Годы и минуты

ГЛАВА XIV ЗНАТНЫЙ ИНОСТРАНЕЦ «ФРИЦ ВЕРНЕР»

В детстве мне частенько снился один и тот же сон. Будто серый статный конь, на котором я мечтал въехать в свою деревню, уже стоит передо мной и поводит крутыми боками и храпит, а я никак не могу взнуздать его. Не дается мне мой конь! Как ни бьюсь, как ни лажусь я вскочить на него — ничего у меня не выходит... А кругом стоит народ, все наши деревенские, и смеется надо мною: «Эх ты, какого коня тебе дали, а ты с ним не сладишь! Не тебе, видно, на таких конях ездить».

А конь никак не дается мне. Вот уж, кажется, управился я с ним, одолел его — нет, уходит из-под пальцев его скользкая серебристая шерсть в бледных яблоках...

Не во сне, а наяву, и не серый конь, а стальной сверкающий станок стоял передо мной теперь. А у меня немели руки от робости, и я боялся осрамиться при людях, как в дурном детском сне. Мне казалось, что протяни я руки к этому чудесному сооружению из матового отливающего металла, и отпрянет от меня станок.

Так было 20 марта 1935 года, когда старый мастер Поляков поставил меня работать на большой фрезерный станок.

— Берись, Гудов, — сказал мастер. — Становись и давай. Не робей, малый!

«Фриц Вернер» назывался этот станок. Это был дорогой горизонтально-фрезеровочный станок новейшей конструкции. Привезли его из-за границы. Сработали станок в Германии.

На станке этом можно было делать различные детали — гайки скорости, муфты переключения, барабаны упора и другие деликатные, требующие точной работы части будущих станков.

Тут вам нужно объяснить, что такое фрезерный станок.

На фрезерном станке обрабатывают все детали, имеющие плоскую поверхность, квадраты, ромбы, детали, имеющие геометрическую форму, бруски любой толщины и любых размеров, зубья на шестеренках, конические, цилиндрические, спиральные. Здесь изготовляют шпонки, режущий инструмент, сверла.

Рабочий инструмент, которым производят все вышеперечисленные работы, и называется фрезом. Часто путают фрезеровщиков с токарями по металлу. Но токарь работает цилиндрические окружности, вытачивает внутренние диаметры винтов, ходы. А нарезки зубьев он, например, не делает. И у токаря режущий инструмент стоит на месте — вращается изготавливаемая деталь. У нас же, у фрезеровщиков, вращается сам режущий инструмент, а обрабатываемая деталь стоит на месте. Фрезы бывают самые разные. Тут все зависит от того, какой конфигурации ты деталь обрабатываешь. Фрезы бывают и радиусные, и цилиндрические, и спиральные, и конические. Есть фрезы угловые, торцовые, хвостовые, фасонные, ступенчатые и т. д.

В то время мы у себя еще не умели выпускать сложные высококачественные фрезерные станки. Большей частью такие станки привозились из-за границы. Оттуда, из-за границы, прибыл и мой «Фриц Вернер», к которому меня теперь прикрепили.

Он стоял передо мной на цементированной площадке, вделанный в торцовый деревянный пол цеха. Он был метра два в вышину, сконструирован красиво и внушительно. И хотелось хорошо вымыть и вытереть руки, прежде чем браться за него.

Первой деталью, которую я обработал, была бронзовая гайка — гайка быстрого хода, гайка скорости, как ее у нас называют. Наладчик Мотораев, хороший и знающий человек, спросил меня:

— Станок знаешь?

— Знаю.

— Включать умеешь?

— Хорошо умею.

— Разбираешься?

— Разбираюсь.

Разбираться действительно я во всем разбирался. Устройство станка я узнал еще на курсах. Но одно дело знать, другое — уметь. Мотораев показал мне, как нужно делать гайку. Дело на первый взгляд казалось очень простым. Я присмотрелся и сказал, что попробую делать сам. Но дело у меня не ладилось. Я часто ошибался, делал лишние обороты. В моторе моего станка было пять с половиной лошадиных сил. Надо было умело регулировать его работу, приноровиться ко всем особенностям станка. У меня не клеилось, дело двигалось очень медленно. Разумеется, о выполнении нормы нечего было и мечтать.

