Голова сахара

Барсук перед судом{70}

Чистое светлое помещение суда. На стенах — портреты сановных особ. Справа от дверей, возле окна, — стол; слева — тоже стол. На столах — протоколы и какие-то толстенные книги.

Д а в и д (маленький, щуплый, сухой как щепка, легкий как перышко. Левая нога у него чуть короче правой, и оттого он ходит вразвалку. Светлые глаза его поблескивают, как у кошки в темноте. Ему уже за пятьдесят, он весь седой. Меняет голос. Может заплакать, как малый ребенок, залаять, как щенок, закукарекать, как петух. Бывает, похлопает себя по бедрам, будто петух крыльями, и закукарекает; петухи спросонья не разберутся и давай раньше времени кукарекать на все село. Бранят его за это молодухи. Притворяется стеснительным. Не верьте ему. Войдя в суд, крестится, прижимая к себе упрятанного в мешок барсука. Из мешка торчит только барсучья морда). Добрый день, почтенные господа!

С у д ь я за столом справа от дверей, уткнулся в книгу и что-то бормочет.

П и с а р ь, совсем молоденький, согнулся над столом слова от дверей и быстро и размашисто пишет.

Добрый день, почтенные, славные господа! Э, темнота ты, Давид, темнота, чего лезешь, как поросенок в сыворотку? Не видишь — господа заняты? Прислонись к стене, обожди маленько. (Барсуку.) А ты, ворюга, попал куда надо! Правда, тут нет кукурузы, зато другое есть, барсук. Параграпы, барсук, есть, длинные, огромадные такие параграпы, барсук. Плакать и горевать по тебе твоей матери! Разве это дело — сожрать делянку кукурузы и не закусить ни одним параграпом?

С у д ь я. Кто там?

Д а в и д. Добрый день, почтенный и высокочтимый господин! Покорнейший ваш слуга! Что ж это у вас тут даже и богу негде помолиться?

С у д ь я. Заткнись, скотина!

Д а в и д. «Заткнись, скотина!» Такое легко сказать. Этак и я говорить умею. Но негоже говорить так царскому чиновнику.

С у д ь я. Может, ты учить меня будешь?

Д а в и д. Не приведи господь! И во сне не снилось! Как поживаешь, сударь?

С у д ь я. Ты еще со мной здороваться вздумал?

Д а в и д. Мы-то здоровы, слава богу! Ты как? Как супруга? Здорова ли?

С у д ь я. Да у тебя, верно, не все дома? Сам-то ты вполне здоров?

Д а в и д. И мы, слава богу, все здоровы. Спасибо, что справляешься обо мне; обо мне, о моем семействе… (Поворачивается к молодому писарю.) А ты как поживаешь, сынок?

С у д ь я. Да ты что, болван?! Откуда ты взялся? Как тебя зовут?

Д а в и д. Зовут меня, славный суд, Давид Штрбац, село Мелина, уезда Баня-Лукского, округа Баня-Лукского тож, а страна, почтенный господин, думаю, должно быть, Босния. Дом нумер сорок семь. Так мне славный суд пишет, и так повестки шлет.

С у д ь я. Ладно, ладно, Давид. Вижу, порядок знаешь. А что это ты принес в этом… ну как это у вас называется?

Д а в и д. Мешок. Мешок это называется, а то, что в мешке, — барсук называется.

С у д ь я. Зачем же ты барсука сюда принес?

Д а в и д. Обвиняю его перед славным судом! Извел он у меня целую делянку кукурузы… Обвиняю и буду обвинять до смертного своего часа!

С у д ь я. Эх, люди, люди! Чего только не насмотришься в этой дурацкой Боснии! Барсука обвинять! Да ты, видно, совсем рехнулся. С чего тебе взбрело в голову барсука обвинять?

Д а в и д. С чего, говоришь, в голову взбрело барсука обвинять? Да ни с чего, просто я знаю нонешние порядки и законы. Может, ты, почтенный, думаешь, неведомо мне, что у вашего императора на все про все есть законы? Ведомо это Давиду, ведомо. Не думай, что неведомо. Во всем Давид до тонкости разобрался и твердо знает, что по закону, а что нет.

С у д ь я. Все это, Давид, хорошо и прекрасно, но обвинять барсука?! Это… это…

Д а в и д. По-твоему, почтенный господин, ежели родился я при турецких порядках, то нонешних не знаю? Знаю я нонешние порядки, знаю. Правда, господь свидетель, немало пришлось помучиться, пока все уразумел и, что называется, постиг… Сядем, бывало, с женой вечером у очага и давай, как вы говорите, «штудировать». Мол, это по закону, а это — вовсе нет; это подходит под такой параграп, а это никак не подходит. Вот так до поздней ночи и штудируем.

С у д ь я. Так и штудируете?

Д а в и д. Да, долго-долго штудируем.

С у д ь я. Ну и поняла что-нибудь твоя жена?

Д а в и д. Моя жена, высокочтимый господин, только не подумай, что хвалю ее, я не хвалю ее, а правду тебе говорю: ежели бы возвернулись турецкие порядки, она с ее умом могла бы в Баня-Луке судьей стать. Ей-богу, судьей! Да что я говорю — судьей! Ежели бы она еще и писать умела, могла бы со спокойной совестью и тебе сказать: «Слезай с этого царского кресла, я заместо тебя по справедливости народ судить буду!» Такая она у меня умная да ученая!

С у д ь я. Неужто и впрямь такая ученая?

