Годы и минуты

ГЛАВА XV ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ИВАНА-БОГАТЫРЯ

Если уткнуться носом в свой станок и ничего, кроме него, не видеть, вряд ли добьешься большого толка. Надо чувствовать себя захваченным в общий большой производственный поток завода и проверять, верно ли у тебя налажена связь с другими элементами производства.

Я стал интересоваться вопросами планировки. Я приглядывался к работе распредов. Надо было работать в дружбе с ними. Мой «Фриц Вернер» мог обрабатывать сто двадцать различных деталей. И бывало так, что мне за одну смену давали три, четыре, а то и пять различных заданий. Утром я, допустим, обрабатывал чугун, через два часа мне приносили стальные детали, и я должен был снимать делительную головку, сухо вытирать весь станок, убирать чугунные опилки, ставить новые фрезы, переходить на работу с тисками, давать охлаждение, эмульсией. Проработал два часа на стали — приносят мне бронзу... Опять все меняй!

Переналадки отнимали много времени. Поэтому я стал заранее планировать свой рабочий день и с утра говорил распредам:

— Дайте мне сегодня, чтобы я работал только на тисках и только сталь. Во всяком случае, однородную работу.

Затем я стал заглядывать в альбомы технологического процесса. Это помогало мне, подкрепляло мои догадки теорией, точными цифрами. Это облегчало и распреду выбор задания при выписывании наряда. Зная заранее, какую деталь мне предстоит обработать завтра, я тщательно выписывал из альбома весь процесс.

Возвращаясь пешком домой, я имел время продумать, что тут можно применить нового, что упростить. И назавтра я приходил с готовым решением и с твердым планом работы.

У меня уже были некоторые свои соображения и догадки. Применять их на практике днем мне никто бы не разрешил. И я решил работать ночью. Ночью в цехе оставались только мастер и наладчик. Если все шло хорошо, они спали где-нибудь и не мешали мне экспериментировать, пробовать, догадываться. А я пробовал ставить два фреза вместо одного, давать большую подачу, прибавлять скорости. Утром, к приходу старшего мастера, к семи часам, я убирал лишний фрез, давая обычную скорость, и старался выглядеть паинькой...

Народ стал обращать внимание на то, что у меня утром оказывалось что-то уж слишком много выработанных деталей. Но как ни придирался технический контроль, подозревая здесь разные подвохи, как ни искал брака, неточностей, ничего найти не мог, и выработанные мною детали получали высокую отметку.

На меня стали коситься. Иногда кто-нибудь, не выдержав, говорил мне:

— Ты слышь, Гудов, ты, брат, того, потише работай... Ты еще молодой, сопливый, телегу недавно возил... Силу, видно, не знаешь, куда девать. Дурной ты! Повысят нам из-за тебя нормы... Ты делай много, это твое дело, на здоровье... Только ты не гори, отдыхай себе... Так-то лучше будет, смотри.

Должен сознаться, что разговоры эти действовали на меня, и я решил подчиниться. Сделаю за смену триста процентов и начинаю подсчитывать, сколько мне сказать, чтобы вышло, ну, скажем, сто двадцать процентов. И сдавал продукцию на сто двадцать процентов, а остальные сто восемьдесят припрятывал, оставляя на завтрашний день, боясь, что завтра будут какие-нибудь неполадки и я не смогу выработать полной нормы.

Так я обманывал и себя, и завод, и государство.

Но всё же кругом стали поговаривать обо мне. На производственном совещании мастер Поляков выступил с речью и сказал:

— Вот надо по кому равняться. Вот Гудов. Вчерашний чернорабочий, а смотрите: много делает, хорошую продукцию выпускает. Только он никак никому не говорит, чем он этого достигает.

Некоторые закричали:

— Давай, давай, рассказывай!..

Я рассказывать не умел, да и боялся: расскажешь — опять еще заругают. Я встал, покраснел, посопел и говорю:

— Нечего тут рассказывать. Я вам прямо скажу: я вырабатываю много и хорошо потому, что работаю я вручную. У меня силы больше, чем в станке «Фриц Вернер».

А станок мой имел пять с половиной лошадиных сил.

Посмотрел народ на меня — и только головой покачали. А я расправил плечи, напружил мускулы, выпятил грудь, оглядел всех и сел.

Тут поднялся шум:

— Ну, вот видите! А вы хотите, чтобы все имели столько же сил. Глядите, какой он здоровый, мордастый! Не все так могут.

И поверили, поверили, наивные люди!.. Поверили, что я сильнее станка, что во мне силы больше, чем у пяти с половиной лошадей!

Пошла по заводу слава обо мне как о невиданном силаче. Люди при встрече сторонились, вежливо уступая мне дорогу, чтобы я нечаянно не задел. Так зачислили меня в Иваны-богатыри.

