Годы и минуты

ГЛАВА XVI СО ВСЕМИ ВМЕСТЕ

Еще кое-что сообразив, я стал вырабатывать на моем станке по пять норм за смену. Моя сменщица, способная Клава Круглушина, с которой я поделился своими находками, не отставала от меня. Однажды она выработала пять с половиной норм. Мне пришлось уже немного напрячься, чтобы перекрыть ее, и так, соревнуясь, стараясь не отставать друг от друга, мы все выше и выше поднимали нашу выработку.

За нами стали подтягиваться и другие. Мне теперь хотелось, чтобы как можно больше народу научилось работать по-новому. Я убедился, что рекордная выработка может стать постоянным, ежедневным методом лишь тогда, когда весь цех, весь завод работает по-стахановски, когда ты участвуешь в едином, сквозном движении. Одному держать постоянно высокий уровень невозможно. Тебе просто не будет хватать материала, ты будешь все время вырываться, как слишком быстро шагающий человек вырывается из строя медленно ковыляющих товарищей.

Я еще наталкивался на сопротивление тугодумов. Меня еще пытались задвинуть, затереть мои старые недоброжелатели. Некоторые администраторы, помнившие наши старые взаимные обиды, волей-неволей должны были внедрять мои методы, но самого меня они пытались держать в тени. Сейчас все это было мне уже не страшно: волна могучего стахановского потока катилась по стране, гребень ее подымался все выше. Люди, ленивые умом, люди трусливой привычки были сметены этим замечательным движением.

Я слышал, что про меня уже спрашивал Никита Сергеевич Хрущев, интересовался моей работой, хотел повидаться со мной, поговорить.

Однажды, когда я заканчивал работу, ко мне подошел начальник цеха.

— Знаешь, — сказал он, — нарком вызывает завтра тебя. Я пойду с тобой.

Я обомлел:

— Куда, к Серго?

Я смутился. Батюшки! Что ж я буду говорить там? Я представил себе, как мы вдвоем с начальником цеха придем к Серго. Неужели я увижу Орджоникидзе, буду с ним разговаривать?

Я побежал домой поделиться своим волнением и радостью с женой. Я не мог придумать, что мне надо сделать ради такого торжественного случая. Может, надо пойти выпить? Но пить мне не хотелось. Мне хотелось трезвой и чистой головой обдумать слова, которые я должен сказать наутро народному комиссару.

Новая манера работы, открывшийся смысл ее, иное отношение к своему труду заставили меня и к жизни своей присмотреться заново. Теперь, работая, я требовал от себя точных движений, чистоты и культуры во всем. Незаметно для себя стал я следить за своими повадками и вне завода — дома, на улице. Захотелось и говорить чище, избавиться от мусорных слов. Захотелось, чтоб и в жизни не было у меня больше зряшных минут, на которые я еще недавно разменивал свое время. Оказалось, что не только рабочее время, но и часы отдыха можно сделать куда более емкими — надо лишь использовать с толком все свои возможности.

В колхозе, в Семеновском, и дома мало кто поверил мне.

— Брось ты... полно тебе... Подумаешь, советоваться будут с тобой, что ли? Нужен ты...

На другой день на заводе директор и начальник цеха внимательно осмотрели меня, поправили на мне пояс, подбадривающе похлопали по плечу. Не робей, дескать, Иван, все будет хорошо. И мы отправились в наркомат.

Нас ввели в большую комнату. На длинном столе в вазах лежали яблоки и апельсины. В высокие окна лился мягкий свет московского осеннего дня. Вокруг стола множество стульев. Те из них, что были поближе к президиуму, были уже заняты. Я вгляделся в одного из сидевших там и узнал его. Не раз видел я на портретах этого худощавого парня с бледноватым лицом, большими серыми глазами под длинными ресницами.

Это был Алексей Стаханов. Я узнал его. Только я почему-то думал, что он гораздо крупнее и тяжелее.

А в это время за нами, сзади, совсем не там, где мы ждали, раскрылась дверь, и вошел товарищ Орджоникидзе. Он шел по комнате, здороваясь со всеми за руку.

Вот он подошел и ко мне. Я почувствовал простое, теплое и крепкое пожатие его руки.

— Откуда? — спросил он.

— Со станкозавода вашего имени в Москве.

— Это Гудов — ты? Слышал, слышал! Хорошо, поговорим, как тебя с завода прогоняли.

Во все глаза смотрел я на него. Это был человек, который понимал и знал мою мечту и думы всех собравшихся здесь. Я представил себе: вот, допустим, я на фронте и хорошо дерусь на своем участке. Но я не могу еще представить себе сразу общую картину похода. А вот он, командарм, он видит движение всех армий и знает, какое место занимает каждый из нас в этом наступлении.