Д а в и д. О, и не спрашивай, сударь, прямо чудо какое-то! Окажись ты ненароком сегодня утром поблизости, вот уж подивился бы ее уму да учености! «Ты, говорит, собираешься идти, Давид?» — «Как видишь, жена, уже собрался». — «А как ты пойдешь в суд?» — «Да пойду, как и другие ходят, на своих ногах». — «Хорошо, говорит, а придумал ты, как будешь этого ворюгу обвинять?» — «Придумал. Буду обвинять его до самого своего смертного часа!» — «А в какой суд ты собрался?» — «Да я так думаю, жена, надо бы в окружной, уж больно велики убытки…» — «Ох, накажи тебя господь! — завопила она, будто ее кто за сердце укусил. — Всю жизнь хвастаешь: «Я, мол, такой-разэтакий, смекалистый, ученый, законы знаю». Да что это за смекалка и ученость?!» — «Погоди, жена, поучи — я послушаюсь, в какой, по-твоему, суд надо идти?» — «Сперва ступай в нижний, сельский наш суд, дурак ты этакий! Идти в большой суд прежде малого?! Да понимаешь ли ты, недотепа, как бы рассердил ты господ начальников? Сперва ступай в малый сельский суд, а ежели там барсука не осудят, тогда — и только тогда — ступай в окружной суд. А ежели и там ничего не выйдет, то сразу домой вертайся, придумаем, как дальше быть. Вижу я, говорит, придется к самому императору идти». — «Ну, жена, откуда у тебя столько ума, ей-богу, крест твой целую!» — удивляюсь я, почтенный господин. «А как будешь господам, императором к нам присланным, почтение оказывать?» — спрашивает она меня и выпытывает, будто поп на исповеди. «Ну, как, скажу им: «Бог в помощь, царские слуги в нашей округе!» — «Вот, вот, вот! Ох, бедная я, несчастная, горе ты мое горькое!» И давай опять вопить, как порченая, и волосы на себе рвать. «Слушай, разрази тебя бог, как надо господам, императором к нам присланным, почтение оказывать. Как войдешь в наш сельский суд, сразу говори: «Добрый день, почтенные господа! «А как придешь в окружной, низко поклонись…» — «Я, жена, чай, не молодка, чтоб кланяться, ишь что удумала?! Не переусердствовала ли ты со своей наукой?» — говорю я ей. «Молчи, чтоб тебя солнце небесное изжарило, раз ничего не смыслишь! Слушай: войдешь в окружной суд, низко поклонись и сразу от дверей, этак из глубины, крикни погромче: «Добрый день, высокочтимые господа!» А нехудо, говорит, было бы, ежели ты в малом суде крикнул бы сразу и то, и другое: «Добрый день, почтенные и высокочтимые господа!» — да еще добавил бы: «Покорнейший ваш слуга!». Такой нынче порядок, и так надо почтенье императорским чиновникам оказывать». — «Ну, жена, и откуда у тебя столько ума, ей-богу!» — удивляюсь я.

С у д ь я. И впрямь, Давид, жена у тебя ученая! И где только она выучилась стольким премудростям?

Д а в и д. Черт его знает, почтенный господин! Сдружилась она с женой старосты нашего, вместе в жандармскую казарму ходят, да я не знаю… Может, научилась от императорских жандармов и от жены старосты, а жена у него — ужасть какая ученая. Видная собой, стройная, молоденькая… Жандармы от умиления на руках ее носят, а все из-за ее ума и учености! А моя старуха щербатая рассядется посередь казармы, развалится на царских подушках, пьет, курит — науку перенимает. Господи боже мой, каких только диковин нет у вашего императора! Господи боже мой, вот уж осчастливили вы нашу землю! Народ от благодеяний и милостей ваших едва дышит, Всяк радуется, доволен, всяк поет, только песен нигде не слышно… Один я (плачет) недоволен, горемыка несчастный!

С у д ь я. Что ты, Давид? О чем плачешь? Что тебе не по душе, кто обидел тебя в этой стране?

Д а в и д. Обида у меня не на славный суд, а вот на этого проклятого ворюгу, чтоб его семя сгнило! (Бьет барсука по морде.) Дай бог, чтоб ты, вражина и погубитель мой, украсил виселицу! И ты ее всенепременно украсишь, ежели есть еще в этой стране порядок и справедливость!

С у д ь я. Да за что ты его так бьешь и проклинаешь? Что он тебе сделал?

Д а в и д. А разве я давеча тебе не сказал?.. Дозволь, господин, я его на пол опущу? Тяжелый, как мельничный жернов, разрази его господь за все мои страдания и разорение! Дозволяешь, господин?

С у д ь я. Позволяю, Давид, позволяю. Опусти его на пол.

Д а в и д. А что, почтенный господин, ежели я вытащу его из мешка и привяжу вон к той ножке стола, чтоб мог ты поглядеть на этого злодея, костям бы его сгнить в тюрьме каторжной в Зенице! Дозволь, высокочтимый господин?

С у д ь я. Ну что ж, ладно, привязывай.

Д а в и д (вытаскивает барсука из мешка). Берегитесь, господа мои, беда будет, ежели вырвется! На срамное место, не в обиду вам будь сказано, барсук кидается… Да погоди, ворюга, чего ты бьешься да вырываешься. Есть у меня еще силушка, хоть и родился тогда, когда первый раз у крестьян третину стали отбирать… Есть еще у меня и силушка, и кураж, хоть, поди, уже лет двадцать нечем даже на пасху разговеться. Спасибо империи, премилостивому правительству нашему и славному суду, что хоть немножко сил оставили! Спасибо всем, и кто слышит и кто не слышит!..

Гляди, сударь, видишь, как он прислушивается, не шуршит ли где кукуруза? Ох, чтоб тебе сдохнуть! (Бьет барсука по морде и вдруг громко вскрикивает.) Берегитесь, господа мои! Вырвался! Ой, горе мне, что я натворил!

Барсук, оказавшись на полу, нахохлился, зло зыркнул по сторонам и заметался по помещению суда. То к дверям кинется, то к окну, то под один стол заберется, то — под другой; то засеменит к дверям, а потом вдруг бросается судье под ноги.

Вон он! Между ног у тебя! Берегись, сударь! Ой, беда, ежели с тобой что случится, ни в жисть твоей госпоже не посмеем ни я, ни ты на глаза показаться! (С трудом ловит барсука и связывает его.)

П и с а р ь (бледный от страха). Зачем его выпустил, осел?

Д а в и д. Это кому ты говоришь, осел?

С у д ь я. Зачем ты его развязал, болван?!

Д а в и д (смеется). Да погодите, люди добрые, дайте отдышаться! Я тебя спрашивал: «Дозволь, господин?» Ты сказал: «Позволяю, Давид, позволяю». Ну так кто же виноват? Ей-богу, не я! Я слушаю, что мне говорят старшие…

С у д ь я. Ты, Давид, вроде болван, а вроде и нет…

Д а в и д. Спасибо тебе за такие слова — ты как-никак старший и поученее меня будешь!

С у д ь я. Зачем ты притащил этого вора в суд? Почему сразу на делянке не убил?

Д а в и д. Э, будь я дурнем, может, так бы и сделал, ежели не знал бы нонешних порядков и законов. Да только что ж мне перед тобой хитрить, почтенный господин, знаю я нонешние законы и никогда их не нарушу. Не пойду против закона, хоть убей!.. Помню, когда я еще законов ваших не знал, убил я на той самой делянке одного барсука. Может, брат был этому вору. Поймал меня тогда императорский лесничий и штраф взял — пять воринтов. Деньги в карман спрятал, а мне строго-настрого наказал: «Не смей, говорит, больше так поступать, нонешний закон и барсука защищает!» Ну, а ежели защищает, так пусть его и судит, раз он ущерб причинил. У меня ведь всего и есть что щербатая жена да делянка кукурузы, которую этот вор разорил и с землей сровнял. Засохли бедные початки. Как иду мимо делянки, тоска и печаль берет. До того жалобно стонут горемычные поломанные стебли кукурузы, будто бы отмщении и справедливости молят! (Всхлипывает.) Только и была у меня одна делянка, да и ту…

П и с а р ь (с усмешкой). А как делянка-то называется? Славному суду это тоже знать надо.

