Годы и минуты

ГЛАВА I СОВСЕМ ОДИН

День был такой жаркий, что в открытом поле нам стало невтерпеж. Мы решили загнать скотину в лес. Но и там, в сумрачной духоте, мы не находили себе места. Что-то недоброе было в неподвижности листьев, в мрачных тенях, западавших в овраги. Дышалось трудно, и в воздухе, неподвижном и горячем, был разлит какой-то тоскливый зной, не предвещавший ничего хорошего.

К вечеру раньше времени стало смеркаться, и вдруг сразу с волкастой, воющей тьмой набежал ветер, прошелся по вершинам деревьев, как будто отступил на минуту и потом вдруг пошел на нас стеной. Посыпались сучья с деревьев, затрещало, заухало в лесу, все заходило, заверещало. Крупные капли тронули листья, потом зачастили, и вот хлынуло, полило на нас... Сверху грохнуло, перекатилось через лес, отдалось в оврагах. Черное небо над головой на мгновенье стало ослепительно зеленым.

Новый удар оглушил нас.

— Становись на свои места! — закричал старший пастух. — Гони домой, заворачивай…

Коровы, мокрые и перепуганные, с хвостами, завернутыми по ветру, метались меж стволов. Они норовили стать головами против ветра.

— Давай, давай, поторапливайся! — кричал старший пастух и щелкал своим огромным кнутом, а мы, маленькие подпаски, промоченные и иссеченные дождем, ежась, пряча головы от падающих на нас колючих сучьев и веток, бежали по бокам стада, вопя и заклиная скотину, чтобы она не разбегалась по лесу.

Громко щелкал, стрелял на весь лес длинный кнут старшего пастуха, мычали перепуганные коровы, а над нами, над деревьями оглушительно и раскатисто щелкали огненные кнуты молнии. Небо шаталось над деревьями, и деревья качались, словно мели небо своими вершинами. Гром высекал искры из туч. Мы гнали скотину к опушке.

Едва мы выбежали на опушку леса, как дождь ударил на нас, теперь уже ничем не прикрытых, всей своей холодной тяжестью. Вода готова была выхлестать нам глаза. Скотина пустилась бежать. Мы, чтобы не отстать, должны были мчаться за коровами сквозь стегавший нас ливень.

На околице деревни нас ждали встревоженные хозяйки, взмокшие, прикрывшие головы юбками. Они гнали своих коров во дворы.

Вдруг я услышал, как одна женщина, метавшаяся посреди стада, завопила:

— Моей коровы нет!.. Где моя Маруська?!

Я согнал воду с лица, разлепил веки, с трудом оглянулся. Круторогой пятнистой Маруськи действительно не было в стаде. Я забыл о дожде, я уже не слышал грома. Другая, более страшная гроза собиралась над моей головой. Маруська в стаде ходила как раз на моей стороне, и вот теперь ее не было. Потерялась Маруська!..

Волоча длинный свой кнут по лужам и грязи, ко мне подбежал наш старый пастух Иван, по прозванию Шишкин. Так окрестили его за то, что у него на щеке была большая шишка. Молча подошел ко мне Иван Шишкин и, развернувшись, дал мне по уху. Я качнулся от удара, отступил невольно, повернулся и кинулся бежать в лес. Свой кнут я отбросил в сторону, но рожок взял с собой.

Страшно, нестерпимо жутко было снова вступать в рокочущий, шатающийся лес. Молния на мгновенье освещала мокрые стволы в его чаще, а потом сразу становилось еще темнее. Было уже поздно, совсем стемнело, а я никак не мог решиться войти в этот черный лес. Меня всего трясло. Вдруг мне показалось, что дождь, не перестававший лить, стал соленым. Но это были слезы, смешавшиеся на моих щеках с дождевыми струями.

Я пересилил страх и вошел в лес. Надо мной продолжала бушевать гроза. Зеленые вспышки освещали мокрые стволы, пни, коряги, и лес в эти секунды населялся всякой чертовщиной. За каждым пнем таился кто-то таинственный и грозный, из-за каждой коряги глядели на меня какие-то неописуемые личины, пропадавшие в темноте.

Все, что я слышал в деревне, все рассказы о леших, ведьмах и разной лесной нечисти бросились мне в голову. Я вспомнил старуху Водю из нашей деревни, про которую рассказывали, что она каждую ночь на помеле вылетает в трубу и несется, куда ей надо. Волосы у нее как дым. Она летит в рожь, заплетает колосья, и рожь осыпается. Я вспомнил, как наш сосед Егор Бабкин рассказывал по вечерам о сатанинской свинье, которую он встречал ночью в двенадцать часов за околицей:

«Вижу — идет свинья, визжит. Я выхожу, думаю: что же это за свинья такая? Она вдруг начинает со мной разговаривать по-человечески.

— Здравствуй, — говорит, — Бабкин! Не дашь ли ты мне испить кружечку?

Я ее и ударил безменом по носу. А наутро гляжу: у Води нос перебит. Значит, вот это кого я ударил, вот кто это был!..»

А еще страшнее рассказывал дед с материнской стороны.

Он кормил раз лошадей и вот видит — одна лошадь идет и идет от табуна. Он — за нею и уже далеко зашел в лес, а эта лошадь обернулась, засмеялась и говорит:

— Вот как вашего брата-то обманывают.

И завела деда в Гремячий Яр, куда у нас бросали кресты и пятаки, чтобы задобрить и усмирить живших там чертей.