Орджоникидзе подошел к Стаханову, восхищенно потряс его за плечо.

— Так вот ты какой! — сказал он. — А я думал, ты великан.

Я обрадовался, что не одному мне Стаханов казался гигантом. Я вспомнил, как и меня сперва считали в цехе богатырем. Я почувствовал вдруг, что люди, собравшиеся в этой комнате, мне очень дороги. Это близкие, родные люди, с которыми у нас одно дело, одна цель.

Когда утихли аплодисменты, все немного успокоились и расселись. Товарищ Орджоникидзе сказал:

— Ну, расскажите, какие вы чудеса творите.

Народ стал выступать, дошла очередь и до меня. Серго сказал:

— Гудов пусть расскажет в течение пяти минут, как его выгоняли. Очень интересно.

Я подошел к столу и стал рассказывать о достижениях нашего завода. Дескать, завод хороший, а делается там то-то и то-то. Но Орджоникидзе перебил меня:

— Нет, товарищ Гудов, подожди, ты про это не рассказывай. Это мы и без тебя знаем. Ты, во-первых, раскрой мне секрет, как ты добиваешься такой большой выработки, а затем расскажи, как тебя выгоняли.

Я говорю:

— Товарищ Серго, вы у меня уже несколько минут отняли. Теперь дайте мне больше времени.

Он засмеялся:

— Хорошо, хорошо, набавим!

И пришлось мне все рассказывать. Едва я успел кончить, как товарищ Орджоникидзе встал и сказал директору:

— Что ж это за безобразие у вас? Заклеймить позором надо таких работников!

Потом обернулся ко мне:

— Вот, товарищ Гудов, завтра к Сталину пойдем. С каким процентом пойдешь?

Я говорю:

— Да не меньше трехсот.

На другой день меня вызвали в Московский комитет партии, к товарищу Хрущеву. Но оказалось, что он меня ждет в Центральном комитете.

Я поднялся на лифте, предъявил пропуск. Я шел по коридору, читал на дверях: «А. А. Жданов», «А. А. Андреев»...

Вдруг я увидел, что навстречу по коридору идет Серго в длинной шинели, а рядом с ним Ворошилов.

— А, товарищ Гудов, здравствуй!

Я оторопел. Не думал я, что Орджоникидзе запомнит меня. Орджоникидзе и Ворошилов поздоровались со мной, и Климентий Ефремович оглядел меня с добрым любопытством.

Меня провели в зал заседаний. Я осмотрелся, ища глазами товарища Сталина, но его еще не было. Вдоль стен на высоких подставках стояли зеркальные прожекторы. Около них суетились люди. Готовились к киносъемке. Я заметил, куда направляют свет прожекторов, а через несколько минут увидал, что залитая сиянием юпитеров дверь открылась и вошли Молотов, Каганович, а за ними — Сталин.

Впервые я видел Сталина. С радушием и нескрываемым интересом вглядывался он в наши лица, а мы аплодировали, кричали, стихали и снова аплодировали, приветствуя его. Я почувствовал, что этот день — самый значительный день в моей жизни. Я с радостью подумал, что делаю, видно, неплохое дело, если оно привело меня в один зал со Сталиным.

Начался Первый всесоюзный слет стахановцев промышленности и транспорта. В конце заседания я заметил, что товарищ Сталин, наклонившись к Серго, что-то сказал ему, и Орджоникидзе объявил:

— На этом совещание здесь закрываем, переходим в Кремль, в Андреевский зал.

Нам объяснили:

— Выходите и садитесь на любую машину.

«Вот это, — думаю, — почет: на любую машину!»

Этот день был таким необыкновенным, так неожиданно и быстро произошло все: вчера еще сомнения, борьба, трудности, а сегодня — Кремль!.. Мне казалось, что, выйдя из здания, я могу остановить любую машину. Все в этот день казалось возможным.

Дело обстояло гораздо проще: у здания ЦК стояли вызванные машины и ждали нас. Мы приехали в Кремль. Я был впервые в Кремле и останавливался на каждом шагу: осматривал картины, любопытной рукой щупал лепку на стенах, перила, отделку.

Выступали Стаханов, Бусыгин, Кривонос. Мне казалось, что это выступают мои старые товарищи, с которыми я поделился своими мыслями. Очень правильно, именно то, что нужно сказать, говорили они, будто мы заранее с ними столковались. Видно, приспело время всему народу браться за работу по-новому, по-умному!