Д а в и д (скалится). Да она чудно прозывается, сынок: «Н и Д а в и д о в а, н и ц а р с к а я, н и б а р с к а я». Такое ей прозвание дали, может, она и у вас так записана.

С у д ь я (смеется). У тебя, Давид, все с подвохом. Как ты говоришь, делянка называется, «Ни Давидова, ни царская, ни барская»? Как же это?

Д а в и д. А очень просто, господа мои! Все вам расскажу по порядку, как по закону полагается. Делянка у меня на корчевье. Сам я ее раскорчевал, а потому и решил, что она моя. А возле той делянки — цесарский лес. Аккурат как идти вниз, к Маркановой мельнице, столб стоит, в землю вкопанный, а на столбе два крючка: «Ц» и «Л». Люди говорят, что так цесарский лес обозначается. Господи боже мой, каких только диковин нет у вашего царя! Господи боже мой, не всякому ведь такая честь, чтоб рядом был «цесарский лес»! Раньше-то, при турках, лес был общий и ничейный, а теперича он — «цесарский»!.. Так вот, возле делянки — цесарский лес, а землемер мне и втолковывает: «Верно, Давид, делянку ты раскорчевал, но лес-то ведь был цесарский. Лес цесарский, земля осталась цесарской».

Потом помещик пришел, он и при турецких порядках был нашим барином. «Врешь, кричит, неверный! Не ты эту землю раскорчевал! Давным-давно она была пахотной, а каждый клочок пахотной земли — мой!» Кто уж тут прав, не знаю. Только знаю, что люди оттого и прозвали эту делянку «Ни Давидова, ни царская, ни барская». А я скажу, они, пожалуй, и правы: ведь делянка-то, как вы слышали, и в самом деле теперь «не моя, не царская и не барская», погубил ее проклятый ворюга! Пока мы рядились да спорили, чья она, он початки с нее крупные и сладкие жрал и растолстел, как говорится, что твой монах… Так вот, кланяюсь я вам и прошу — осудите вы этого злодея построже! Мне славный ваш суд много в чем помог. От многих бед и напастей меня избавил…

С у д ь я. Так уж от многих? Каким это образом?

Д а в и д. Да, да! От многих бед и напастей избавил. Все вам расскажу, господа мои, по порядку, как положено по закону. Был у меня сын, рослый, сильный, высокий, совсем не такой, как я. Похож он был, пожалуй, на своего деда, моего отца, который во время последнего бунта у Черных Потоков{71} погиб… Крепкий и видный из себя был парень, но настырный и упрямый, не приведи господь! Намучился я с ним. Когда вы его в солдаты взяли и в город Грац отправили, тут уж я отдохнул душой… А летось приносит мне староста похоронную книгу и три воринта: «Давид, говорит, сын твой помер, и империя посылает тебе три воринта, как награду». — «О, до чего же добрая империя!» — застонал я от радости, а жена и дети заплакали. «Братец староста, верни ты эти три воринта империи. Не стыдно будет и перед богом, и перед людьми, ежели она себе возьмет эти деньги, как говорится, в награду за то, что избавила меня от напасти…» Помню, была у меня тогда корова. Хорошая, откормленная. От своего рта кусок отрывал и ей давал. Правду говорю, хорошая, гладкая была корова, но уж такая шалая, не приведи господь! Перескочит, бывало, и через плетень, и через ограду на поле, не удержишь. Каждый год мне от нее потравы и убытки! И вот, не знаю уж как, но прослышал про это славный суд и присылает ко мне исполнителя своего, ну, того, который налоги и подати всякие собирает. «Давид, говорит, дошли до славного суда слухи, что попал ты в беду, вот и послали меня, чтобы… Что ты скажешь, ежели мы твою непутевую корову отдадим империи, пусть она сама с ней мучается?» — «Спасибо, говорю, империи за такую заботу! Забирай, брат, уводи сразу!»

Оставались у меня в ту пору еще четыре козы. При турецких-то порядках они были смирные, навроде овечек, а как началась укопация{72}, видать, свободу почуяли и никого не стали слушаться, прямо беда! Бывало, станет моя щербатая их доить, так последняя коза обязательно подойник ногой поддаст и молоко разольет. Империя и про это узнала, и опять исполнитель тут как тут: «Бог в помощь, Давид! Как здоровье? Что нового?» — «Ничего, слава богу, а ты как?» Не успели толком поздороваться, а он уже говорит: «Никак, опять, Давид, у тебя беда — непослушные твои козы молоко разливают? А что, ежели мы передадим их императорской налоговой управе, пусть она сама с ними разбирается и мучается?» — «Ох, пошли счастья империи, господи!» — обрадовался я и так умилился, что застонал, а жена и дети разрыдались. «Забирай, брат, моих коз, кланяюсь тебе в ноги! Угоняй сразу!» И исполнитель, спасибо ему великое, спасибо и ему, и премилостивой империи, угнал непослушных коз и освободил меня от напасти. Так из всего движимого и недвижимого остался у меня один поросенок. Хороший, толстенький был поросенок, но только такой пакостник ненасытный, прямо прорва какая-то! Пожрал у меня всю кукурузу и все тыквы — и простые и египетские — все подчистую замел, не в обиду будет сказано, как судебный исполнитель какой-нибудь. Смастерил я ему ярмо и надел вот так, как сейчас тебе (складывает руки и показывает на писаря), не приведи господь носить такое! Но ведь не помогло! Ополчились на меня люди, как на белую ворону: «Твой поросенок, Давид, погубит и тебя, и нас!» Так и пошло от одного к другому и дошло до империи, и опять исполнитель тут как тут: «Эх, Давид, невезучий ты! Ни в чем тебе нет удачи!» — «Довольно, брат! Знаю!» — закричал я, но тут же успокоился, обнял его и поцеловал. «Не говори больше ничего! Забирай! Спасибо тебе! Спасибо и тебе, и премилостивой империи за вашу обо мне заботу! Спасибо всем вам, и кто слышит, и кто не слышит!»

П и с а р ь. Не знаете вы еще, господин судья, боснийских мужиков! Сегодня этот Давид хвалит и до небес превозносит империю, а завтра такой вот хромоногий взбунтуется и пойдет против славного суда. Знаем мы вас, Давид, всех вас знаем. Все вы одинаковые.

