Годы и минуты

ГЛАВА XVII ДЕПУТАТСКИЙ РЕКОРД

27 января 1936 года нам вручали ордена. Товарищ Орджоникидзе подозвал меня, радушно потормошил и повел знакомиться со Сталиным.

— Это тот самый Гудов, который выполнил норму на тысячу четыреста тридцать процентов!

Сталин внимательно посмотрел на меня, потом вдруг кивнул, улыбнулся, как старому знакомому, крепко пожал мне руку и сказал просто, но как-то очень сердечно:

— Молодец.

А я стоял, крепко держа Сталина за руку, стараясь продлить эту самую большую, но самую короткую минуту моей жизни. Думал ли я когда-нибудь, что сам Сталин даст оценку тому, что я делал у своего станка!..

Мне посчастливилось еще несколько раз встретиться с товарищем Сталиным. На одном из приемов в Кремле товарищ Молотов неожиданно поднял тост за меня, за мои достижения. Сперва мне показалось, что я ослышался. Но все повернулись ко мне. Я так растерялся, что не знал, как мне быть, что ответить.

Ко мне подошел Булганин:

— Иди к Сталину.

Я подошел. Иосиф Виссарионович весело чокнулся со мной.

— За новые успехи! — провозгласил он.

Мог ли я после этого не почувствовать в себе новых сил? Мог ли я успокоиться на добытом, найденном, уже признанном?

Да конечно же нет!

То, что было уже сделано, казалось мне лишь простыми находками на поверхности. А следовало заглянуть в самые недра технологии.

Однажды, перелистывая каталог иностранной фирмы, изготовлявшей станки «Фриц Вернер», я увидел, что на одном рисунке изображен станок, работающий с тринадцатью фрезами. «Значит, там, за границей, тоже не дураки! — подумал я. — А я-то решил, что Америку открыл!..»

Меня поразило, что никто из инженеров, из специалистов, столько лет знающих станок «Фриц Вернер» и хорошо разбирающихся в каталогах, не обратил внимания на этот чертеж. Я решил применить и у себя на станке такое новшество. В сочетании с моими другими находками это должно было дать огромную выработку.

Я в то время работал вместе с инженерами и техниками, зная, что одному и наощупь сделать можно немного. Я изучал весь технологический процесс, а тут нужны были большие знания. Надо опираться на точную науку. Меня отговаривали, мне не советовали применять все найденные новшества сразу.

— Тринадцать фрезов, семьдесят две детали — это, дорогой мой, станок не повернется, оправка не выдержит.

Но я решил использовать всю запасную мощность станка, все силы, которые имелись у него в резерве.

И я дал Н. С. Хрущеву обещание перекрыть норму на две тысячи пятьсот процентов.

— Две тысячи пятьсот? Это интересно, — сказал Хрущев. — Я это дело Сталину передам обязательно.

Через некоторое время он вызвал меня и сообщил, что товарищ Сталин очень интересуется моим обещанием.

О моем замысле узнал стахановец завода «Красный пролетарий» Нестеров. Он заявил, что перекроет меня. И действительно, выполнил норму больше чем на три тысячи процентов!..

Что делать? Мне нужно было перестраиваться. В эти дни я по радио слышал выступление товарища Хрущева. Он говорил на одном митинге:

— Вы знаете Ивана Ивановича Гудова, какие чудеса он делает? И вот результат его работы: его перекрыл хороший парень с завода «Красный пролетарий». Гудов, конечно, в печати поздравил его с таким успехом, а у самого, верно, червячок точит. Я уверен, что Гудов его опять перекроет, даст еще больше!

Я внес еще кое-какие усовершенствования в свой станок. Я тогда работал уже инструктором стахановских методов труда на нашем заводе.

Наступил день, когда я должен был показать новую неслыханную выработку. Я порядком волновался, волновались и мои друзья. На карту была поставлена честь завода. Все хотели, чтобы я не отстал от Нестерова.

Дело пошло у меня хорошо. В обеденный перерыв позвонил Никита Сергеевич.

— Как настроение?

— Хорошее.

— А как идет дело?

— Отлично, — говорю я.

— А если бы я приехал?

Я говорю:

— Пожалуйста, приезжайте, я даже убедительно прошу.

— А на сколько я тебе снижу процентов?

— Это почему? — спрашиваю я.

— А во-первых, ты будешь волноваться, ну, а потом со мной разговаривать станешь, а время уйдет.

— Никита Сергеевич, — сознался я, — у меня на это есть лишний процент. Я только про это вам не сказал, утаил некоторые свои возможности. У меня этот процент в запасе.

Никому я не сказал в цехе о предстоящем приезде Хрущева. Приступил к работе, а сам волнуюсь, поглядываю на дверь. И вдруг появляется Никита Сергеевич. Подошел ко мне, поздоровался и спрашивает:

— Как, отрывать тебя или нет?

Я ему объясняю:

— Я работаю физически всего только две минуты, а остальные четыре минуты работает машина. Значит, две минуты я целиком занят, а четыре могу разговаривать.

