Жизнь-кошмар. Из дневника непризнанного философа

—————

В полдень. У меня только что был прежний товарищ по канцелярии. Забавная фигура со вздутым животом на тоненьких ножках. Что-то в роде карикатуры в юмористических журналах. Его толстый фиолетовый нос на красном диске лица и торчащие над громадной плешью лоскутки седых волос производят уморительное впечатление. Рожа Фальстафа! По убеждениям — алкоголик. Спился с тех пор, как жена его сбежала с любовником. Незастегивающийся, коротенький, с узенькими рукавами, засаленный его сюртук вероятно помнит этот случай.

Я сразу догадался, что он пришел одолжить «на честное слово до завтра». Я до сих пор состою его кредитором на тех же условиях.

Войдя в комнату, он стал расспрашивать о моем здоровье, потом началось нерешительное вращение дырявой шляпы в руках, наконец, откашлявшись, приступил к делу. Он путался немилосердно, изъясняясь на своем особом, польско-русском наречии.

Разошлись-де у него все деньжонки. Люди задолжали ему пропасть «пенендзы». Однако, на этом подлом свете никто не отдает. Только друг за дружкой все посматривают, как бы что-нибудь «хапнуть». Между тем обстоятельства «фамильной натуры» требуют немного монеты. Ведется бракоразводный процесс в Риме... есть знакомый кардинал... Словом «очень тонкий интерес»... Он мог бы одолжить у многих, но ко мне питает особое доверие. Он является к „родаку“ и закадычному другу, которого уход из канцелярии он оплакивает до сих пор, так как и он жертва людской несправедливости... Он пришел спросить, может ли рассчитывать на друга и „родака“ „в фатальных околичностях“.

И он посмотрел на меня полужалкими, полунаивными глазками.

Я знал, каковы были его „фамильные интересы“. Ему прекратили кредит в трактире. Он нуждался настоятельно в водке.

Я молча встал и подошел к шкафу, желая ему дать какой-нибудь предмет для заклада. В кармане у меня была одна только мелочь. На верхней полке лежали две вещи — одна, испорченный репетьер, антик, купленный некогда моим дедом в Женеве, ныне уже не отбивающий четвертей, но все же представляющий стоимость золота; другая вещь — отцовский револьвер.

Я поколебался минуту, которую вещь обречь на пропажу. Обе оставлены мне на память. Какое-то неясное соображение приказало мне выбрать часы. Он схватил их и поспешно спрятал в карман своих клетчатых брюк.

На минуту мне стало жалко часов... Но только на минуту...

Ведь часы эти — пришло мне на ум — лишь мечта моего воображения. Неужели, отдавая их, я лишаюсь чего-нибудь? За что этот человек осыпает меня благодарностью?

Я даю ему то, что создали мои чувства, что вне их не существует, что пропадает, когда я закрываю глаза и теряю осязание в пальцах... О, как смешны показались мне в этот момент скупость и жадность!

— «Жизнь есть сон — сказал я вслух.

Да, Кальдерон прав... Эти часы не существуют вовсе!» — Мой гость вытаращил глаза.

Я изложил ему мою теорию сна высшего разряда...

Он дурацки хохотал, хватаясь красными руками за живот.

Я вспылил. Этого со мною до сих пор не бывало. Открыв двери, я просил его немедленно убраться. Уходя, он кланялся шляпой до земли, иронически приговаривая:

«Доброй ночи вашей светлости — господину философу. Коли пан себе спит, то и я пойду выспаться. Только вперед на сон грядущий выпью».

В коридоре долго еще раздавался его хриплый, пьяный смех. Раздражающее эхо!