Д а в и д (смотрит прямо в глаза писарю). Ты, милок, о ком говоришь? Это я-то взбунтуюсь? Эх, сынок, видать, и умный ты, и ученый, царского тебе хлеба вдоволь, не надо меня перед славным судом чернить и оговаривать! Разве я бунтовщик? Милок ты мой, да я голову свою готов отдать за такой суд! Только богом прошу тебя, почтенный господин, осуди ты этого злодея построже! Совсем он меня разорил! Ослобони от напасти, царской службой тебя заклинаю! Нас, мужиков, прямо скажу, славный ваш суд много от чего избавил. Не ревут больше на выпасах нагулявшие силу быки и не бодают домочадцев наших; не валят больше оград и не топчут посевы волы, как бывало при старых глупых турецких порядках. У народа, пожалуй, и не увидишь теперь разъевшейся ндравной скотины, а та, которую оставил нам славный суд, — смирнехонька, пуглива и послушна, правда, худосочна и слабовата маленько, ну да ведь нам, глупым боснийцам, и такая сойдет…

П и с а р ь. Верно, Давид, это ты верно сказал.

Д а в и д. Эх, сынок, все я верно говорю! И не думай, что не так! Но вы-то скажите мне, будете вы этого вора судить или не будете? Мне ведь знать надо, чтоб решить, что дальше делать…

С у д ь я. Ты, Штрбац, болван. Судить барсука! Да ты рехнулся, милый человек!

Д а в и д (якобы оскорбившись, сердито). Зачем же так, почтенный господин? Бедный мужик почитает порядок и закон ваш, пришел у вас защиты просить, а вы: «Ты болван!», «Ты рехнулся!»

С у д ь я. Ты, Давид, что? На меня пальцем показываешь? Смотри у меня!..

Д а в и д (продолжает спокойнее). Ежели бы я рехнулся, то сидел бы в сумасшедшем доме, а не толковал бы сейчас с царскими слугами. Разве не так? А барсука вы должны осудить! Не осудите, я в реку брошусь, в Врбас… Не посмею жене на глаза показаться…

С у д ь я. Неужели она у тебя такая злая?

Д а в и д. Э, господин, не дай бог с такой жить! Разозлится, готова царство, как говорится, на куски разнести. Уж и не знаю, почтенный и высокочтимый господин, какой черт меня попутал вдову взять в жены. Не иначе, лишусь я через нее головы.

П и с а р ь. Разве ты вдову женил?

Д а в и д. Как ты сказал?

П и с а р ь. Вдову женил, спрашиваю?

Д а в и д. Молод ты еще, сынок! Не суйся в разговор, ежели ничего не смыслишь. «Вдову женил…»

С у д ь я. Вы не понимаете друг друга. Меня ты лучше поймешь. Ты на своей этой нынешней жене женился как на вдове или как на девице? Теперь понимаешь?

Д а в и д (удивленно). Ну, господин, не будь хоть ты дураком! Как это я могу жениться на своей собственной жене.

П и с а р ь (настойчиво, стремясь объяснить как можно проще). Была ли, я спрашиваю, прежде твоя нынешняя жена жената?

Д а в и д. «Жена жената»?! (Удивленно крестится и, не выпуская из рук мешка, ходит по комнате.) «Жена жената»?! Неужто в вашей стране такое бывает?

С у д ь я (после долгого размышления). Сколько лет твоей жене?

Д а в и д. Да лет тридцать, наверное, а…

П и с а р ь. Молодая еще!

Д а в и д. Конечно, молодая… передние зубы еще не выпали…

П и с а р ь. А если она молодая, значит, ты ее женил девушкой?

Д а в и д (крайне удивлен). Да ты что?! Как же я жену девушкой женю? Что это будет? Ей-богу, сынок, видать, мало что ты еще в этом смыслишь. Зачем же я жене девушку приведу?

С у д ь я (встрепенулся). Понял, ты ее к себе в дом привел как вдову или как девушку?

Д а в и д. Э, теперь и я понял! Привел я ее к себе в дом вдовой. А до того она уже три раза была замужем. Я ее из четвертых рук получил. (Все смеются. Судья что-то записывает.) По правде сказать, почтенный господин, злонравная она баба, занозистая и сварливая, а к тому же, чего уж скрывать, из поповской породы, но шибко умная и ученая. Как начнет параграпы низать, у меня аж голова кругом идет. Но злая, не приведи господь!

С у д ь я. Что же ты не пожалуешься священнику? Пусть бы он ее отругал.

Д а в и д. Кому, говоришь, пожаловаться?

С у д ь я. Вашему священнику.

Д а в и д. А кто это «священник»?

П и с а р ь. Поп, Давид, поп.

Д а в и д. А, поп! Жаловался я раза два-три, да он говорит: «Поскольку она, Давид, в церкви не венчана, под церковные параграпы не подходит. Жалуйся, говорит, на нее в славный суд. Может, найдется на нее какой параграп, ибо у нонешнего ихнего императора на все про все есть законы».

С у д ь я. А почему ж ты с ней не венчался?

Д а в и д. Поп много берет за венчание!

С у д ь я. Сколько же?

Д а в и д. Берет он, милок, сорок воринтов, а она щербатая, и пяти не стоит…

С у д ь я. Ну, если злая и невенчанная — прогони ее! Вполне можешь ее прогнать.

Д а в и д. Давно бы так сделал, но не получается. Жалко мне ее… Сказал бы тебе, да стыдно…

С у д ь я. Чего ж стыдиться-то?

Д а в и д. Вот ты говоришь — «прогони»! А как я ее прогоню, ежели люблю ее, прости меня, боже, грешного! Мила она мне, храни ее господь! Знаешь, почтенный и высокочтимый господин, невенчанная-то жена милей, чем венчанная! Это я теперь сам знаю, как говорится, проштудировал! Прямо скажу, привык я к ней. Но ежели разозлится, удавить готов! Не дал бы мне летось, на лукин день, возле Кадина омута один царский жандарм дельный совет, не толковал бы я нынче здесь с вами, а давно уже гнил бы в сырой земле. Насыпал мне человек табаку в трубку, спасибо ему, а на прощанье сказал: «Умный ты, Давид, и сообразительный…»

П и с а р ь (с усмешкой). Уж и «умный» и «сообразительный»?!

Д а в и д. Христом-богом прошу тебя, сынок, не перебивай меня на слове! Не перебивай, чтоб тебе царского хлеба вдоволь! «Умный ты, говорит, Давид, и сообразительный, но дам я тебе один совет: как станет тебе совсем невмоготу, будь то на людях, или на суде, ты поднатужься и закричи погромче: «Да здравствует всемилостивое правительство наше!»{73} Глядишь, все к лучшему обернется!» И вот однажды стала меня жена лупить. Схватила за горло, того и гляди, удавит. Тут я про совет-то вспомнил и как заору: «Да здравствует всемилостивое правительство наше! Отстань, жена, ради бога! Да здравствует всемилостивое правительство наше! Отстань, жена, господь тебя накажи! Да здравствует всемилостивое правительство наше!» — Она аж побледнела и руки на моей шее разжала, так я и спасся. А то бы давно уже гнил в сырой земле… Вот и нынче поутру она мне опять пригрозила: «Ежели, говорит, не принесешь из славного суда письменное подтверждение, что осудили этого злодея на виселицу или посадили в тюрьму в Зенице, не показывайся мне на глаза!» Вот я и кланяюсь вам и прошу — осудите вы его построже!

