Годы и минуты

ГЛАВА XIII ТРЕТИЙ ПРОЛЕТ

В Москве строили метро. Люди в клеенчатых сапогах, в широких шляпах, просторных комбинезонах размашисто шагали по улицам, вылезали из-под земли, ехали на грузовиках. Вышки Метростроя глядели поверх дощатых заборов.

Москва строилась. Над грохочущими, полными движения улицами возносились новые этажи, под землей грохотали взрывы Метростроя.

И сразу, как только я очутился в Москве, меня охватило нетерпеливое желание как можно скорее стать участником этой стройки, работать заодно с людьми, которые шли, ехали, спешили навстречу мне, обгоняя меня, пересекали улицы, проносились на грузовиках.

Мои руки соскучились по тяжелым и твердым предметам труда. Сил у меня было достаточно. Надо было только найти, куда их приложить.

На заборах, мимо которых я шел, висели объявления: «Требуются рабочие... Производится набор...»

В селе Семеновском, за Калужской заставой, мы с женой сняли угол в крестьянской избе. Я старался подыскать работу в этом же районе. На глаза мне попалось объявление станкозавода имени Серго Орджоникидзе. В объявлении указывалось, что завод делает револьверные станки. Мне понравилось это. Я решил пойти на завод, который выпускает станки, производящие револьверы. Я еще не знал тогда, что станки эти называются револьверными по принципу своего устройства и совсем не делают наганов.

Станкозавод находился более или менее близко к нашему жилищу. Пять километров, которые мне предстояло ежедневно проходить пешком туда и обратно, не пугали меня.

Я нанялся чернорабочим на завод револьверных станков имени Серго Орджоникидзе.

20 августа 1934 года я получил табель и отправился искать начальника третьего цеха, к которому меня послали работать.

Шум заводского дня слегка оглушил меня. Вокруг гремели тележки-кары, гул железных механизмов сотрясал землю, быстро вращались колеса. Вокруг меня сложной, непонятной мне жизнью жил, шумел и двигался металл. Нескончаемым потоком лились вода и молоко — так мне показалось сперва, пока я не узнал, что это льется эмульсия. Я шел, стараясь занимать как можно меньше пространства. Пол под ногами казался мне почему-то сегодня неверным. Я все боялся поскользнуться. Мне казалось, что сделай я хоть одно неосторожное движение — и меня зацепит, потащит куда-нибудь под эти машины. Но, когда я пригляделся, я увидел спокойные лица молодых рабочих — юношей и девушек. Они были гораздо моложе меня. И мне вдруг стало стыдно, что я в свои двадцать семь лет еще ничему не научился, ничего не умею и трушу чего-то.

Я взял себя в руки, показал первому встречному свое направление, на котором стояла резолюция: «В третий пролет». И меня направили в третий пролет. Там встретил меня старый мастер пролета Семен Терентьевич Поляков. Он участливо расспросил меня, откуда я, где я работал прежде, как попал на завод.

Узнав все это, старик повел меня к другому мастеру — Фиолетову. Это был исполин, мужчина гигантского роста. Огромной рукой своей он взял меня за плечо, и мне показалось, что плечо у меня отвалилось.

— Ну, вот тебе и телега, — сказал великан: — будешь возить детали. Принимайся, друг. В добрый час!

Я с радостью взялся за дело. Хватал детали и бросал их на тележку.

Тяжелая рука Фиолетова опустилась на мое плечо, легонько пригнула меня.

— Так нельзя, приятель, — услышал я. — Так не бросают детали: заусеницы сделаешь.

Впервые я слышал, что на металле могут быть заусеницы. Но детали свои я стал класть бережно.

Нагрузив свою тележку тяжелыми металлическими предметами и деталями, я покатил ее по цеху. Везти тележку было нетрудно. Вагонетку на торфоразработках тащить было куда тяжелее. Может быть, тележка и была тяжелой, но я этого не чувствовал — такой восторг охватил меня, когда я подумал, что наконец-то я работаю на большом заводе.

Третий пролет! Я — рабочий третьего пролета!

Ходики были первым механизмом, с которым я познакомился. Старые, засиженные мухами, полные паутины и мусора деревенские ходики...

Паровик на торфоразработках, который я едва не загубил, был вторым моим знакомством из мира машин и техники.

А вот теперь я вступил в третий, да, в решающий третий пролет моей жизни!

Не чувствуя тяжести, не испытывая усталости, возил я по цеху от станка к станку свою тележку. С непривычки я весь вымазался в масле. Порезал руки об острые края металлических деталей. Но все это нисколько меня не огорчало. «Вот жизнь! — думал я. — Это работа!»

Идя пешком домой, я размечтался. Хорошие станки, замечательные станки, и всё молодые ребята на них работают! Что же я, совсем дурак, что не научусь? Только за какой станок мне браться?..

Я шел и всю дорогу строил самые приятные и увлекательные планы. Я был так возбужден, что, несмотря на утомление, не мог долго заснуть.

А утром я еле встал.