И никто не хотел замечать, что я, работая ночью, ставил на своем станке два фреза вместо одного и теперь деталь получала сразу уже не одну, а две нарезки, ложбинки. Этим я вдвое сокращал ее пребывание в станке. Затем, когда деталь обрабатывалась, я вставлял в припасенные оправки очередные детали. Оканчивая обработку одной гайки, я мог вставлять новую оправку, не теряя ни секунды на подготовку. Скоро мой «Фриц Вернер» развил такую прыть, что револьверщики и токари уже не успевали подавать мне детали. У меня начались простои из-за отсутствия материала. Люди не привыкли к такой быстрой работе и не могли примениться ко мне. Приду ночью на работу, а меня посылают назад. Ходил я так двенадцать дней. Как явлюсь, так меня домой отправляют.

— А чорт на тебя наготовится! — говорят. — Ты уж больно работать стал, гонишь, когда не просят. Вот походишь еще недельку без дела и будешь делать, как все люди делают.

Я обиделся:

— Что вы меня посылаете? Я уже полмесяца зря приходил. Должен я семейство кормить? По-моему, у нас так делать не полагается. Надо получше продумать, планировать как следует.

— Ну, много знать стал! Меньше болтать будешь.

Я обозлился и пошел искать детали сам. Нашел немного, стал налаживать работу и вдруг увидел, что в делительной головке нет сектора на диске. А это очень существенная часть. Я подошел к иностранцу-наладчику, работавшему у нас в цехе.

— Слушайте, у меня сектора нет на делительной головке.

— Не знаю, какой сектор, куда сектор, зашем сектор. Ты должен сам знай...

Он плохо говорил по-русски. Я объясняю:

— Вы наш наладчик. Кто же еще обязан следить за такой машиной?

— Нэ ушить меня! — кричит он. — Когда денег много заработать — ты карош, когда мало — ты плох.

И обругал меня грязными, обидными словами. Этому он уже научился. Размахался кулаками и выгнал меня. Я отправился к мастеру. Рассказал ему, как дело было, а он говорит:

— А что же, я буду тебе ходить за делительной головкой? Ступай да сам и ищи!

Я ждал целый час, пробовал искать, но бросил это бесполезное занятие. Потом мне дали, словно издеваясь, не ту часть, что я просил. Она не подходила к «Фриц Вернеру». Я отказался работать при таких условиях.

— А не будешь, так уходи! — закричал наладчик.

И опять обругал меня самыми хамскими словами. Я пошел искать правды у старшего мастера. Пришел к нему, рассказал, как меня обругали, и, желая все передать в точности, по простоте душевной стал подробно передавать, как меня ругали. Старший мастер слушал, слушал меня и вдруг заорал:

— Что же ты, хулиган, так при мне ругаешься!..

Как ни объяснял я, что это я не ругаюсь, а лишь передаю, как другие бранились, меня выгнали. Утром в цехе была вывешена бумажка, на которой было написано, что Гудов грызется с рабочими, заводит склоку, нецензурными словами передавал мастеру свой скандал с наладчиком, и т. д. и т. п.

И меня уволили с завода.

Две недели я не работал. Я устроился уже было на другую работу и зашел на завод, чтобы взять окончательно расчет. Меня встретил новый начальник цеха:

— Слушай, Гудов, брось, давай оставайся. Дам я тебе строгий выговор с предупреждением — и все. Оставайся.

Мне жалко было уходить с завода, я подумал немного, поборол в себе обиду и вернулся в цех.

Был вывешен новый приказ. В нем мне объявлялся строгий выговор с предупреждением, что в случае повторения я буду уволен с завода...

Сейчас, когда я могу спокойно и беспристрастно рассудить, кто был прав, кто виноват в этой истории, я должен честно сказать, что парень я в то время был горячий, с озорными повадками, на язык грубоватый и нравом не мягонький. Вероятно, я тогда и сам кое в чем был виноват. Но это, конечно, дела не меняет. Я только облегчил моим противникам расправу со слишком беспокойным человеком, каким они меня считали.

Туго мне пришлось. Надо мной посмеивались, я слышал обидные намеки, меня старались поссорить с моей сменщицей, мне предсказывали еще бо́льшие неприятности. Но я уже теперь не обращал никакого внимания на эти нелепые разговоры. «Фриц Вернер», подчиняясь моему упрямству, открывал в своих блестящих смазанных недрах такие возможности, какие не снились даже и мне самому.

Через некоторое время у нас на заводе услышали о движении отличников, которое началось на одном предприятии оборонной промышленности. Это очень обрадовало меня. Ну, решил я, тут-то я добьюсь! Значит, я не один! Раз уж есть такое движение, вот, значит, я и буду отличником. И действительно, я очень скоро стал первым отличником на заводе. Клава Круглушина, моя сменщица, по которой я прежде равнялся, стала «хорошисткой» и с изумлением поглядывала на меня.

Теперь я был убежден, что борюсь за правое дело, что успехи мои не фанфаронство, не случайность и я делаю полезное дело, пора которому давно приспела. И, набравшись смелости, я заявил, что через три месяца, к Октябрьской годовщине, я буду давать сто семьдесят пять процентов плана — и всю продукцию на «отлично».

Услышав это, одни просто обалдели, другие отмахивались, третьи меня насмех поднимали.