С у д ь я. Не знаю, что делать с этим человеком!

Д а в и д. Да чем же не угодил я правительству нашему и славному суду, что вы не хотите осудить этого вора и злодея?! Он не признает ни суда, ни закона, ни параграпов, а славный суд, как вижу, вроде даже благоволит к нему. Разве это справедливо? Вы, господа, не глядите, что я бедный мужик, а судите по закону и справедливости. Мы, мужики, завсегда были довольны славным судом и хотели бы, чтоб и дальше так было! Мы не бунтуем и прав себе от правительства не требуем, как торгаши наши…{74}

С у д ь я. А чего требуют торгаши?

Д а в и д. Да вот слыхал я на базаре, будто наши торгаши…

П и с а р ь (ехидно). Да что они знают, эти ваши торгаши!!

Д а в и д (сердито). Дитятко, зрения тебе хорошего и хлеба царского вдоволь, не перебивай меня на слове! Что ты все суешься? «Да что они знают, эти ваши торгаши!» А что ты знаешь, желторотый птенец, кроме своего царского чина? Зелен ты еще, дитятко, зелен, как ветка зеленая в зеленом лесу!

П и с а р ь. Темные ведь они, Давид, темные, как зимняя ночь. Ничегошеньки не знают и не соображают.

Д а в и д (еще более сердито и ехидно). «Ничегошеньки не знают», говоришь? А ты, птенец желторотый, знаешь, как из аршина намерить полтора аршина, из окки сделать пол-окки, а из пол-окки — окку, как когда? Ну-ка, скажи, не увиливай! Эх, зелен ты еще, сынок, зелен, как ветка зеленая в зеленом лесу!

П и с а р ь (покраснев). Да я не об этом, Давид! Это ты верно сказал.

Д а в и д. Я все верно говорю! И не думай, что не так!

С у д ь я (ходит по канцелярии, потирая руки и посмеиваясь). Ну, а на базаре-то, Давид, ты что слышал? Каких прав требуют торгаши?

Д а в и д. Вы знаете это лучше меня! Видать, посмеяться надо мной надумали…

С у д ь я. Не знаем, Давид, честное слово, не знаем!

Д а в и д. Так уж и не знаете? Не может быть, чтоб не знали…

С у д ь я. Не знаем, в самом деле не знаем!

Д а в и д. Как это вы не знаете? Ну тогда вот что: осудите этого ворюгу, и я вам расскажу… Нет, не так! Расскажу или не расскажу, вы все равно по закону обязаны его осудить!

С у д ь я. Согласны, согласны, ты только расскажи нам обо всем, что на базаре слышал!

Д а в и д. Дозволь, господин, я сяду? Уж больно уморился. Дозволяешь, господин?

С у д ь я. Позволяю, Давид, позволяю. Садись и рассказывай, каких прав требуют торгаши?

Д а в и д (садится на стул). Чудные права требуют торгаши, почтенный господин… Каша какая-то, не разбери поймешь! Требуют они, видишь ли, чтоб дозволено было нам называться не просто сербами, как от Косова повелось, а сербами достославными, чтоб дали нам «церковную», «школьную» атоно… автоно… Последнее слово не могу выговорить, хоть убей! Вот так нас, сербов, теперь надо называть, и слышал я на базаре-то, будто требуют они этого уже лет шесть и все никак не вытребуют.

П и с а р ь. Темнота, Давид, темнота! Ничего они дальше своего носа не видят.

Д а в и д. Может, оно и так… Недавно, кажись, в прошлый базар, спрашивает меня газда Стево: «Признаешь, Давид, что ты серб достославный, школьный, церковный и атономов… тоном… — До чего же слово заковыристое, ей-богу! Скорей язык сломаешь, чем выговоришь! — Такой ли ты, спрашивает, серб, Давид?» — «Это про что ты толкуешь, газда? Вера, что ли, какая новая объявилась? Или, может, вы, торговцы, хотите нас в римскую веру обратить? Верить-то ведь вам, газдам, никак нельзя… Я — серб, просто серб!» А он обозлился, да как заорет: «Мы от правительства наши права требуем! А кто не такой серб, тот вообще не серб, а шваб, католик, шпион, предатель!» А я ему на это и говорю: «Я-то думал, ей-богу, что вы требуете отменить злосчастную третину и десятину, а вы, видать, глупостями занимаетесь…»

С у д ь я. Так ты, Давид, говоришь, что вы, мужики, довольны?

Д а в и д. Э, мы-то довольны! Нас ведь так прижали благодеяниями и милостями, что едва дышим… Только вот обидно, что торгаши говорят, будто я не серб. Это я-то не серб?! (Вскакивает со стула и, сверкнув глазами, обращается к судье.) Погляди на меня, сударь, погляди хорошенько! На двух весах я взвешивался: и на турецких, и на ваших императорских, и на обоих — двадцать пять окк — ни на драхму больше, ни на драхму меньше! Н о н е т т а к и х в е с о в н а с в е т е, ч т о б в з в е с и т ь, к а к о й я с е р б!

С у д ь я (про себя). Странный тип!

Д а в и д. Серб во мне перетянет любую гирю… Я еще вот что слыхал. Газда Стево давеча назвал меня предателем, ну, а раз я предатель, я и предам!

С у д ь я. Ты это о чем, Давид? Ну-ка, расскажи!

Д а в и д (мнется). Не смею, сударь, ей-богу, не смею, убьют меня торгаши!

С у д ь я (нетерпеливо ходит вокруг него). Ну-ну, расскажи, не бойся!

П и с а р ь. Рассказывай, Давид, рассказывай. Нечего тебе бояться, если сам господин судья…

Д а в и д. Ей-богу, не смею! Не могу, люди добрые! Вы не знаете, на что способны наши газды! Хоть вы и умные, и ученые, но лучше вам этого не знать…

С у д ь я (еще более нетерпеливо). Ну рассказывай же, не бойся!

Д а в и д. Ну, так и быть, расскажу… Эх, снимут мне за это голову, ей-богу! Есть у вас школа такая, что зовется «терезиянской»?{75}

Судья говорит о чем-то с писарем по-немецки.

(Вскакивает со стула, подбегает к ним и грозит судье пальцем.) Никс, никс![26] Так дело не пойдет! Я головой рискую! Никс!

С у д ь я (успокаивая его). Да ты не бойся, Давид! Забыл я кое-что, вот и спрашиваю у господина. А школа такая у нас есть, Давид, есть.

Д а в и д. Значит, есть такая школа, что терезиянской зовется?

С у д ь я. Есть, есть.

Д а в и д. И в той вашей школе, что терезиянской зовется, сынки баронов и графьев обучаются, а один газда мне сказал, будто даже и царские сынки там?..

