Жизнь-кошмар. Из дневника непризнанного философа

—————

О, глупые материальные сны! Как могут они измучить душу, которой снится действительность!

Все последние три дня я грезил, что пот обливает мое тело, что меня душит кашель, знобит лихорадка, ломит в костях, что я не в силах двинуться и встать с кровати.

Минутами долгий сон и короткие сны так спутывались в голове, что я не мог их различить. Я не знал, когда просыпаюсь, когда засыпаю, я терял иногда сознание границы между сном высшего и низшего разряда.

Мне казалось, что в моей комнате расхаживает, убирая и хлопоча, старая соседка Мария Панкратьевна, живущая рядом в коридоре. Она полька, живет в Петербурге пятнадцать лет, вдова унтер-офицера, погибшего под Плевной. Старушка обязана мне за то, что я купил ей когда-то швейную машину. Она сделалась моею почетною прислугою.

Так смотрел я на это раньше. Но теперь я знаю, что и Плевна, и машина, и унтер-офицер, и старая Марианна — все марево, грезы, сновидения, глупый обман воображения. Всего этого не стоило реально создавать...

Я видел, как она ходит мелкими шагами по комнате, закутывает меня своею шалью, я слышал, как она жалобно причитает по поводу негодности моего тонкого истрепавшегося одеяла; однако, на все это я взирал глазами философа, разгадавшего тайну бытия. Ни мнимая реальность ее душегрейки и красного передника, ни выразительность морщинистого лица, ни даже две слезы в ее серых глазах, которые капнули, когда она проговорила: „Иисус Назарейский, а тож паныч не на шутку болен!“ — ничто, ничто, ничто не могло меня провести.

„Панич, напьетесь чайку?“ — спрашивала. Я не отвечал. Не буду же вести беседу с грезой моего воображения!

Она вливала мне чай в рот ложечкой, кормила мякотью булки, как ребенка. Я не сопротивлялся. Ведь все равно, снится ли, что кушаю, или что голодаю!

А все же сон о том, что я лежу в кровати, исключил сон, что я пишу. Я не брал пера в руки три дня, или вернее, мне не снилось, что я его беру... Еще сегодня греза о том, что я утомлен и болен, сплетается с другой, что я не могу удержать пера в руке и отложу его сейчас...