Он очень долго наблюдал за моей работой, расспрашивал про все мелочи и вдруг говорит:

— Иван Иванович, у тебя ничего хитрого нет. Или я не замечаю, хотя я и слесарь. Я вижу, другие волнуются, бегают, а у тебя все так просто. За счет чего же такой процент получается?

Я ему рассказал, что здесь были прежде четыре различные операции, четыре переналадки, четыре паузы. А сейчас я использую свободное время и, пока работает машина, заготовляю следующие детали. Показал я ему также и ряд других моих нововведений.

— Хитрого здесь действительно ничего нет, Никита Сергеевич, — сказал я. — Я только показал вот, что наше советское, русское «сейчас» не хуже немецкого и американского. Говорили раньше, что русское «сейчас» — два часа, а вот наше стахановское «сейчас» — всего несколько минут!..

За семь часов работы я дал в этот день четыре тысячи пятьсот восемьдесят два процента нормальной выработки. Я заработал тысячу восемьдесят восемь рублей восемьдесят восемь копеек.

Когда по стране развернулась кампания выборов в Верховный Совет СССР, меня назначили председателем участковой комиссии 46‑го Ленинского избирательного округа. Я начал уже там работу, как вдруг меня вызвал секретарь райкома и, смущаясь, глядя в сторону, сказал:

— Знаешь, Гудов, мы тебя от обязанностей председателя избирательной комиссии освобождаем.

Мне стало очень нехорошо. Я начал вспоминать, что́ бы я такое мог сделать, за что меня снимают.

А он успокаивает.

— Не волнуйся, — говорит, — скажем после почему.

Дело объяснилось очень просто. Вечером на предвыборном собрании, где должны были выдвинуть кандидата, я заметил, что народ посматривает на меня как-то по-особому. Меня выбрали в президиум. И вот слышу я, выступает старый рабочий Костырев:

— От нашего коллектива, от нашего избирательного округа я предлагаю выдвинуть кандидатуру члена нашего коллектива, инициатора стахановского движения, орденоносца Ивана Ивановича Гудова...

И зал грохнул...

Я был взволнован до того, что у меня едва дыхание не зашлось. У меня не было слов, чтобы рассказать, что́ я чувствовал. А чувствовал я, что народ поверил мне, что люди высоко оценили мою работу, что на меня надеются. И мне хотелось подойти к каждому и сказать, что доверие я оправдаю, что работать буду я еще лучше.

Мне пришлось много выступать. Я выступал на заводах, в красных казармах, в клубах. Часто приезжал я в школы к ребятам. Ребята просили меня рассказывать про рекорды. Я рассказывал о своем заводе, о своем станке и так увлекался, что забывал о времени, о том, что мне нужно ехать на следующий митинг.

Мое волнение передавалось ребятам. Они говорили:

— А мы не думали, что так интересно на станке работать. Мы знали, что летчиком быть — это интересная работа, или пограничником... А оказывается, и станок такая увлекательная штука.

В одной из школ выступила девочка шестого класса. Говорила, говорила и вдруг заплакала, убежала, а потом в коридоре подошла ко мне, схватила за руку и говорит:

— Иван Иванович, а я сама еще по алгебре плохо учусь, только, когда выступала, не решилась вам сказать.

— Ну, еще встретимся, тогда поговорим. А учиться давай будем вместе на «отлично». Ты здесь, а я у себя.

Не забуду я никогда, как окружили меня мои избиратели на Калужской площади. Я думал, что трибуну перевернут. Милицию смяли. Все хотели подойти поближе, посмотреть на своего кандидата. Старухи причитали.

— Батюшки, какой молодой, не больше тридцати лет! Откуда ты? — кричат.

— Из Дебрей...

— А женатый?

— Женатый, — говорю.

— А детей много?

Я говорю:

— Есть.

— Ну, это хорошо: значит, жизнь знаешь, положиться на тебя можно.

— Воротник подыми, — сердечно наставляли меня женщины, — ртом не дыши, смотри не простудись.

Какая-то старушка все совала мне теплый шарф.

— Одень, сынок, простынешь.

И здесь, на митинге, я пообещал своим избирателям, что поставлю новый мировой рекорд, перекрою все старые рекорды и выработаю за смену шесть с половиной тысяч процентов.

Накануне выборов, 11 декабря, Никита Сергеевич пригласил меня пойти на собрание в Большой театр. И здесь я опять услышал товарища Сталина. Он произнес свою всем теперь известную речь об обязанностях депутата — слуги народа.

Я вернулся домой, взволнованный всем услышанным. Я думал о том, что если завтра меня выберут, то я жизни не пожалею, но оправдаю доверие народа, буду работать так, чтобы Сталин и тут мне сказал: «Молодец!»

12 декабря я встал в шесть часов утра и пошел на участок. Голосовал я в том же округе, в котором баллотировался сам. Что мне было делать? Не зачеркивать же себя в бюллетене!