С у д ь я (про себя). Куда он клонит? (Вслух.) Все это так, Давид, ну и что?

Д а в и д. А знаете, чьи еще сынки обучаются в той вашей школе, что терезиянской зовется?

С у д ь я. Нет.

Д а в и д. Не может быть, чтоб не знали! Вам ли не знать? Я вот на базаре слыхал, что в той вашей школе обучаются дети самых верных слуг вашего императора, чтоб, когда вырастут, могли они управлять и распоряжаться всей вашей империей, а еще учатся там, правда, может, под чужими именами, сыновья самого богатого во всей Боснии торгаша…

С у д ь я. Что ж, Давид, это только на пользу нашей империи…

Д а в и д. Э-эх, господин хороший! А я-то думал, ты умнее и лучше служишь своему императору. Разве тебе неизвестно, почтенный, что их отец бунт поднимал против вашего царства, да только смекалки у него не хватило… Он, правда, знает, как из пол-аршина намерить аршин, только ведь этого мало! «Маловато», — говорят наши газды. Оттого он и послал своих сыновей в ту вашу терезиянскую школу, хоть у нас и свои школы есть. А когда его детки, почтенный господин, переймут вашу науку, поднаберут у вас планов, списков и протоколов да возвернутся домой, туго вам придется! Уйдет от вас Босния, уйдет, будто никогда вы ею и не владели! Точно говорю, ей-богу, и слезы мои вам не помогут! Я ведь, милый ты мой, крови своей не пожалел бы для славного суда и всемилостивейшего правительства нашего, оттого вам про это и рассказываю. А вы нынче же пошлите депешу, чтоб деток этих отчислили из той вашей школы, что терезиянской зовется.

С у д ь я. Не понимаю я этого человека!

П и с а р ь. А по-моему, господин судья, он не в своем уме.

Д а в и д (с презрением посмотрев на писаря). А ты как будто в своем уме! Как же это ты можешь, милок, утверждать, будто я не в своем уме! Я вот о тебе никогда не слыхал, да и видеть тебя раньше не доводилось, а могу сказать, как тебя зовут. Давай об заклад биться! Пусть мне голову снесут, если не угадаю!

С у д ь я (обращаясь к писарю). Вы, сударь, вчера прибыли?

П и с а р ь. Да, вчера.

С у д ь я. И никогда раньше с этим человеком не встречались?

П и с а р ь. Никогда! Ни я его, ни он меня никогда раньше не мог видеть.

С у д ь я. Ну, Давид, скажи, как зовут этого господина? Угадаешь, мы твоего барсука сразу осудим, не угадаешь — убирайся вон!

Д а в и д. Угадаю или не угадаю, все равно вы должны этого злодея и вора осудить по закону! Я хочу только, чтоб малый понял, что я в своем уме.

С у д ь я. Хорошо, хорошо, Давид, я согласен! Если угадаешь, то я строже осужу твоего злодея. Ну так как зовут господина?

Д а в и д (садится на стул, надевает шапку, потом не торопясь встает, снимает ее и протягивает писарю руку). Добрый день, господин Дане или…

С у д ь я (крайне удивлен). Феноменально! Угадал!!

П и с а р ь. Ему, видать, сам черт помогает. И правда угадал!

Д а в и д (горделиво и чуть-чуть с насмешкой). Конечно, угадал, а вы что думали…

С у д ь я. Ну и ну! Этот мужик для меня просто загадка! Но откуда ты знаешь, что этого господина зовут Дане? Тебе кто-то сказал или ты где-то слышал?

Д а в и д. Немало я, господа мои, походил по белу свету, из разных печей хлеб ел, из многих ключей воду пил. Всякого народу повидал и приметил, между прочим, что ежели, скажем, пойдешь вниз через Лиевче, что под Баня-Лукой, там почитай каждого второго зовут или Четое, или Недо. А ежели пойдешь вверх к Гламочу и встретишь человека, смело кричи: «Бог в помощь, Савва!» Там, наверху, они почитай все Саввы. А занесет тебя в скалистую каменистую Лику, сымай шапку и кричи: «Добрый день, Дане!», или: «Добрый день, Мане!» Не ошибешься. По говору слышу, что малый из Лики, вот и угадал, как его зовут.

П и с а р ь. А ведь верно, черт бы его побрал! Брата моего, который в жандармах служит, зовут Мане, а в одном только нашем селе пятерых или шестерых зовут Дане или Мане.

С у д ь я. А ты, Давид, вижу, не дурак!

Д а в и д. А кто говорит, что дурак?

С у д ь я. Никто не говорит, но… как же ты можешь, божий человек, обвинять барсука?

Д а в и д. А зачем ты опять меня об этом спрашиваешь? Я тебе ведь давеча уже сказал, известно мне, что у вашего императора на все про все законы есть. Знаю я об этом, хорошо знаю. Не думай, что не знаю!

С у д ь я. Но, видишь ли, Давид, даже если есть закон и о барсуках, все равно как-то неладно получается… Ты, Давид, смекалистый и умный, вот и подумай… Когда кого-нибудь судят, необходимо знать, сколько подсудимому лет, женат ли он, есть ли у него дети, на каком языке он говорит, какого вероисповедания. Все это суду полагается знать. Вот, скажем, какой веры этот твой барсук?

Д а в и д. Никакой. Верил бы он в бога, не стал бы меня, бедняка, разорять.

С у д ь я (усмехнувшись). А женат он?

Д а в и д. Да, женат.

С у д ь я. Откуда ты знаешь?

Д а в и д. Есть такие приметы. Только славному суду их знать не требуется. Об них здесь срамно даже подумать, не то что сказать. Женат он, женат!

С у д ь я. А дети у него есть, если уж он женат, черт бы его побрал?

Д а в и д. Есть. Ох, поглядел бы ты на его деток да на все его семейство! Полным-полно их и в округе, и возле моей несчастной и единственной делянки, что зовется «Ни Давидова, ни царская, ни барская»!

С у д ь я. А как этот вор разговаривает, на каком языке?

Д а в и д. Этого, почтенный господин, я тебе в точности сказать не сумею. Лопочет вроде, как и вы давеча, когда между собой договаривались. Покалякай-ка, господин, с ним немножко, а я послушаю, будет он тебе отвечать или нет…

С у д ь я (смеется, говорит что-то барсуку и слегка ударяет его по носу.).

Д а в и д. Гляди, господин, гляди, как он мордой-то шевелит, видать, понимает тебя! Гляди, какой сиротинкой, сукин сын, прикинулся. Не притворяйся, ворюга! Хоть и понимаешь ты господский язык, но это тебе не поможет. Не притворяйся!

С у д ь я. А в каком году он родился, Давид, сколько ему лет?

Д а в и д. Да он не старый, молодой еще…

С у д ь я. Не о том тебя спрашиваю. Я хотел бы услышать, сколько ему лет? Это тоже положено знать.