Спина болит, всего меня свело, порезанные руки вспухли. Встал и думаю: итти или бросить? И сразу решил, что надо итти, надо научиться возить тележку правильно, тогда все будет хорошо.

На заводе я стал присматриваться, как другие кладут детали. Тут же я задумался, как бы лучше распределить мои ездки по цеху, чтобы не делать зряшных движений, лишних концов.

Мне пришло в голову, что незачем возить тележку порожней. Я стал делать так: от контрольного стола везу детали к станку; тут же, чтобы не ехать мне обратно порожняком, беру у станка готовые детали и везу их контролеру. Это сразу сокращало число ездок. У меня уже не было моментов, когда я работал вхолостую. Меня поражало, как это никто до меня не додумался до такой простой вещи... Я сам не мог поверить, что нашел простейший способ сократить бесполезное время. Мне еще самому казалось, что тут что-нибудь не так. Я опасался, что у меня ничего не выйдет, что уплотнение рабочего времени у меня только кажущееся. Но уже скоро я один делал работу, которая прежде была нормой для трех чернорабочих.

Я стал ударником, мне дали ударную карточку. В конце месяца я получил премию.

Меня заинтересовала работа распредов в нашем пролете. Распред — это уже довольно заметная фигура в цехе. Распред должен знать технологический процесс и все детали.

Я завидовал необыкновенной памяти Фиолетова. Возьмешь бывало деталь:

— Это какая?

— Триста семьдесят две тысячи пятьсот двенадцать, — отвечает он тотчас и безошибочно.

Постепенно стал узнавать детали и я. Теперь я уже немного разбирался в назначении окружавших меня станков. Я уже узнал, что револьверные станки, которые выпускает наш завод, называются так потому, что у них имеется семизарядная головка, в которую можно вставлять семь режущих инструментов. Такой станок обрабатывает цилиндрические и конические детали. Станки эти применяются на всех заводах Советского Союза. Без этих станков не построишь ни автомобильного мотора, ни комбайна, ни танка, ни хорошего нового станка.

Технически мой кругозор понемногу расширялся. Я теперь уже знал, что делает каждый станок в моем пролете и какую роль в общем производственном процессе завода играет сам пролет.

Завод разделялся на несколько цехов. Один цех назывался заготовительным. Там имелся склад всех нужных для станкостроения деталей.

В цехе валов делались цилиндрические валы, вращающиеся части будущих станков. Все это имело различное сечение, различные шейки. Был цех, который производил шестеренки всех видов. Имелся цех втулок. Здесь производились самые различные втулки — длинные, цилиндрические, большого и малого диаметра. В специальном цехе делали рычаги: рычаги включения, сцепления, выключения. Тут же делались кулачки и все маховички, за исключением маховиков для моторов, которые производились в цехе втулок.

Тепловую обработку металла, закалку его производили в термическом цехе. Специальный цех нормалей изготовлял шайбочки, болтики.

Был цех, готовивший крупные детали, станины. Они отливались на заводе «Станколит», в грубом, первородном состоянии доставлялись к нам на завод и тут обрабатывались.

Из сборочного цеха, из сочетания многих тысяч деталей, выходили законченные станки.

Наш третий пролет обрабатывал втулки. Это одна из самых сложных, самых ответственных операций станкостроения.

Мастер Поляков, глядя на меня, любил почему-то предсказывать:

— Будешь ты, Гудов, револьверщиком. Парень ты здоровый, сильный. Подходит тебе это.

Но меня особенно привлекал фрезерный станок. Я часто ходил вокруг него, посматривал. Мне нравилась работа фрезеровщиков. Я видел, какие красивые, точные детали получались из брусков и болванок после обработки фрезом.

Видя, что я заглядываюсь на фрезерный станок, товарищи говорили мне:

— Брось, Ваня, это не для тебя: тут нужно синус, косинус знать.

Чтобы знать «синус-косинус» и все, что требуется для работы на фрезерном станке, я решил устроиться на производственно-технические курсы. Но я не выдержал испытания. Оказалось, что синус и косинус надо знать уже при поступлении на курсы. Тогда я подал заявление на курсы револьверщиков. Меня избрали старостой. Я решил, что, пройдя курсы и обучившись как следует грамоте, я все-таки потом буду учиться на фрезеровщика. Простые дроби я уже знал и математику нашему дал слово, что буду учиться на «отлично».

Занятия математикой меня очень увлекали, и даже на работе, катая свою тележку по цеху, я все время в уме решал заданные примеры.

Не легко доставалась мне учеба. Смена моя работала с двенадцати часов. Я приходил из Семеновского к шести часам на курсы. Занимался до десяти часов. До работы оставалось два свободных часа, но итти в Семеновское, отмахивать туда и обратно пять километров, не имело смысла. И я оставался на заводе, чтобы лучше подготовиться к работе, присматривался, как работают другие, хорошо изучал станки.

Так работал я, когда меня досрочно перевели на станок, так как большинство ребят не выдержало испытаний.

Я сдал все зачеты на курсах на «отлично», получил первую премию и на выпуске дал обещание, что стану отличником и у станка.

Раз я уже дал слово, надо было сдержать его.