Потом, в конце слета, выступал Сталин. И мы услышали слова, которые стали с этого дня народной пословицей: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее, — сказал Сталин. — А когда весело живется, работа спорится...» Все, что я передумал, все, что я сделал, осветилось внезапным ярким светом, стало выпуклым, ясным. Мне показалось, что и сам я вырос на голову после этой речи.

Мне захотелось сделать что-нибудь действительно большое. Мне захотелось ответить на речь Иосифа Виссарионовича каким-то необыкновенным достижением. И я дал обещание выработать тысячу процентов нормы за одну смену, изготовляя запорную крышку.

Теперь уже не пришлось думать обо всем мне одному. На заводе все очень заинтересовались моим обещанием. Посыпались всевозможные советы мастеров, инженеров, техников. Назначили день. А у нас еще не все было хорошо продумано. Детали заготовили, но как надо их обрабатывать, мне было еще не совсем ясно. Я решил, что буду обрабатывать шесть деталей одновременно двумя фрезами. В пять раз увеличили подачу. Так было задумано. Но тут возникли разные трудности. Чтобы сжать тисками ставящиеся друг за другом детали, необходимо было, чтобы детали имели точный, строго определенный размер — одна в одну. Значит, нужно было произвести шлифовку с одного торца. На шлифовальном станке можно было отшлифовать разом партию в двадцать штук. Но следующие двадцать штук будут уже несколько разниться от деталей первой партии. И вот тут был очень простой секрет, который почему-то никому не приходил в голову. Ведь если эти не точно одинаковые детали перемешать, а потом сжать их сразу по шесть в тиски, то на станке произойдет авария. Тогда я взял и отметил разными красками каждую партию заготовленных по двадцати штук деталей. И, следовательно, в станок у меня попадали детали совершенно однородные.

Все было подготовлено, все продумано до мелочей.

Но накануне решающего дня хватились — исчезли куда-то детали... Один из моих старых «доброжелателей» якобы нечаянно отдал все мои, меченные белой краской детали на другие станки. Их уже использовали другие рабочие, обрабатывая в три-четыре смены. Значит, готовящийся мой рекорд сорван...

Но тут мои друзья возмутились. Об этом узнал весь завод. Виновника уволили с работы. Рабочие взялись быстро изготовить детали для моего станка и выполнили свое обещание.

Вечером я должен был опробовать, как пойдет дело. Надо было посмотреть, повезет ли станок с такой нагрузкой, какие встретятся трудности, какие дефекты можно устранить заранее.

Вечером вокруг моего станка собрался народ. Здесь были инженеры, техники, наладчики, рабочие. Все с любопытством осматривали мой станок. Все знали, что завтра на этом станке я должен дать тысячу процентов выработки. Я один должен сработать за десятерых, я один должен дать продукцию, которую раньше делали за десять смен. Я один — но со всеми вместе!

И каждый считает своим долгом подойти ко мне, подбодрить, посоветовать, какой фрез лучше ставить. Мне рекомендуют не торопиться, не волноваться.

Вдруг главный инженер говорит:

— А попробовать я должен сам.

Он берется за станок, подводит приспособление с деталями и немедленно включает мотор. Но он что-то не соразмерил, тррах!.. и произошел взрыв. Деталь вылетела, попала под фрез. Фрез мгновенно раскрошился, раздался оглушительный треск. Над головами пронеслись куски металла. Народ бросился бежать, а подача на станке все идет. Станок продолжает работать с отчаянным лязгом. Я быстро подбежал, не растерялся и выключил мотор. Народ с опаской стал стягиваться обратно. Меня успокаивали. Меня жалели. Мне соболезновали.

Я чувствовал себя убитым. Теперь день рекорда надо было опять отложить, пока не починят станок. Но я вспомнил пример, который привел мне один из командиров Красной армии: «Если попадется тебе на пути овраг, то у тебя три выхода: или ждать, когда овраг зароют, или мост навести, забросать овраг, или пойти в обход. Во всяком случае, никогда не жди, пока овраг зарастет...»

— Надо починить станок, — сказал я.

— Иван Иванович, — заговорили все вокруг меня, — не волнуйся, вредно волноваться. Все будет завтра сделано. Приходи в семь часов утра, все будет готово. Сам проверишь, а около станка мы поставим милицию. Будем сами смотреть. Все будет в порядке.

Я говорю:

— Хорошо, спасибо, товарищи! Но только фрезы пускай будут советские, а не американские. Это для нас будет хорошая проверка.

Я ушел с завода встревоженный, но тронутый отношением товарищей. Я видел, что моим делом заинтересованы теперь все.