Дома мне не сиделось. Тянуло узнать результаты голосования. Я знал, что в пятьдесят восьмом избирательном участке, который находился в Кремле, должны были голосовать товарищи Сталин, Молотов, Ворошилов.

Я не выдержал и позвонил на участок:

— Ну, как? Сталин голосовал за меня?

Спокойный голос ответил мне:

— Товарищ Гудов, голосование тайное.

Но тайну эту скоро мне выдал Вячеслав Михайлович Молотов. На одном из заседаний Экономсовета, где были Лазарь Моисеевич Каганович, Ворошилов, Микоян, Хрущев и Булганин, председательствовавший товарищ Молотов, увидев меня, весело воскликнул:

— Ага, вот и наш депутат! Эх, как мы за тебя голосовали!

Теперь надо было выполнить первое депутатское обещание, первый наказ избирателей — перекрыть все существовавшие рекорды и выполнить норму на шесть с половиной тысяч.

Я взялся делать одну очень серьезную деталь. Раньше за всю смену делали только три штуки таких деталей.

Я решил работать на двух станках одновременно. Тут надо было установить твердый, рассчитанный ритм: на одном станке работать, а на другом в это время заряжать.

Я проверил станки, навел порядок, изготовил два новых приспособления, в которых сразу можно было брать для обработки двадцать и более деталей. На одном станке я решил обрабатывать одновременно тридцать деталей, на другом — двадцать. На первом станке я поставил четыре фреза, на втором — три. Но нужно было изготовить особые фрезы, сделать же их у нас на заводе не могли. Пришлось обращаться на другие заводы. И вот ночью, накануне условленного дня, мне сообщили по телефону:

— Иван Иванович, очень плохо!.. На заводе, где делают ваши фрезы, выключен ток. Мосэнерго выключил. Термическую обработку ваших фрезов произвести не могут.

Я прямо за голову схватился. Неужели не сдержу своего депутатского слова?

Позвонил Никите Сергеевичу. Нет его. Поехал я сам на завод, где обещали сделать фрезы. Директор там тоже мечется и не знает, как быть. Мастера, которые должны были производить закалку, не уходят. Людям хочется помочь мне. Потолковали и решили пустить аварийный ток, который имелся в резерве на заводе. Директор обещал в пять часов утра привезти готовые фрезы.

Ни минуты не спал я эту ночь. Я провел ее в цехе. Все конструктора, которые изготовляли фрезы, находились здесь. Все конструктора, изготовлявшие мои приспособления, были тут, все наладчики, слесаря, инженеры не ложились спать в эту ночь. Все волновались — приготовят ли к сроку фрезы для моих станков.

Долго тянулась ночь.

И вот в назначенный час, на рассвете, фрезы были доставлены мне. Я наладил станок. К восьми часам вся подготовка была закончена. Я включил мотор, началась работа.

В эту памятную ночь и в это утро я много думал о Чкалове. Мне хотелось по-чкаловски выполнить данное народу и Сталину обещание. Я вспомнил рассказы Чкалова, как он однажды летел на двухмоторном самолете и один мотор испортился... А они летели с бомбами, и при неудачной посадке был бы неминуем взрыв.

Я теперь работал тоже на двух моторах и двух станках. Прежде я мог все свое внимание сконцентрировать на одном станке, и, если бы фрез у меня вырвался, я мог бы немедленно выключить станок. А теперь у меня еще был в работе второй станок. Детали могли вырваться, если я не угляжу. Я мог покалечить стоявших вокруг людей.

Я вспомнил, как Чкалов рассказывал, что в случае порчи одного мотора другой, перегруженный, начинает греться. У меня на станках было по два шпинделя, и если выходил из строя один, то другой мог перегреться, остановиться, а стол шел бы дальше и вырывал детали.

Я вспомнил, как Чкалов рассказывал, что самое трудное дело — это стартовать на перегруженном самолете и правильно приземлить его. Мне тоже было очень важно правильно установить деталь, верно начать. Иначе могла возникнуть авария. Здесь нужен был опыт, инстинкт, сноровка. Одной теорией здесь ничего нельзя было достигнуть.

Я вспомнил, как Чкалов говорил:

«Мне очень жалко, товарищ Сталин, ломать такую машину. Она дорого стоит».

И я хотел добиться рекорда, сохранив станки в полной исправности.

Работал я очень напряженно. Приходилось переходить с одного станка на другой, следить за обоими, не терять ни одной секунды времени.

Теперь уже не только весь мой цех — весь наш завод, вся страна следила за моей работой. Звонили из редакций газет, справлялись, как идет дело, мои избиратели, волновались школьники, тревожилась девчурка, обещавшая исправиться по алгебре, — все интересовались, поставлю ли я новый мировой рекорд.

И я не подвел тех, кто верил в меня. Через три часа пятьдесят восемь минут после того, как был включен станок, я уже сдал продукции в девяносто раз больше того, что полагалось сдать за всю смену.

Так был поставлен новый мировой рекорд. Девять тысяч пятьдесят процентов нормы выработал я за три часа пятьдесят восемь минут.

И пришлось остановиться: нехватило деталей...