Годы и минуты

ГЛАВА IX НАЧАЛОСЬ ЭТО С ШАШЕК

К нам в котельную часто заглядывала хорошенькая уборщица Наташа. Она приходила к нам за кипятком. Росту Наташа была маленького; легко, вприпрыжку, сбегала она по крутой лестнице к нам в подвал, и глаза ее, умные и ласковые, смотрели на нас прямо, без смущенья.

Я стал на нее заглядываться. Парень я был холостой. Директор выдал нам наконец сапоги, брюки галифе, гимнастерку и велел даже галстук носить, чтобы работники театра имели культурный вид. И я считал себя вполне подходящим кавалером. Наташа мне очень нравилась.

Я стал заговаривать с ней. Она отвечала просто и весело. Иногда задерживалась у нас в котельной, чтобы поболтать.

Как-то к нам в котельную спустился Вася Тарасов. Он работал в театре сторожем. Принес Вася хороших папирос «Нева», угостил меня. Мы с ним подружились. Он сказал мне, что узнал про меня от Наташи. Она, оказывается, сказала ему: «Вася, ты бы в котельную сходил, там очень хороший паренек есть — Ваня, шуровщик. Вам бы с ним подружиться хорошо».

— Значит, я понравился?

— Выходит, понравился.

И с Васей Тарасовым мы быстро сошлись. Он научил меня играть в шашки. Однажды сидели мы, играли в шашки, и я вдруг разоткровенничался:

— Хорошая эта девушка, Наташа. Знаешь, Вася, я решил... Я за ней ухаживать начну.

— Да, — говорит он. И вдруг почему-то покраснел. — Да, очень хорошая девушка. А насчет того, чтобы ухаживать, то я уж не знаю, право, как тебе сказать...

— А что?

— Да то, что я уже, понимаешь, ухаживал за нею.

— Ну, и что?

— Ну, и мы поженились в позапрошлом году. Наташа жена мне.

— Да, — сказал я, — получается картина...

— Давай лучше в шашки играть, — проговорил Вася и подставил мне проходную в дамки.

— Не в поддавки играешь! — строго остановил его я. — Возьми ход назад.

Шашками я очень увлекался. Мы организовали в театре турниры. Я играл довольно хорошо. Дружба моя с Тарасовым становилась все крепче. Он был культурный парень, учился прежде в гимназии. Он сумел заинтересовать меня книгами.

— Как можно сейчас быть неграмотным! Давай помогу, — сказал он как-то и стал терпеливо заниматься со мной.

Я быстро одолел с его помощью грамоту, стал легко читать газеты. Он прошел со мной четыре действия арифметики, проценты, дроби. Мы выписали заочные курсы математики и физики при Ломоносовском институте. Я увидел, что всё в мире — и вещи и явления — имеет свои числовые или письменные обозначения. Я стал жадно читать и яростно учиться.

В деревне меня прежде пугали, что от чтения могут глаза испортиться, а теперь мне казалось, что я, наоборот, стал дальше видеть и над головой у меня как будто стало выше: ведь я уже знал, что такое звезды, как далеко до них.

Однажды мы сидели после занятий за шашечной доской.

— Твой ход, — сказал я Васе.

Он задумался, потом оторвался от доски, поглядел мне прямо в глаза и сказал:

— Слушай, Ваня, я давно думал... Мы должны с тобой вместе один ход сделать — в комсомол.

Во время своих мытарств я потерял всякую связь с комсомолом. Восстановить мою принадлежность к деревенской комсомольской ячейке было трудно, и я решил начинать дело снова.

Вместе с Васей Тарасовым пошли мы в ячейку, в уисполком. Нас приняли.

Работал я с жаром, и скоро меня избрали секретарем ячейки. Особенно мне нравилась работа в «легкой кавалерии». Мы устраивали молниеносные «облавы на бюрократов». Всем нутром, и сердцем и мозгом, я не терпел и не терплю бюрократов. В них с особой ясностью проступало то, с чем не мог я примириться еще в невеселом моем детстве: тупая косность, холодное упрямство, неумение и нежелание упростить, убыстрить работу, косная лень ума, который не хочет задуматься над существом дела. Там, в старой деревенской беспросветной страде, это еще можно было понять и простить. Кому была охота вкладывать свою душу в чужой карман? А здесь, в советских учреждениях, меня прямо-таки бесили эти рыбьи холодные глаза, которыми какой-нибудь ответственный делопут взирал на посетителя, рабочего человека.

Этой работой я так увлекся, что забросил учебу. Выступая горячо на собраниях за культуру, я в то же время иногда не мог прочесть чье-нибудь заявление о приеме в комсомол и должен был передавать бумагу техническому секретарю.

В Орехове я женился. С женой своей я познакомился в Дровосеках. Мы очень понравились друг другу и сразу зарегистрировались, а потом я ее не видел пять дней и не знал даже, где ее найти. Она жила на другом конце деревни, адреса я не знал, а ходить по селу и спрашивать, где моя жена, было совестно.

Моя Евдокия Ерофеевна, простая и скромная женщина, стала мне верной подругой. В трудные годы, когда мне пришлось перебиваться и бо́льшую часть времени отдавать ученью, она уверенной и хозяйской рукой вела нашу семью.

Летом, когда театр закрывался, меня переводили в парк контролером. Я проверял билеты у входа, ловил мальчишек — зайцев. В парке играла музыка. Мимо меня сновали нарядные парочки, а я стоял у входных ворот, думал о фабрике, о механиках, о людях, которые прочитали все книги и знают все машины.