Я шел домой задумавшись, прикидывая в уме, как мне завтра наладить работу, припоминая, все ли я учел. А вдруг у меня завтра повторится авария, вылетит приспособление... и станок поломаю, да и покалечу кого-нибудь? Ведь произошла эта история сегодня у инженера! Правда, он поставил разнородные детали, как потом выяснилось.

Но меня в этот злосчастный день ждало еще одно происшествие, о котором вспоминать мне сейчас немножко совестно...

Я стал в очередь на автобус у Калужской заставы. Народу было много. Чтобы не ждать, я сел на трамвай и поехал к конечной остановке — на Калужскую площадь. Там было обычно легче садиться. Но на площади народу оказалось столько же. Пришлось стать в очередь. Я поднял воротник своего ветхого пальтишка — новое пальто купить еще не удосужился. Вдруг подошел автобус, развернулся и стал не у самой остановки, а в конце всей очереди. Очередь сбилась, народ бросился садиться, меня смело в сторону. Неожиданно я оказался у самой подножки. Что ж тут зевать... Я схватился за поручни сперва одной рукой, потом другой, поднял ногу на ступеньку и хотел уже входить в автобус, как вдруг почувствовал огромную душащую тяжесть. Я оглянулся и увидел милиционера, который схватил меня за воротник и стягивал с подножки, крича:

— Что же ты лезешь без очереди?!

Я не поддавался. Он с силой дернул меня вниз, воротник у меня треснул, оторвался наполовину, я рванулся и вместе с милиционером упал на мостовую.

Поднялся страшный шум. Автобус уехал. Милиционер свистел и кричал, что я нарочно бросился на него. Подошел постовой милиционер. Меня отправили в отделение. Я шел злой, угрюмый. Надо же быть такой напасти! Завтра решающий день, а я вляпался в эту глупую историю. Действительно, я садился без очереди. Вероятно, погорячился немножко, но и со мной обошлись не по-хорошему.

Дежурный по отделению милиции стал меня допрашивать. Написал протокол и заявил, что посадит и задержит меня, так как никаких документов у меня не оказалось.

Я взмолился:

— Слушайте, товарищ, вы меня отпустите сегодня, я завтра рекорд делать должен. Моя фамилия Гудов. Я дал обещание, уже в газетах всюду написано, что я буду выполнять норму на тысячу процентов. Я фрезеровщик.

— Да брось ты, — говорит, — какой ты фрезеровщик! Посмотри ты сам, на кого ты похож. Разве у нас рабочие так ходят?

А вид у меня действительно неважный был. Воротник оторван, морда злая, да и на мостовой я еще вывалялся.

— Товарищи, милые, — говорю я, — лучше возьмите с меня штраф в сто рублей, или давайте завтра я отработаю на заводе и приду отсиживать у вас.

Не слушают, не верят. Говорят, что я хулиган и ушиб милиционера.

Положение становилось отчаянным...

На мое счастье, пришла одна женщина, член секции районного совета. Вероятно, она меня где-то видела на стахановском слете. Она шепнула что-то на ухо дежурному. Дежурный посмотрел на меня.

— Ладно, — сказал он. — Мы завтра тебя возьмем. Иди ставь свой рекорд. Только уж давай без обману, чтоб действительно рекорд был!

Дома я никак не мог уснуть: волновался.

Пришел я на завод в семь часов утра. Вокруг моего станка уже стоял народ. Тут были начальники цехов, наладчики, мастера, техники. Я попросил не мешать и отойти всех в сторону.

Ровно в восемь часов утра я приступил к работе. Два хронометражиста отметили время. Да, уж не по деревенским ходикам, а по точнейшим хронометрам шла теперь моя работа.

В самом начале у меня поломался фрез... Поломался, но не полностью. Работать было можно, и я решил не сменять его.

А народ все прибывал. Вскоре вокруг моего станка стояла толпа. Прямо хоть милиционера зови. Зажглись юпитера, щелкнули затворы фотоаппаратов, журчал ящик-треног кинооператора.

Я работал, ни на кого не глядя. Я фрезеровал запорные крышки. Работал я обеими руками. Сперва пускал самоход. Пока фрез подходил до половины к центру детали, я в это время готовил на столике другие детали, подправлял их, чтобы их можно было взять сразу одним движением. Затем я выключал самоход, так как металла было уже меньше, а вручную можно было пройти быстрее. Я довел до ста миллиметров подачу, и все последние минуты обработки деталь проходила вручную. Так я обгонял возможности станка. Выводя обратно деталь одной рукой, я другой захватывал щетку, смахивал стружку и откреплял готовую продукцию. Вместо запроектированной скорости резания — шестнадцать метров в минуту — я доходил до тридцати четырех... Народ кругом смотрел, затаив дыхание. Такая тишина была минутами, что мне начинало казаться, будто ушли все...

