Жизнь-кошмар. Из дневника непризнанного философа

—————

Не спится... Ночные сны также в состоянии истомить человека!

Я только-что проснулся. Дрожу от ужаса. От холодного пота слипаются волосы. Зажег лампу. Буду писать.

Что обозначает такой сон: — ?

Мне было опять восемь, лет. Я играл в лошадки с сыном нашего кучера, маленьким Войтусем. Мы бежали среди деревьев, согнувшихся от тяжести груш и яблок. Вдруг слышу голос старой Катерины: «Панич!.. панич играете, а дома мамаша плачет». «Отчего моя мамаша плачет»? — спрашиваю. «То панич ничего не знает, а пан Ксаверий повесился в парке на иве». Я бросил поводья и трость и побежал... И вдруг очутился, уж не знаю, каким образом, на старом сельском кладбище. Кругом кресты, кресты, кресты... В одном месте огромный камень. На нем половина букв стерта. Осталось что-то непонятное: «Зд... гребен... Кса...р...ом...ский». Но отсутствие креста достаточно указывало, чья могила. Я налег на камень и отвалил его. В руках моих очутился заступ. Я стал копать. Что-то зашуршало. Я нагнулся, поднял. Это была книга. На заглавной странице пестрели слова: «Philosophie der Erlösung» von Mainländer. Я перелистал несколько страниц и напал на слова, подчеркнутые красным карандашом: «Цель всякого развития — небытие. Право всякого развития — страдание». Я перевернул несколько страниц — опять те же слова. Еще несколько листиков — опять то же. Еще несколько — вновь те же слова. Словно вся книга составлена из двух фраз. Я бросил книгу, вновь копал. Опять шуршание бумаги под заступом — и опять та же книга и в ней те же красным карандашом подчеркнутые фразы., только они!. Час, два часа копал — и постоянно та же ужасная находка шуршала под заступом... Отчаяние и утомление овладели мной... Все небо испещрялось черными буквами, окаймленными красною рамой, — и это были те же две неумолимые фразы...

Вдруг чья-то холодная рука коснулась моих плеч. Я обернулся: передо мной стоял тот, кого я искал в земле: дядя Ксаверий. Как всегда высокий, худой... нет, еще более исхудалый, чем когда-то. Сюртук словно повис на его костлявой фигуре. Глаза светились фосфорическим блеском. Лицо было страшно бледно. А на бескровных губах играла горькая улыбка. На шее обмотан был зеленый шарф.

— Поздно, — говорил он, указывая на зарево заката, — солнце заходит. Пойдем домой.

— Разве вы, дядя живете не здесь?

Он захихикал.

— Ты, думаешь, я повесился взаправду? Думаешь, что я поймался на удочку философии этого дурака Майнлендера и пошел по его следам? «Истинный мудрец не бежит от смерти, но и не идет ей навстречу». Так говорили римляне. Живешь только раз. Надо уметь жить. К чему торопиться к смерти? Она не минует никого. Надо иметь терпение и ждать.

Взял меня за руку и, ведя среди могильных крестов, говорил тихим голосом, от времени до времени подсмеиваясь.

— Видишь ли? Стоики утверждали, что жизнь ни зло, ни добро. Она принадлежит к разряду: „adiafora“. Ты понял? Жизнь есть „безразличное“.... Хи-хи-хи!... К чему бежать от безразличного?!...

Он нагнулся и шепнул мне на ухо:

— Истинный философ мечтает о нирване и живет себе — поживает десятки лет... небось, стареется... Охо! иногда даже ведет судебные процессы с родственниками из-за наследства. Старый Артур не был лыком шит. Он-то и сказал, что „самоубийство — только мнимое избавление от страданий, а не действительное“. Ты понял?.

— А этот шарф? — я притронулся к его шее.

— „Этот шарф?... Пустяки!... Попробуй... Это предохраняет от простуды... Простуда не есть „adiafora“.

И он хотел набросить мне шарф на шею.

Я вырвал руку из его рук и убежал...

Я бежал по странной улице... это был Невский проспект — но не тот, сегодняшний, с длинными рядами блестящих магазинов... Другой Невский проспект... прежних веков... Огромная просека в лесу... И она вся наполнена была стоном топоров, рубящих громадные деревья и стоном шведских пленных, производящих рубку... И все же это была отчасти улица настоящего... ибо по средине от самой Невы тянулся ряд электрических фонарей... Зажженные лампы казались гигантскими белыми пауками, сидящими на сетках из лучей...

Я бежал с ужасающей быстротой... Мне чудилось, что кто-то нагоняет меня... Огромный, мохнатый пес... И я знал его имя. Оно звучало: „Материя“.

Вдруг ноги у меня подкосились. Я был утомлен до нельзя. Пес набросился на меня и я почувствовал, как его зубы вцепились в мою грудь и вырвали из нее кусок окровавленного мяса. Я стал падать в какую-то бездну... все ниже и ниже...

И очнулся.

Страшный сон!... Еще теперь ощущаю боль в груди... И кто-ж осмелится утверждать, что сны менее реальны, чем явь.