Д а в и д. А сколько лет, как вы пришли в Боснию?

С у д ь я. Да, верно, двадцать три или двадцать четыре…

Д а в и д. Господи, много-то как, брат ты мой! А когда же вы тогда… Ну, в общем, лет этому вору столько же, чтоб все его племя сгинуло!

С у д ь я. А откуда ты знаешь, сколько ему лет?

Д а в и д. Да уж знаю. Пиши, не сумлевайся, аккурат и ему столько же!

С у д ь я. «Пиши, не сумлевайся, аккурат и ему столько же!» Ты мне вроде приказываешь, а? Вот мы тебя, Давид, и поймали! Не знаешь!

Д а в и д. Да ты пиши, господин, пиши, как я тебе говорю, ему аккурат столько…

С у д ь я. Нет, погоди! Сначала ты должен объяснить, откуда тебе об этом известно?

Д а в и д. Ну, ладно, ежели хочешь, чтоб я сказал, скажу: грабит нас, бедняков, вот я и думаю, что он родился в ваши времена…

С у д ь я. Как, как?

Д а в и д. Да вот так… Ой, прости, сударь, лишнее я брякнул… Совсем голову потерял, не знаю, что говорю! Ты уж меня прости, прошу тебя! Как вхожу в ваш славный суд, чудится мне, будто из всех углов лезут на меня страшные параграпские закорючки. Это все жена, накажи ее бог, застращала меня! Ох уж эта щербатая!

П и с а р ь. По-моему, господин судья, он просто придуривается.

Д а в и д (про себя). Эх, милок, а ты только сейчас это приметил? (Громко.) Не бери греха на душу, сынок! Не черни меня перед славным судьей! Вот, сударь, я все сказал, о чем ты меня спрашивал. Теперь вы должны осудить этого вора по закону и справедливости.

С у д ь я. А имя у него есть?

Д а в и д. Зовут его «Давидов барсук». Так его люди прозвали, так и повестки ему будет писать славный суд, ежели сразу его к виселице не приговорите. Живет он в селе Мелина Баня-Лукского уезда Баня-Лукского округа, а страна, я так думаю, почтенный господин, должно быть, тоже Босния. А заместо нумера на доме его два крючка — «Ц» и «Л», которыми, как говорит староста, цесарский лес обозначается…

С у д ь я (встает). Теперь, Давид, слушай: «Закон осуждает…»

Д а в и д. А где же «Именем…»? Нет, сударь, так не полагается! Я за порядок и закон! Ежели бы я закон не соблюдал, то сам бы вора убил. Но я закон знаю и даже отцу родному не позволю против закона пойти! Ежели по закону дозволяется, вы его можете хоть в шелк и бархат разодеть и отпустить, пусть разгуливает по базару, не в обиду будь сказано, как уездный начальник. А ежели не хотите судить, как положено по закону, то ведь есть в этой стране и окружной суд, есть наше всемилостивое правительство, а еще может глупый Давид с бестолковой-то его головой да вместе с этим вором в одно прекрасное утро и в Вену залететь! Не то вы задумали! Ежели не услышу «Именем Его Императорского…», сразу подамся в окружной суд!

С у д ь я. Ну, будь по-твоему, Давид. «Именем Его Императорского… закон приговаривает Давидова барсука к двадцати…»

Д а в и д (прерывает его). Я же тебя просил, почтенный господин, как старшего, поступай как положено по закону! Не так ведь надо, а вот как: «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, из села Мелина, уезд Баня-Лука, округ Баня-Лука, страна…» (Обращается к писарю.) Как думаешь, дитятко, он в Боснии родился или с вами вместе пришел сюда после последнего бунта?

П и с а р ь. В Боснии он родился, Давид!

Д а в и д. Может, и верно, что он не с вами пришел, господа мои, но у нас-то такие появились аккурат с вашим приходом, при ваших порядках, а это ведь одно и то же! Ну-ну, сударь, давай дальше… слушаем!

С у д ь я. «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, двадцати двух лет от роду…»

Д а в и д. Э, вот за это тебе спасибо! Вижу теперь, что уважаешь ты порядок и закон! Я-то давеча не сказал ведь, сколько ему лет… А ежели человек поступает по закону, то, будь он хоть черный цыган, для меня он все равно хорош! Спасибо тебе! Давай дальше…

С у д ь я. «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, двадцати двух лет от роду, женатого…»

Д а в и д. О, и за это тебе спасибо! Я-то давеча не под твердил это, как положено. Женат он, чтоб кости его в Зенице сгнили! Но что ж это я все влезаю в дела славного суда? Я ведь обвинять могу, а судить не умудрил господь… Ну-ну, сударь, дальше…

С у д ь я. «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, двадцати двух лет от роду, женатого, из села Мелина, уезд Баня-Лукский, округ Баня-Лукский, уроженца Боснии, проживающего в доме, обозначенном двумя крючками: «Ц» и «Л», к двадцати годам каторжных работ с отбыванием срока заключения в Зенице…»

Д а в и д (подпрыгивая от радости, бьет барсука по морде). Ну, барсучок! Слышал, ворюга? Может, ты еще хочешь кукурузы? Что ж ты не отвечаешь? Плакать и горевать по тебе твоей матери! Есть в этой стране и на тебя закон, не думай, что нет!

С у д ь я (продолжает). «Оный Давидов барсук погубил у Давида Штрбаца делянку кукурузы…»

Д а в и д (перебивает). «…которая называется «Ни Давидова, ни царская, ни барская». Чтоб все было как положено — по закону и справедливости.

С у д ь я (продолжает). «…которая называется «Ни Давидова, ни царская, ни барская», на основании чего и вынесен данный приговор!» Ну как, Давид, доволен?

Д а в и д. Спасибо славному суду! Приговором я доволен! Только, может, добавишь еще, от моего имени: Давид Штрбац, мол, из села Мелина уезда Баня-Лукского округа Баня-Лукского страны Боснии, нумер дома сорок семь, благодарствует империи, всемилостивому правительству нашему и славному суду за то, что они его от всего избавили и, как говорится, совсем голым оставили! Спасибо им всем, и кто слышит, и кто не слышит! Может, припишешь где-нибудь перед моим именем, от меня лично?.. А еще я вот о чем хотел спросить, кто ж возместит мне, как положено по закону и справедливости, убытки, которые злодей причинил? Он ведь, как говорят, из цесарского леса, стало быть…

С у д ь я (усмехаясь, протягивает Давиду немного денег). Вот тебе, Давид, в возмещение убытков, а вора завтра же отправят в Зеницу.

Д а в и д. Деньги-то из царской казны? А то, может, милостыня, что-то уж больно мало… Ежели милостыня, не возьму!

С у д ь я (дает ему еще несколько монет). Не милостыня, Давид. Деньги из императорской казны, в возмещение за убытки.