Между тем слух о моем увольнении дошел до самого Серго Орджоникидзе, и нарком сказал нашему директору:

— Смотри, ты прекрати эти безобразия.

И вот далеко, на Донбассе, раздался всем памятный, разнесшийся по всему миру удар забойного молотка Алексея Стаханова. У нас на заводе много говорили о его рекорде. Я прочитал в газетах статьи о работе Стаханова и впервые услышал новое слово «стахановец». Я ходил сам не свой.

Подвиг Стаханова потряс меня. Нашелся такой человек, который открыто решился начать работу наперекор привычке. Нашелся человек, который делом закрепил то, что мне только еще подсказывали сметка, чутье и творческий азарт.

Я почувствовал праздничный подъем. В статьях, очерках, в заметках о стахановском движении я нашел те слова и мысли, которые подслушал в себе уже давно, не умея только выразить их как следует. «Чорт возьми, Иван Иванович, а ведь ты как будто стахановец!»

Цех получил задание срочно изготовить специальные детали. Поляков сказал мне:

— Товарищ Гудов, это надо обязательно сделать. Понатужься, поработай хоть три смены, но сделай.

Я почувствовал, что здесь, на этих деталях, я могу доказать свою правоту. Я принялся за работу. Достал запасные фрезы в соседнем цехе, и, вместо того чтобы обработать деталь с двух проходов, как требовал этого исконный технологический процесс, я стал обрабатывать в один проход и при этом давал бо́льшую подачу.

Я обрабатывал запорную крышку. По старым правилам, сперва надо было фрезеровать фрезом в сто тридцать миллиметров, потом снять этот фрез, поставить двести миллиметров и пропускать деталь снова.

Затрачивалось очень много времени на перемену фреза, на крепление детали. А я сразу поставил фрез диаметром в двести миллиметров. Пропущу раз — и деталь готова. Два фреза я держал в запасе на случай, если первый затупится. Немец-наладчик боялся, что станок не возьмет, а фрез быстро сточится и выйдет из строя. Но то были напрасные опасения. Я работал быстро, но осторожно. Вначале, при врезании, я действовал вручную, а когда фрез подходил к центру детали, я включал механизм, потому что здесь требовалось большое усилие. И, раньше чем кончилась смена, все детали были готовы.

Я остановил, прибрал, станок, сложил готовые детали. Они стояли сверкающими рядами, как войска на параде. Контролер проверил всю продукцию и дал отличную отметку.

Поляков, беспокоившийся о судьбе деталей, прибежал, озабоченный, и спрашивает:

— Много сделал?

Я говорю:

— Все сделал.

Он ничего не сказал, только посмотрел на меня с недоверием, похмыкал, высморкался и отошел.

Я решил пойти домой. Пришел домой, лег спать. Не спится. Ох, думаю, всыпят мне за такую выработку! Очень уж много... Скажут еще, что рисковал на таких важных деталях. Мог запороть...

Вдруг слышу — проезжает по улице машина. Остановилась. Спрашивают:

— Гудов здесь живет?

Я выскочил. А уж там народ подбежал. Интересуется, зачем это легковая машина пришла к Гудову. А мне то жарко, то холодно делается.

Усадили меня в машину. Ну, думаю, сроду не ездил, а теперь напоследок попробую. Всыпят мне, наверное. Выгонят с завода... И уже по дороге соображаю, куда мне лучше пойти наниматься, где я буду искать защиты и правды.

На заводе меня обступили.

— Ты за сколько смен это сделал?

Побоялся я сказать, что за одну, решил немного дело смягчить.

— Это я за две смены, — говорю.

— А фрез один стоял?

— Один.

— А станок?

— Станок как станок, — говорю.

Смотрю — мастер проверяет: ходит вокруг станка, на корточки присаживается. Народ детали осматривает. Ничего не понимают. И я еще не понимаю, что со мной будет. И вдруг вижу — вывешивают на стене плакат, и там чернилами довольно коряво, но во весь лист написано:

«Гудов является инициатором стахановско-изотовского движения на заводе. За две смены выполнил 410%».

«Эх, — думаю, — вот дурак! Сам себя наполовину зарезал. Можно было на полной гармони сыграть, а сыграл опять на половинке».

Но тут уже мне стыдно было сознаваться, что я всю эту продукцию выработал за одну смену. Я ничего не сказал, промолчал. Но в приказе начальника цеха мне была объявлена благодарность. Мне дали премию в сто рублей, перевели из учеников сразу в четвертый разряд, предложили перенести опыт на все станки цеха, давать мне всё без очереди и во всем помогать. Теперь-то, думаю, хорошо, теперь-то я буду работать уже по-настоящему, в открытую, полным ходом.

И, когда собрались вокруг меня товарищи по цеху, молодые рабочие, я им рассказал все начистоту. Я рассказал им, как я работал и в чем мой секрет.

— Нет тут никаких чудес, — сказал я, — и кончился Иван-богатырь. Тут ему и славу поют и честь воздают. А дело простое: нет Ивана-богатыря, но есть в нашем цехе станок «Фриц Вернер» и есть фрезеровщик Иван Гудов... Вот о них и разговор...