Годы и минуты

ГЛАВА III КРАСНЫЕ И БЕЛЫЕ

Темно, как в чаще лесной, было тогда у меня в голове. От заезжих людей слышал я, что земля велика и будто бы даже кругла и стоят на ней большие города, где столько людей, сколько звезд в небе.

Мне не верилось. Земля мне казалась большой, нескончаемо большой, но пустынной. Такой представлялась она мне, когда я должен был, отправляясь на работу, на пастуший промысел, пройти на своих на двоих сперва сорок пять километров от Дебрей до Сухиничей, а потом — двадцать пять километров от Суходрева до Подосинок, где встречали меня, приветливо мыча, знакомые мои коровы.

Грамотные люди говорили, будто все, что имеется на земле, записано в книгах и кто прочтет эти книги, тот узнает все на свете. Но читать я не умел.

В Дебрях у нас была школа. По тем временам она считалась большой. В ней были две классные комнаты, и в каждой комнате сидело по два класса. Занимались так: учительница одному классу задает урок, и, пока этот класс сидит учит, она с другим занимается.

Мне шел десятый год, когда я в первый раз, вернувшись из Подосинок, записался в школу. Проходил три дня. Вдруг учительница объявляет: дров нет, общество не заготовило, учиться нельзя. Надо, чтобы ребята сами дрова достали.

Собрались мы всей школой и пошли в лес добывать дрова. Поблизости от школы была березовая рощица. Владел ею наш поп. Вот я возьми да и предложи:

— Чего итти далече-то? Давайте нарубаем тут дровец, в поповой роще. Не убудет его!

Деревенские наши ребята поддержали меня. Но с ними стали спорить два парня — сыновья дебревского кулака Зарецкого. У него была большая лавка, чайная, маслобойня, промышлял он и лесом. Одна из дочерей Зарецкого была учительницей в школе. Заспорили с нами братья Зарецкие:

— Не смейте в поповский лес лазить!

Отпихивают нас на дорогу, замахиваются кулаками. Кончилось тем, что задрались мы с ними. Хотя и были они парни здоровые, но отлупили мы их крепко и запаслись поповскими дровами.

Попало мне после за поповскую рощицу!

Зарецкие нашептали обо мне своей сестре-учительнице. Та перво-наперво посадила меня в холодный сарай. Просидел я в нем голодный целый день. На другой день в школу явился поп.

Поп у нас был огромный, плечистый и басовитый. Завопил он на меня, как говорится, гласом велиим, ухватил за ухо, да и выволок на середину класса. Посмотрел на меня сверху вниз и щелкнул в лоб, да так щелкнул, что я на ногах не устоял, повалился. Поп меня поднял и тут же при всем классе стал бить линейкой по руке.

Сперва рука у меня покраснела, потом вздулась, стала сизой, а притихший класс смотрел на эту расправу и молчал. Я тоже не издал ни звука, только слезы лились из глаз да зубы у меня скрипели от боли и обиды.

Вот и вся наука, которая запомнилась мне в школе. Не мог я простить попу, учительнице и ее толстобоким братцам эту науку. Старался пакостить где только мог. Сыпались на меня наказания и злые слова. Да и пожаловаться было некому. Кто будет выслушивать обиды сопливого сироты? Только в конюшне вечером терпеливо выслушивали мои жалобы мухортые, гнедые, пегие коняги. Всю свою обиду на людей открывал я перед саврасками. Лошади сочувственно покачивали головами и, мне казалось, понимали меня. Им тоже жилось несладко. И в такие минуты я бы уже не испугался, а только обрадовался, если бы какая-нибудь кобыла оглянулась на меня и сказала сочувственно: «То-то, друг... вот как вашему брату живется. Эх-хе-хе...»

Да и некогда было учиться. Очень много работы было по хозяйству: за скотиной ходить, в лес ездить, во дворе убирать, лошадей гонять на току, пеленать детей, утирать их вечно мокрые носы.

Когда мне было одиннадцать лет, загремела по России, дошла и до нашей деревни весть о том, что народ, мол, отказал царю от места. И впервые услышал я тогда трудное слово «революция». А через лето пришли демобилизованные солдаты, собрали всю бедноту нашего села и рассказали, что свершилась еще одна революция, самая главная и последняя, и теперь всем кулакам, богачам и попам крышка, теперь начинается сытая жизнь для бедняков и батраков.

Я всегда верил солдатам. Солдаты много видели, далеко ходили. Они даже со смертью встречались, значит и жизнь понимали. И действительно: сбежал помещик из соседней усадьбы. Да и братья Зарецкие как-то попритихли. Мужики рубили попову рощу совершенно открыто. Да, видно, что-то повернулось в жизни, но что именно произошло, я еще понять не мог.