Д а в и д (прячет деньги в кисет). Э, спасибо империи, всемилостивому правительству нашему и славному суду! Милый ты мой, я ведь кровь свою, хоть она и лютая, и ядовитая, как змеиный яд, готов отдать всемилостивому правительству нашему!

С у д ь я. Как это?

Д а в и д. Да так…

С у д ь я. Что-то я тебя не понимаю!

Д а в и д. Меня не так просто понять, больно я угловат. Слыхал я, люди говорили, будто в палатах у еврейского царя Соломона было двенадцать углов, а на мне, детьми своими клянусь, двадцать четыре угла. И не виноват я, господь меня таким сотворил, что в один час могу начать двадцать речей и ни одной не кончить. Слушать меня и понимать, почтенный господин, ой как трудно, мука-мученическая, ей-богу!

С у д ь я. Я тебя, Давид, и впрямь не пойму, но, может, тебя поймет другой господин. Подожди-ка, я сейчас вернусь. (Уходит.)

Д а в и д (озабоченно). Куда это ушел господин судья?

П и с а р ь. Сейчас вернется.

Д а в и д (про себя). Боюсь, не к добру это! А, была не была! (Махнул рукой и стал расхаживать по канцелярии, разглядывая портреты на стенах.) Погляди, сынок, как я умею прогуливаться! Ей-богу, не хуже какого цесарского чиновника! Вот только левая нога у меня малость короче правой, оттого и хожу вразвалку… Кто это, сынок?

П и с а р ь. Это император.

Д а в и д. Ваш император?

П и с а р ь. И наш, и ваш.

Д а в и д. Ну нет, брат, какой же он наш… Это твоя шапка?

П и с а р ь. Моя.

Д а в и д. Вот видишь, стало быть, она не моя. Эх, сынок, да будь это наш царь, я бы от радости заплакал! Но наши-то цари, как говорится, были, да сплыли. Правда, слыхал я, будто у нас, сербов, есть еще один король и один князь. Вот бы сказал ты мне, милок, цесарского тебе хлеба вдоволь, вижу, умный ты и ученый, можно ли и, ежели можно, то как из нашего короля и князя хоть какого-нибудь средненького царя получить? Нам, сербам, свои цари давно нужны.

П и с а р ь. Вам хорошо и при нашем царе…

Д а в и д (про себя). Хоть ты и из Лики, дитятко, но меня на мякине не проведешь… (Вслух.) А я ничего и не говорю! Хорошо. Только вот отменил бы он еще третину, десятину и эти, как они называются, штрафы — тогда лучшего царя и не надо!

П и с а р ь. Тогда бы он был и ваш?

Д а в и д. Ну этого я тебе не сумею в точности объяснить… Оно ведь не про всякого скажешь: «Царь наш Лазарь, благороден род твой!» Нет, господин, так не про всякого скажешь!.. А кто это?

П и с а р ь. Это тот, кого вы, мужики, зовете «всемилостивое правительство»…

Д а в и д. А ну-ка погоди, милок, дай-ка я тебя получше разгляжу! (Подвигает стул, встает на него, поднимает руку ладонью над глазами, как козырек, и долго-долго всматривается в портрет.) Ой, да, никак, правительство-то наше на один глаз кривое?!{76} Ах, чтоб тебя… (Падает со стула.) Оттого-то все у нас в стране и идет сикось-накось!

С у д ь я (входит вместе с доктором). Что здесь происходит?

Д а в и д (поднимается с пола). Ничего не происходит, почтенный господин!.. Эх, люди добрые, умри я вчера, так и не знал бы, что всемилостивое правительство наше — кривое!

С у д ь я (обращаясь к доктору). Вот, это тот самый мужик, который обвиняет барсука. Прошу вас, господин доктор, осмотрите его. То мне кажется, что он совсем дурак, а то вроде уж слишком умен. Странный и загадочный субъект!

Д о к т о р (снисходительно). На первый взгляд — он есть сумасшедший, blödsinniger Kerl, Crétin…[27] (Давиду.) Как твой имя?

Д а в и д. Погоди, приятель, сперва давай поздороваемся, как люди, а уж потом… Здравствуй, сударь! Как живешь? Как супруга? Здорова ли?

Д о к т о р. Но! Как тебя называть, как твой имя?

Д а в и д. Господин доктор, ведь не горит, чего торопиться…

Д о к т о р (сердито). Но! Как твой имя?

Д а в и д. Зовут меня, ежели тебе так не терпится узнать, разрази тебя господь, Давид Штрбац, село Мелина, уезд Баня-Лукский, округ Баня-Лукский, страна Босния, нумер дома сорок семь. Так мне славный суд пишет и так мне повестки шлет.

Д о к т о р (с презрительной усмешкой). Этот себя вообразил, будто он граф есть! Но, как это есть? Ты сказал такой большой имя и титул, вроде ты какой граф есть, а?

Д а в и д. Я чту порядок и закон не хуже графьев.

Д о к т о р. Имела шена?

Д а в и д. О, имела, очень даже ученая жена!

Д о к т о р. Имела дети?

Д а в и д. Имела, господин доктор, две взрослые дочери и две девчушки, как два золотых яблочка…

Д о к т о р. Две женские дети и две мужские?

Д а в и д (тихо). Эх ты, злой и бестолковый таракан, да, да, так, так!

Д о к т о р. Зачем обвиняла барсук?

Д а в и д. Зачем обвиняла?.. Сожрал он у меня целую делянку кукурузы…

Д о к т о р. Но, ты есть глупый! Кто обвиняла барсук, обвиняла шивотное? Только дурак! На шивотное, на барсук нет закон…

Д а в и д. А вот и не так! Есть, есть закон у вашего царя! Это мы давеча уже выяснили. И ты мне не мешай!

Доктор сажает Давида на стул, осматривает его, заглядывает ему в глаза, затем вытаскивает какой-то инструмент и начинает измерять ему голову.

Что такое?! Неужто у вас и на ум мерки есть? Оттого вы такие и умные!

Д о к т о р (негромко). Сорок…

Д а в и д. Это что же, выходит, я сорок раз дурак?! Многовато, ей-богу! А какие же вы тогда?

П и с а р ь. Да, да, Давид, ты сорок раз дурак!

Д а в и д. Молчи, птенец желторотый! (Расправил грудь и сверкнул глазами, в которых застыли слезы неукротимой ненависти и злобы.) Вовсе я не сорок раз дурак, господа мои! И вообще не дурак! А чудным вам кажусь оттого, что стучит в груди у меня миллион сердец и криком кричит миллион ртов, и плакал я давеча перед вашим судом слезами миллионов несчастных людей, которых вы так облагодетельствовали, что они едва дышат!

Все смотрят на него в изумлении.

Прощай, воришка-барсучок! С богом, господа мои! Прощай и ты, птенец желторотый! С богом, и не поминайте лихом!

Перевод В. Токарева.