Я взмок от бесплодных усилий. На душе у меня было очень паршиво. Я чувствовал, что не оправдал надежд мастера.

Первые три месяца я должен был работать в качестве ученика, получая по сто рублей в месяц, хотя меня имели право поставить фрезеровщиком второго разряда и дать работу сдельно. Моя сменщица Клава Круглушина, работавшая тогда по четвертому разряду, зарабатывала много больше меня, и мне было очень обидно, что я с моей любовью к станку, с моим рвением и большой физической силой отстаю от девушки...

Потный, выпачканный, осатаневший от неполадок, я пытался выработать как можно больше деталей, но это только портило дело. Не помогли тут ни синусы, ни косинусы, ни тангенсы, ни котангенсы, которые я изучил на курсах, не помог учебник Оглоблина «Фрезерные станки и работа на них». Не давался мне в руки проклятый иностранец, капризничал станок, словно издевался над деревенщиной. И в первый месяц я с грехом пополам выработал только семьдесят девять процентов нормы.

Но постепенно я осваивался. День за днем я чувствовал себя у станка увереннее. Упрямый германец начинал смиряться в моих руках. Он становился покорнее и отзывчивее. Как ни смешно, но мне часто помогал здесь мой старый батрацкий опыт. Я помнил, что когда, скажем, лошадь везет тяжелый воз в гору, надо ей непременно отпустить чересседельник, иначе хомут будет давить шею лошади и она может упасть. Это правило я применил к станку. Когда на станке получалась сильная нагрузка, я быстро наклонялся к нему и слушал, как работают шестеренки. Я вслушивался, не слишком ли натужно он идет, не прерывается ли его дыхание. Я не допускал перегрузки, зная, что так можно вырвать шпонку или сорвать зуб в шестеренке.

Кавалеристы-буденновцы, бывавшие в нашей деревне, рассказывали, как они ходят за своими лошадьми, как хороший боец чистит лошадь: он берет белую тряпочку и проводит по шерсти в разных направлениях; если на тряпочке ничего не осталось, значит хорошо вычищен конь, хорошо за ним смотрит боец.

И я себе завел отдельную чистую тряпочку. Когда станок был весь вытерт и начищен, я вынимал из кармана белую тряпочку и проводил ею по станку. И тряпочка оставалась у меня белой. Из своего крестьянского опыта я также хорошо помнил, что, запрягая лошадей, берешься за оглобли и тяжи и стараешься, чтобы все было затянуто туго и вплотную. Тогда лошадь везет стройно, ровно, без шатаний.

И вот в станке моем я крепко следил за затяжным болтом, не давал станку болтаться, иначе получалась плохая поверхность изготовляемой детали и быстро выходил из строя мой режущий инструмент.

Эти нехитрые примеры из моего крестьянского опыта, наивные, иногда смешные сходства часто помогали мне в моей новой работе, успокаивали меня в трудные минуты, как будто упрощали мои взаимоотношения с механизмом.

Но все же до нормы я никак не мог добраться. Меня это бесило. Я никак не мог понять, почему Клава Круглушина и другие наши фрезеровщики так опережают меня. Это меня страшно заедало. Я решил оставаться после работы и следить, как работают другие.

Мне хотелось разгадать секреты чужих успехов. Я оставался после работы на час, на два, но ничего таинственного в работе других фрезеровщиков заметить не мог. Работают так же, как и я. «Может быть, они при мне так работают? — подумал я. — Надо узнать, что они без меня делают».

Я стал приходить на работу пораньше, но шел не к станку, а становился где-нибудь в стороне и там, никем не замеченный, смотрел, как идет работа у других. И вот я стал подмечать, что они дают большие скорости, идут, как у нас говорят, с большой подачей. Я стал сам работать на большей скорости, и выработка у меня стала увеличиваться. Я стал подбираться к норме, а вскоре и превысил ее.

Я понял цену времени, мне стала дорога каждая минута. Я почувствовал, что в моем «Фриц Вернере» таятся замечательные возможности, которые мы далеко еще не использовали.

