политику и взять курс на союз с Австрией.

После 1866 г. «германский вопрос» затмил по своей значимости все остальные направления французской внешней политики, сковав ее инициативу. Основные усилия Парижа отныне оказались направлены на то, чтобы изолировать Пруссию в Европе и избежать любых кардинальных перемен на Балканах — такой была цена сближения с монархией Габсбургов. Уже в сентябре 1866 г. французский МИД известил своих представителей за рубежом, что «интересы Австрии и Франции ни в чем не расходятся»[82]. Во имя своих отношений с Австро-Венгрией и Великобританией Наполеон III не мог ничего предложить в удовлетворение российских интересов. В итоге, к лету 1867 г. русско-французское сотрудничество прежних лет окончательно сошло на нет, подтолкнув Петербург к сближению с Берлином.

Французская дипломатия своим жизненно важным интересом отныне считала сохранение независимости четырех южногерманских государств: Баварии, Вюртемберга, Бадена и Гессен-Дармштадта. Линия по реке Майн, отделявшая их от Северогерманского союза, стала последним рубежом, на котором Франция еще могла помешать появлению на своих границах равного по силам соседа. Однако многие проницательные политики во Франции называли эти надежды иллюзорными. Все меньше надежд оставалось и на то, что события будут развиваться по «итальянскому сценарию», который обеспечивал бы Париж желанными территориальными компенсациями. Официально император французов открещивался от концепции «естественной» восточной границы по Рейну. После 1866 г. стало ясно, что таковая может быть приобретена только в случае военного разгрома Пруссии. Последующие события показали, что войны Наполеон III страшился. Его внимание переключилось на соседний крошечный Люксембург и Бельгию.

С 1866 по 1869 гг. взаимоотношения Франции и Пруссии оставались напряженными. В январе 1868 г. французская компания Восточных железных дорог приобрела долгосрочное право на эксплуатацию крошечной железнодорожной сети Люксембурга. Это стало небольшой компенсацией Франции за проигрыш в «люксембургском вопросе» годом ранее. Девять месяцев спустя та же французская кампания попыталась выкупить две бельгийские частные железнодорожные кампании, оказавшиеся на грани банкротства. Сделка имела определенное стратегическое значение и поддерживалась французским правительством. Однако когда в начале 1869 г. переговоры вступили в решающую стадию, официальный Брюссель сделку заблокировал. В Париже немедленно — и безосновательно — заподозрили за всем этим происки Бисмарка. При британском посредничестве компромисс был найден, однако эпизод прекрасно характеризовал состояние умов в Париже. Слова генерала Дюкро выражали общее настроение: «Мы никак не можем искренне и всецело примириться с тем положением, в которое нас поставили грандиозные промахи 1866 года, и все так же не можем решиться на войну <…> Ступив один шаг вперед, мы затем делаем два шага назад»[83].

Французское общественное мнение также было значимым фактором, с которым приходилось считаться правительству. Основная масса французов, разумеется, была далека от возможности следить за перипетиями международной политики. Однако настроения нации в пользу мира не были секретом для правительства. Особенно ярко это проявилось в бурной реакции населения на попытки осуществления весьма радикальной военной реформы, речь о которой более подробно пойдет дальше. Суть закона сводилась к расширению категорий граждан, охваченных системой военной подготовки. Это не только вызвало стойкое убеждение крестьян, что новая система поголовно отнимает у них сыновей и грозит скорым разорением, но и разожгло опасения, что подобная реорганизация армии неизбежно предрекает скорую войну. Французские прокуроры завалили министра юстиции сообщениями, что любая война за пределами границ страны, включая войну против Германии, у населения непопулярна. Им вторили отчеты префектов департаментов[84].

В марте 1867 г. в стране развернулась целая кампания по сбору петиций против обсуждавшегося Парламентом военного закона, которая охватила 36 департаментов и собрала не менее 20 тыс. подписей. Протесты в равной мере охватили как известную своей приверженностью Бурбонам Бретань, так и прореспубликанский Дофинэ и бонапартистский Юг. Особенно сильны были опасения жителей пограничных с Германией областей. Петиция промышленников эльзасского Мюлуза — города, прославившегося впоследствии своими стойкими профранцузскими симпатиями, мрачно предсказывала: предоставить в распоряжение исполнительной власти 800-тысячную армию — значит бросить вызов, который «посеет беспокойство соседей и увеличит шансы на войну вопреки единодушному мнению страны, требующей и желающей лишь мира»[85]. Уверения в патриотической решимости защищать страну в случае вторжения и осуждение любых планов войны наступательной — таков был рефрен, повторявшийся в петициях по всей стране.

Тем не менее, Наполеон III деятельно готовился к возможному столкновению с восточным соседом. В сентябре-октябре 1869 г. император французов обменялся посланиями с австро-венгерским императором Францем-Иосифом и итальянским королем Виктором-Эммануилом II, смысл которых сводился к решимости поддержать друг друга в случае военного конфликта с какой-то иной державой. Вена стремилась улучшить свои дипломатические позиции в случае конфликта с Россией на Балканах, ситуация на которых в очередной раз обострилась. Париж взамен ждал взаимности в случае войны с Пруссией. Этот обмен письмами был далек от формального союза и не давал никаких гарантий поддержки. Наполеон III, однако, предпочитал тешить себя иллюзиями.

На французскую политику все сильней влиял еще один фактор: состояние здоровья Наполеона III. В конце 1860-х гг. все очевидцы отмечали резкие перемены в его привычках и образе жизни. Шестидесятилетний монарх выглядел старше своих лет, его флегматичность сменилась апатией. Причиной тому был камень в почках, однако ни нация, ни семья императора не были извещены обо всей тяжести болезни[86]. В августе-сентябре 1869 г. болезнь обострилась настолько, что император несколько раз терял сознание на публике, спровоцировав панику на Парижской бирже. Врачи снимали невыносимые боли венценосного пациента лошадиными дозами опиума и не решались на операцию, в то время очень рискованную. Болезнь императора ставила под угрозу возможность гладкой передачи власти его несовершеннолетнему сыну, а также вызвала оправданные опасения у потенциальных союзников Франции. По мере ослабления здоровья и падения активности монарха отсутствие отлаженного механизма выработки внешнеполитических решений сказывалось все сильней[87].

Император французов при этом был далек от того, чтобы прямо провоцировать Пруссию. Письма личного секретаря Наполеона III, верного корсиканца Франческини Пьетри — его неотступной «второй тени»[88], хорошо показывают царившие в окружении императора надежды на то, что ход германских дел может повернуться не в пользу Берлина и столкновения с ним можно будет избегнуть вовсе: «Этот час обязательно пробьет, и если мы будем искусны, если нам будет благоволить ряд счастливых обстоятельств, то наши опасения могут рассеяться. Но до того момента мы должны быть неустанно бдительны и неутомимо трудиться над тем, чтобы стать сильнее»[89].

До тех пор, пока Берлин уважал независимость южногерманских государств, Франция оставалась пассивна. Однако Наполеон III не мог допустить повторения ситуации 1866 г., нового дипломатического поражения и дальнейшего падения престижа династии. Это опасно приближало Францию к черте прямого конфликта со своим восточным соседом.