Все это припомнилось мне в те минуты, и, как мне ни хотелось скорее найти корову, в душе я опасался: вот найду я Маруську, а она вдруг повернется ко мне и заговорит.

Я давно уже промок до нитки. У меня зуб на зуб не попадал от холода и страха. Я шел спотыкаясь по темному лесу. Днем бы я нашел свои заметки, которые делал для памяти, чтобы не заблудиться. У меня были свои отметины — загнутые деревья, завязанные веточки, но я ничего не мог найти в темноте, ни одна заметка не попадалась мне на пути...

Хотелось скорее вырваться из этой тьмы, очутиться среди людей, согреться, убежать от всех страхов. Но я знал, что́ ждет меня, если я вернусь в деревню без коровы.

Я был подпасок, неполный пастух, как нас звали, и мне было девять лет. Я жил сиротой: отец умер два года тому назад, а вскоре умерла и мать от чахотки и голода. С девяти лет пошел я в работники. Я ушел работать подпаском в далекую деревню Подосинки, в двадцати пяти километрах от станции Суходрев. От села Дебри, в котором я родился, надо было итти сорок пять километров пешком до Сухиничей, а оттуда нас вез по железной дороге подрядчик Сосин. Он нанимал нас всех — пастухов и подпасков.

Сосин являлся в деревню постом, когда уже прошла масленица. Родители толпой валили к нему, таща за собой полбутылки, яйца, ковриги, и договаривались о сдаче своих ребят подрядчику. Сосин брал нас на работу в чужие села.

Сосин приезжал обыкновенно в село, в общество, и предлагал трех или двух подпасков и старшего пастуха. И общество договаривалось с ним. Сосин поставлял пастухов во все села около Суходрева.

В крае, куда нас привезли на работу, пастушье дело считалось несерьезным и зазорным для коренных жителей. Пастухи здесь все были пришлые, а наше село Дебри издавна поставляло «коровьих генералов», как дразнили нас...

Выгоняли мы скотину по первой росе, часа в два утра, только развиднеется. Выгонять надо было обязательно на росу, а то потом, когда разгорится день и солнце начнет палить, слепни кусают скотину. Она бежит, удержать ее нет никаких сил. Все равно — загонишь ли ее в пруд, или в лес, слепни не дают покоя. И мы загоняем стадо в деревню. Скотина стоит в хлевах, а чуть жара спадает, мы гоним коров обратно.

Мы выгоняли стадо в любую погоду. Мы работали каждый день — и в праздники, и в воскресенье, и в престольные дни. Не было для нас закона человеческого, не для нас были писаны и божьи законы. И в будни и в праздник одинаково, пинком ноги в бок, будил нас старший пастух, горластый сквернослов.

Ему было восемнадцать лет. Носил он через плечо смотанный в семь колец кнут и нам, маленьким подпаскам, казался грозным и могущественным, как князь.

Мы выходили, сонные, недоспавшие, на мокрую, холодную траву, от которой ломило босые ноги: лапти надо было беречь. По договору, мы работали «на своих лаптях».

Кормили нас по очереди хозяева, у которых были коровы в стаде. Сегодня один, завтра другой, послезавтра третий. В этом дежурном доме мне давали рубашку, штаны. Хорошо, если в доме были дети, ровесники мне. Тогда хоть по росту была рваная, латаная одежда. А в других домах давали что́ есть. Приходилось засучивать рукава, подворачивать штаны и болтаться в этом одеянии, как ведро в колодце.

Так каждый день я ходил в обновке — хоть и дерюга, хоть и старая, все сношенное, простиранное до дыр, а все не то, что вчера было.

За работу Сосин в конце пастушьего сезона давал нам по нескольку рублей. Держали нас строго. Каждый из нас, подпасков, имел свою сторону в стаде. Если на моей стороне пропадала корова или теленок или какой-нибудь шалой буренке приходило в рогатую голову забрести в посев, я должен был отвечать перед пастухом и перед обществом за пропажу, за ушибы, за потраву, за все, что может случиться с неразумной и упрямой скотиной.

Сегодня, на несчастье, потерялась корова как раз с моей стороны.

Я шел в лес, глотая слезы и дождевую воду. Я решил уж, что умру в лесу, но обратно без коровы не вернусь — все равно забьют. И вдруг я вспомнил про один овраг, куда, часто скрываясь от жары, забегали наши коровы. Спотыкаясь о корни, расшибая в потемках лоб о колючие стволы, бросился я туда. Я остановился на краю и заглянул вниз. В эту минуту полыхнула молния, но я уже от радости не слышал грома: увидел в овражке пегую круторогую Маруську. Я скатился к ней по мокрому крутому склону. Она доверчиво подошла ко мне и замычала тихонько, обрадованная. Тоже, видно, натерпелась страху, дуреха! А я прыгал вокруг нее, повисал у нее на шее, приговаривая:

— Ах ты, чортушка такая! Ах ты, Маруська такая!

На мгновенье меня опять взяло опасенье: а вдруг она что-нибудь скажет, как тогда лошадь у дедушки? Но Маруська ничего мне не сказала. И, окончательно расхрабрившись, я погнал ее домой. Тут уж я нашел свои заметки на деревьях, и не таким страшным казался мне бушующий лес, да и гром уже не грохотал, а урчал, гроза уходила за лес, за деревню, куда я через час примерно пригнал заблудшую.