Жизнь-кошмар. Из дневника непризнанного философа

—————

Неужели причина моего тяжелого настроения кроется в неблагоприятных условиях моей жизни за последние годы?

Никогда!

Эта мысль возмущает меня столь сильно, как Леопарди смущало предположение, что его мрачное миросозерцание обусловливалось искривлением его позвоночника или отсутствием нескольких скудди на хлеб. Нет!.. пессимизм поэта-философа был далек от зависти калеки-нищего. Леопарди, даже не горбатый, даже богач, одинаково проклинал бы

И я не допускаю мысли, что взгляды мои изменились бы, если бы голые стены моей комнаты вдруг покрылись персидскими коврами, если бы сквозь щели моих дверей не веяло холодом с коридора, если бы передо мной трещал веселый огонь на резном камине а la Louis XIV. Какая связь может существовать между моею мыслью, созерцающей мир, и личными удобствами? Разве дважды два перестало бы давать в итоге четыре, если бы двор этого окрашенного в томатовый цвет дома не был завален грязью, если бы стены его не зияли трещинами, если бы мне не приходилось ежедневно спускаться с четвертого этажа по прогнившей и скрипучей лестнице, если бы в воротах деревянные осколки дощатого пола не залезали в мои дырявые подошвы?

Не упрекал же я моего покойного отца за разорение имения моей матери, Не проклинал же я судьбу, не позволившую мне окончить университет и добиться положения, соответствующего моим способностям и наклонностям. Очутившись по уходе с третьего курса медицинского факультета на мостовой столицы, я апатично принялся за сухую и скудно оплачиваемую канцелярскую работу. Я списывал бумаги, которых форма и содержание были мне чужды, со спокойствием человека, махнувшего рукой на честолюбивые планы молодости. И ныне, оставшись без места из-за какой то ошибки в бумаге, я принял отказ с таким же равнодушием, с каким выслушал порицание расходившегося столоначальника; я думал о чем то другом...

Да, я думал, думал всегда, непрерывно. С молодых лет я смотрел на мир, как на загадку. Мои глаза, помню, были всегда широко раскрыты удивлением. Ужасающее любопытство мешало мне порой чувствовать. Мне не исполнилось еще одиннадцати лет, когда однажды ночью, сдержав страх и слезы, я прокрался в комнату, где покоился труп моего отца и при желтом блеске восковых свечей я приподнял покрывало с его лица; глядя, на неподвижно-холодные черты родительского лица, я спрашивал себя: «так это смерть?!».

Да, я философствовал всегда. Книги дяди Ксаверия возымели свое действие.

Мне смешно теперь. Ведь я профилософствовал все: место управляющего имением богатой тетки, не ответив даже на ее приглашение; красивую невесту, которой я так долго доказывал необходимое охлаждение всяких чувств, пока она не бросилась в объятия моего друга, пустого, но веселого малого. Собственно говоря, я профилософствовал свое университетское образование: немного усилий, и мне, пожалуй, одолжили бы нужную сумму для уплаты за лекции.

Но вопросы практической жизни, материальные нужды, потребности будущего — все это не занимало и не страшило меня. Улетая в высь отвлеченной мысли, я терял все более землю под ногами.

Канцелярские занятия казались мне подходящими, ибо не мешали думать. Переписка требовала лишь механического движения рукой. С другой стороны, и мышление не мешало мне зарабатывать насущный хлеб по крайней мере до совершения той «непростительной» ошибки, которая была поводом возвращения бумаги высшим управлением и багрового цвета на лице моего начальника, когда он швырнул мне ее, предлагая «полюбоваться». Итак, я без должности, а следовательно по израсходовании последней копейки выданного мне на прощание жалования я останусь без хлеба.

Однако, я не ропщу на судьбу. Такова моя природа. Во всех постигших меня несчастьях я усматривал всегда проявление господства общего закона, мелкую деталь сложной картины жизни, похожую на миллионы других, а не — как обыкновенно думают — чудовищный, необычный случай, избравший себе специальную жертву в пострадавшем. Я боролся всеми силами, дабы на личную неудачу взирать с объективной точки зрения, — и никто не вправе сказать мне сегодня: «твои идеи лишь твои чувства; твой пессимизм вырос на болоте черного двора, холод которого проникает сквозь оклеенные бумагой стекла твоих окон».

Материальные условия не могут иметь значения для мыслителя. Диоген в бочке был столь же доволен, сколь желчен был Саломон в своих царственных палатах. С высоты того же престола Гелиогабал с идиотскою улыбкою смотрел на танцы вакханок, издавая жестокие приказы, и Марк Аврелий взирал бесстрастными глазами, раздумывая о тщете мирских благ.