Прошло всего тридцать восемь минут, и дневная немецкая норма «Фриц Вернера» была уже выполнена.

Народ кругом зашептался, заахал, загудел...

— Кроешь, идешь на большом уровне, — сказали мне, — не спеши.

За два часа до обеденного перерыва я уже выполнил тысячу двести процентов нормы.

Приезжал секретарь райкома.

— Ну, Гудов, — сказал он, — ты верно большевик: сказал — сделал.

— Сталину зря не обещают, — ответил я.

Контролер-приемщик попался мне очень придирчивый и требовательный. Я такого и просил дать. Он просматривал каждую изготовленную деталь и отмечал, что сработана она отлично. За семь рабочих часов этого дня я изготовил семьсот восемь запорных крышек для револьверного станка вместо полагавшихся сорока девяти. Я выполнил норму на тысячу четыреста тридцать процентов. Немецкая норма была перекрыта в четырнадцать с лишним раз.

Я кончил свой рабочий день и сдал станок в полной исправности. Это был настоящий праздник на заводе. Народ, ждавший гудка, бросился поздравлять меня. Комсомольцы принесли цветы. У меня руки зашлись от крепких дружеских рукопожатий. Молодежь скакала и прыгала вокруг меня.

Ликование перекинулось во все цехи. Мы собрались в цеховом клубе. Тут были слесаря, токари, револьверщики, сверловщики. Поздравляли меня, поздравляли наладчика Мотораева, техника Комарову, мастера Шебанова, конструктора Новикова — всех, кто помогал мне. Выступала и Клава Круглушина.

— Я Гудова теперь перекрою, — сказала она.

Так началось у нас на заводе широкое соревнование. Всех взбудоражил мой успех. Люди стали внимательно вглядываться в каждый процесс. Стали допытываться, что можно еще извлечь из своего станка.

Меня пригласил к себе опять товарищ Хрущев.

— Ну, как, устал? — спросил Никита Сергеевич.

— Да нет, пожалуй работать легче, интереснее. А когда в интерес входишь, так и утомленности от работы не чувствуешь.

— Ну, а как дальше?

— Я теперь осмелел. Победа духу придает.

Два часа разговаривали мы с Никитой Сергеевичем. Товарищ Хрущев интересовался, над чем я сейчас работаю, просил рассказать о своих заветных мыслях. Я ему откровенно сказал, что рационализаторских предложений у меня много, но знаний нехватает. Вот я и не могу их технически разработать.

Ко мне прикрепили для технической помощи инженера. Я стал заниматься, хорошо изучил чертежи и мог уже работать без наладчика.

Через некоторое время меня наградили орденом Трудового Знамени. Я пришел утром на работу, ничего не подозревая, и вдруг вижу: все бросаются ко мне. Товарищи разворачивают перед самым носом газеты, тормошат, поздравляют. Я увидел в газете свой портрет. Не веря своим глазам, прочитал постановление правительства и только тогда поверил. Меня сейчас же послали вымыть руки, умыться, созвали митинг. Я выступил и поблагодарил товарищей, которые меня воспитывали и помогли мне открыть новые пути-дороги в нашем производстве.

Вечером решили устроить банкет. На машине я раньше времени приехал в Семеновское.

Вошел взволнованный в дом. Жена встревоженно посмотрела на меня:

— Что? Никак, опять выгнали?

— Вот, — говорю, — Евдокия Ерофеевна, получается, значит, такая картина. Меня наградили орденом...

И показываю ей газету с моим портретом.

Поехали мы на машине в город за покупками. Вечером состоялся банкет. Я надел белый воротничок. Он резал шею с непривычки, но я терпеливо переносил все ради такого торжества.

Дома я долго отмывал руки, так как чугун въедается очень крепко в кожу. Рубашку я купил с очень длинными рукавами, и они все время вылезали из-под пиджака. Надо было купить резинку, но я не догадался, и рукава из-под рубашки всё выползали у меня и болтались.

Это было единственное, что огорчало меня в тот вечер. Все остальное прошло отлично. Сперва я только стеснялся, не зная, за что надо браться, потом решил, что лучше всего взяться за рюмку. Момент был самый подходящий.

Я встал, налил себе и поднял тост за моих товарищей, за нашу страну, за всех, кто решил жить и работать по-новому.

Выпили мы все вместе...