В те годы я пошел батрачить в Тульскую губернию. Я работал там два года близ станции Горбачи. Работал я у одного крестьянина. Семья была небольшая — муж, жена и полугодовалая девочка. Но работы было много. Я и пахал, и бороновал, и навоз носил, а стемнеет — гонял лошадей в ночное. У хозяина было две лошади, но из-за двух лошадей ездить в ночное нет смысла, и хозяин брал лошадей у соседей. До десяти лошадей набирал он, и я гонял их в ночное. Соседи платили хозяину. Но я за это ничего не получал.

А после ночного приедешь — дома работа ждет. Если хозяин с женой уехали, мне надо и с ребенком возиться: поить, кормить, спать укладывать.

В 1919 году я работал у богатого крестьянина, кулака. У него было много батраков, не я один. Народ был все темный, но все-таки услышал я от них, что разделилась наша страна на красных и белых. Красные — это те, которые за бедных, а белые — это вроде Зарецких, только постарше и с ружьями. Так я себе представлял.

В те дни Деникин подходил к Орлу и Красная армия отступала. Я видел, шли через деревню усталые люди в серых шинелях, с красными звездами на фуражках и папахах. Красноармейцы — называли их. Это и были красные. И, когда проходили они по улице, грязные и оборванные, хозяин мой выходил и, почесывая под бородой шею, приговаривал:

— Побежали, побежали воины голозадые, наподдали вам жару! Так и надо, хорошее дело.

Со спокойной и угрюмой насмешкой смотрели красноармейцы на хозяина и молча проходили мимо. Они были похожи на тех мобилизованных солдат, что пришли к нам в Дебри и рассказали о перевороте в жизни. Я смотрел и не понимал: за что же их? По тому, как не любил их хозяин, как злобно шептал вслед им обидные слова, я понял, что красноармейцы против хозяев. И хотелось мне бросить все и итти за этими молчаливыми, усталыми людьми.

Как-то раз осенью, в холодный сумрачный день, ехали мы с хозяйским сыном из ночного. Я был верхом на отличном сером жеребце. Вдруг видим — из лесочка выехал отряд красноармейцев. Тощие кони их еле шагали, спотыкались. Спутник мой струсил сперва, хотел ускакать в сторону.

— Чего боишься? — сказал я ему.

Хозяйский сын, тучный, мешковатый парень, послушался меня и остановился. Мы поровнялись с отрядом. Красноармейцы с завистью смотрели на наших коней, сытых и свежих.

Вдруг один из красноармейцев сказал:

— Эй, пацан, давай, что ли, лошадьми меняться. Нам с Деникиным-генералом воевать надо, а вы уж до дому доплететесь как-нибудь.

Я посмотрел на него. Непонятно — шутит или серьезно говорит.

Я молчал. Хозяйский сын с испугом смотрел на красноармейцев.

— Ну что? Иль боитесь, что отец шкуру спустит?

Мне стало обидно.

— Нет у меня никакого отца, — буркнул я.

— Ну вот, значит мы оба с тобой ровни: и у меня отца нет, — сказал красноармеец. — Ну так как же, меняемся?

И тогда я вдруг спрыгнул с коня, протянул повод красноармейцу и сказал:

— На, бери, товарищ. — Я очень старательно выговорил это слово «товарищ». — Бери коня, а твоего хозяин подкормит. Хватит у него овса.

Хозяйский сын кинулся вырывать у меня повод, толкнул меня плечом, но тут за меня заступились красноармейцы. Ему пришлось уступить.

— Спасибо, друг! — закричал красноармеец, пересев на хозяйского жеребца. — Боевое тебе спасибо от имени всей Красной армии! Вижу, что вполне сочувствуешь, вижу, что наш. А хозяину на всякий случай скажи, что мы скоро вернемся. Тогда за тебя спросим, если что...

И они ускакали. Как только они скрылись из виду, хозяйский сын бросился на меня с кулаками. Он был больше меня и сильнее, но я оказался увертливее. Ему здо́рово влетело от меня.

— Ладно же, — пригрозил он мне, утирая кровь из разбитого носа. — Отец тебе покажет!

И только тут я понял, что́ меня ждет, только тут меня пробрал страх, а до этого я даже не думал о наказании, которое меня ждало, так у меня было хорошо на душе оттого, что я помог красноармейцам.

Дома хозяйский сын все рассказал отцу. Хозяин вышел во двор, долго смотрел на меня с каким-то тупым изумлением.

— Да ты что, соображаешь? — проговорил он наконец, не разжимая зубов.

Лицо его побагровело, он ринулся ко мне. Я метнулся было в сторону, но пудовый мужицкий удар наотмашь сбил меня с ног.

Хозяин бросился на меня.

Очнулся я уже поздно ночью. Все лицо у меня было в крови. Ныли руки, разламывалась от боли голова, сводило избитую спину. С трудом поднялся я и поплелся со двора. Дошел до того места, где менялся лошадьми с красноармейцами, и бросился ничком на землю.

Теперь я твердо знал, что поступил правильно, отдав лошадь красноармейцам, теперь я твердо знал, что я сам тоже красный.

Мне было тогда двенадцать лет.