Жизнь-кошмар. Из дневника непризнанного философа

—————

Я прошелся по комнате, и в душе моей предстал вопрос.

Когда в человеке сказывается его «я», — тогда ли, когда он отдается волне впечатлений со стороны, позволяя им действовать на себя, или же тогда, когда, убежав от них, он в одиночестве говорит со своим сердцем? Знаю, это глупый вопрос. Род реакции на внешние впечатления так же определяет индивидуальное «я», как тот или другой тон разговора с самим собой. Но, право, если вопрос глуп, он все же может быть философским вопросом. В самом деле, когда я погружаюсь в чтение книги, когда меня потрясает игра гениального артиста, когда красивая девушка зажигает мой взор, когда я опьянен звуком песни, доносящейся из открытых окон, у которых я остановился, — то все это не «я», или по крайней мере не только «я». Это напор чувственных впечатлений. Но, вот, книга выпала из рук, вот закрылись двери театра, девушка исчезла на повороте улицы, песня умолкла — я одинок: — если и тогда живет во мне прочтенная мысль, движение актера, облик девушки, звук песни, то этот автор, артист, девушка, мелодия стали уже несомненно частью моего «я»; ядро моей души слилось с внешними впечатлениями. И если я наедине остаюсь под обаятельными впечатлениями минувшего, то мое «я» счастливо. Но если всегда, когда я одинок, будь это непосредственно после получения приятных ощущений, меня одолевает мрачное настроение, то мое «я», истинное «я», в сущности глубоко несчастно.

И вот, обозревая свое прошлое, я вспоминаю, что всякий миг одиночества черною тенью падал на мою душу. А, между тем, товарищи моих детских игр считали меня весельчаком, и мать моя не догадывалась, что ее развеселый мальчик глухо рыдал в темном углу залы, забившись под диван или под рояль.

Отчего я был печален? Оттого ли, что мою маленькую сестрицу однажды унесли из дому в белом платье и всю в цветах? Оттого ли, что отец хохотал так хрипло, разбивая пустые бутылки? Или может быть потому, что у моей матери были большие задумчивые глаза, которые глядели в пространство, когда она пела заунывные песни? А может быть потому, что дядя Ксаверий, всегда столь мрачный и уходящий в книги, повесился в нашем саду? Нет! Сдается мне, что я пришел уже в этот мир с печалью в крови и жаром в голове, что мое воспламеняющееся детское веселье было лишь переодетою сумасшедшею грустью.

Иначе молодость моя вынесла бы все. Время исцеляет худшие раны. Жизнь заливает потоком впечатлений. Гигантский, радужный круг внешнего мира зачастую покрывает своею плоскостью всю нашу душу.

А я не мог ему отдаться... И вот настало время, когда маленький круг моего «я» вырос, развернулся и тенью своею закрыл тот гигантский круг внешнего мира. Это нехорошо... Пускай... Я не сужу, я лишь констатирую...

Ныне уже этот перевес моего «я» не позволяет мне восторгаться, увлекаться, — словом, забыться. Я видел однажды в клинике больного, который вследствие извращения чувствительности жаловался постоянно, что он не может ощущать предметов. Я беру вещь в руки, — говорил он, — и мне кажется, что между моею рукою и этим предметом все еще существует пустота».

Эту ужасающую пустоту ощущаю и я между собою и окружающим миром.

Отдохну немного...