Общее живое движение труда на заводе, укрепившаяся вера в свои силы взбудоражили меня. Кроме того, я почувствовал впервые в себе хозяйскую озабоченность советского рабочего. При всем моем уважении к почтенному «Фриц Вернеру», при всем моем преклонении перед замечательными техническими достижениями германцев я уже чувствовал себя хозяином станка. Мне все казалось, что в станке скрываются какие-то таинственные свойства, еще не разгаданные нами.

«Нет, дорогой Фриц Иванович, — думал я про себя, — ты у меня все выложишь!»

Я стал прикидывать в уме всяческие новшества, упрощения, ускорения и обобщения отдельных работ. Я стал приглядываться к каждому своему движению, присматриваться к каждому процессу. Тут надо было все взять на заметку, все учесть, начиная от тяжелых оправок, которые вставляются в фрезеруемую гайку, и кончая мельчайшей пылинкой чугунных опилок.

Прежде всего я решил навести порядок у станка. В наших рабочих шкафах царила ужасающая неразбериха. Я уже батраком лапти свои привык класть на ночь в определенное место, чтобы утром не искать, а тут у великолепной сложной машины, требующей быстроты и исключительной точности в работе, надо было по четверть часа искать нужные инструменты. Чтобы отыскать ключ нужного номера, приходилось выворачивать из тумбочки на пол весь сложный и громыхающий железный инвентарь, копаться в нем, примерять, пробовать, отбрасывать или слоняться по цеху, выпрашивая нужный инструмент у чужих станков. Все эти плашки, гаечки, прокладки, ключи были свалены в тумбочке как попало, без всякой системы и порядка. Часа два рабочего времени уходило иногда на эти бесполезные и нудные поиски.

Инженеры называли простои красивым именем — «оргнеполадки». Считалось нормальным, что на это уходило двадцать процентов рабочего времени.

Я принялся за дело. Я стал класть все на определенные полки по известному порядку. На одной полке — ключи, расположенные по убывающим номерам. На другой — болты и только болты. В одном и точно установленном месте лежали у меня масленки, концы, фрезы, чертежи. Пока я работал сам, порядок в тумбочке сохранялся, и я, не глядя протянув руку, мог сразу найти любой ключ. Но я сменялся, и все оказывалось опять переворошенным вверх тормашками. Люди, не утруждая себя, клали взятые инструменты, куда им заблагорассудится.

Я понял, что одному тут сделать ничего нельзя. Надо договориться с другими.

— Слушай, Клава, — сказал я сменщице, — у тебя дома гардероб есть, буфет есть?

— Есть.

— Скажи ты мне, пожалуйста, ты в буфет платье кладешь?

— Что ты, сумасшедший?

— Погоди! А в гардероб посуду ставишь?

— Да брось ты смеяться!

— Так какая же разница?.. Ты заведи себе и тут такой порядок: где у тебя ключи лежат, пусть это будет буфет, а где болты — считай, что ли, гардеробом. Вот и не будешь путать.

Мы завели такой порядок, что при передаче станка проверяли и состояние тумбочки. И если у кого-нибудь не оказывалось на месте нужного ключа, то смену не принимали. Так и привыкли к этому. Потом я отшлифовал все и покрасил тумбочку белой краской. Расчет был простой: грязные болты не положишь в чистую тумбочку. Кроме того, хорошо отшлифованный ключ не имеет заусениц, не режет рук.

Была у нас привычка бить болванкой по ключу. Это портило, срывало резьбу, ключи выходили из строя. А я на отшлифованных ключах нарезал наши фамилии. По своей фамилии бить как-то неудобно, да и ключи с фамилией никто украсть не может.

От такого хорошего обращения и доброго порядка мой аккуратный немец перестал артачиться у меня в руках. Я теперь не мог на него пожаловаться. Да и он, если бы умел говорить, вряд ли что смог бы сказать про меня худого.

Я стал перевыполнять норму. Но мне казалось, что все это мало. «Нет, — говорил я, — есть еще какие-то секреты...»