Голова сахара

Официальное опровержение{46} (Картинка из провинциальной жизни)

Все наше местечко рот разинуло от удивления. Народ растревожился, точно пчелы в улье, и бросился к Тапуровой корчме, чтобы удостовериться во всем и наслушаться о неслыханном чуде. Лавочники вытащили свои зеленые плетеные стульчики с продавленным сиденьем, отвалившейся спинкой или подогнутой ножкой — уж какая у кого привычка сидеть, — загородили вход и с выражением озабоченного любопытства на лицах неуклюже побежали вдоль базара на своих кривых и нетвердых ногах, привыкших покоиться в скрещенном виде у порога лавки. Мясники вонзили ножи в колоду и, предоставив роям мух весело кружиться около непроданного мяса и кож, не страшась коровьего хвоста и других смертоносных оружий, которыми мясники распугивали и уничтожали их на досуге, тоже бросились бегом по площади, увлекая за собой по дороге ремесленников, зевак, ротозеев и прочих охотников до всяких новостей и сплетен. Женщины, высунувшись из окон или выскочив за ворота, пристают с расспросами к прохожим, сердятся на их короткие и неопределенные ответы и, не понимая причины этой странной спешки, сами создают сотни всяких комбинаций и сплетен, пустив в ход собственное воображение и язык.

Как видите, настоящий переполох!..

А к Тапуровой корчме стекается народу все больше и больше, толпа прибывает, словно паводок после ливня. Столы, балконы, лестницы — все забито людьми, которые, затаив дыхание, слушают учителя. Расположившись на почетном месте за столом, он уже в четвертый раз громко читает заметку о нашем местечке, напечатанную в газете. Как ужасно то, что он читает, лучше всего показывают лица слушателей. Все до единого вытаращили глаза и открыли рты, будто готовы каждую минуту произнести: а-а-а!.. Достаточно вам сказать, что в этой заметке в самых черных красках изображен наш уездный начальник, а чтобы вы поняли всю тяжесть и значение этого происшествия, я должен хотя бы кратко познакомить вас с нашим мирным городком.

История не отметила время его основания. Но местное предание гласит, что наши далекие прадеды были самыми старательными и самыми покорными людьми на свете. Со временем первая особенность горожан несколько побледнела, зато вторую мы, потомки, развили еще сильнее. Мы были самыми покладистыми если не во всем мире, то уж, наверное, в нашем государстве. Страх перед богом и покорность начальству были нашим девизом в жизни.

Мы знали, что в других местах люди делятся на какие-то партии, грызутся с властями, однако не хотели ни с кого брать пример, оставаясь верными наставлениям своих старших. Как жили они, так продолжали жить и мы. Я сказал бы, что причина этого явления коренилась в самом нашем темпераменте: нам претило все, что несло с собой хоть малейшую перемену. Мы выросли в определенных условиях и хотели, чтобы и наши правнуки росли точно в таких же. Взять, к примеру, мостовую. Не знаю, кто первый вымостил городские улицы, только ни наши деды, ни мы не переменили на ней не единого камня. Правда, иногда мы и сами подшучивали над собой. Однажды парикмахер Станко предложил обратиться к властям и скупщине с просьбой считать наш город неприступной крепостью, поскольку враг не сможет войти в него ни с одной стороны. А Карадин, каменотес, предложил поставить при входе в город каменный столб с надписью: «Остановись, путник, и прочитай: если ты въедешь в город на коне, погубишь коня и переломаешь себе ребра, если же войдешь пешим, сломаешь себе ноги. Подумай и ступай вперед!» Мы всегда от души смеялись над этими предложениями, но улицы оставались такими же, как были.

И со всем остальным дело обстояло так же, как с мостовой. Мы во всем придерживались порядков, установленных нашими праотцами. Как было сто лет назад, так оставалось и сейчас: все по одной мерке, все на один манер. За это нас власти и любили, да и мы, право же, слушались их. Появится у нас, скажем, новый начальник, назначат выборы — мы сразу же выбираем людей, которые ему по душе. Ни он нам ничего не говорит, ни мы ему — без слов понимаем друг друга. Сменит его новый из другой партии, мы и этому во всем потрафляем: старые чиновники сами уходят со службы, уступают место другим, более приятным новому начальству. Так и идет все своим порядком: и нам хорошо, и господину уездному начальнику хорошо.

Теперешний наш начальник господин Мичо Бурмаз управлял нами лет двадцать тому назад. Потом его назначали еще в два-три места, пока не перевели на пенсию. Мы уже забыли о нем, да и он, наверно, забыл, как властвовал над нами, привык к безмятежной жизни, а тут и старость подошла — совсем изменился человек!.. Впрочем, и неудивительно!..

И вдруг неожиданно по городу пронеслась весть: «Приходит к нам начальником старый Бурмаз!» Если бы наша Грабовица потекла через базарную площадь, мы бы так не удивились, потому что давно числили господина Бурмаза среди покойников. Обрадовались бог знает как, но радость затаили, чтобы не обидеть прежнего начальника: беднягу уволили со службы! Мы все ходили с печальными лицами, искренне жалели его, хотя, по правде говоря, поначалу он показался нам чудным: все-то ему хотелось исправлять, менять да разрушать.

Иногда он принимался урезонивать нас:

— Побойтесь бога, люди, пропадете вы на этих улицах, почему не чините их?

— Не так скоро, сударь. Всему свой срок! — отвечал ему дядя Джордже.

Не раз гневался и кричал на нас начальник, но постепенно привык к нашей тишине и порядкам, а там и думать забыл о переменах. Так что и с ним мы прекрасно уживались.

Но только еще больше обрадовались мы господину Бурмазу! Старинных взглядов человек: тихий, спокойный, простой, как и мы сами, и нам это гораздо больше нравилось. Живем мы с ним замечательно, во всем его слушаемся и чувствуем себя как у Христа за пазухой. Немного мы знали о том, что творилось в других местах, пока не промчался в один прекрасный день по базару Саво Сарук с криком:

— Бегите, люди, к Тапуровой корчме. Диво дивное с начальником…

— Что, что такое? — испуганно спрашивали все, выбегая из лавочек, но Сарук был уже далеко.

Вот так и поднялся переполох.

Перед корчмой, как я уже сказал, расположился учитель и громко читал, а около него, немного левее, сидел, прислонившись к стене, господин Бурмаз и молча слушал, повесив голову; потянет время от времени из черешневого чубука, выпустит клуб дыма, взмахнет головой и снова слушает.

Мы сгрудились вокруг, слушаем, не дышим. Правда, многого из слов учителя не понимаем, но ясно видим: разносят начальника нашего в пух и прах; каждое бранное слово учитель выкрикивал громче других, а поп морщился и останавливал его:

— Не надо, братец, так громко — не глухие, чай. Получается, будто ты и сам ругаешь его…

— Да так уж читается, — оправдывается учитель.

— Молчи, поп, не мешай, ну тебя! — кричат из толпы.

— Молчи, поп, читай, учитель! — сказал господин Бурмаз и опять, потянув из своего черешневого чубука, склонил голову и стал слушать, будто заметку читали впервые.

Только учитель прочел ее в четвертый раз, подошло еще человек двадцать.

— Давай сначала, господин учитель! Не слышали мы, что было раньше! — раздались голоса из толпы.

— Не могу, братцы, охрип… Пусть вон писарь меня сменит, — говорит учитель и протягивает газету общинному писарю.

— Нет, нет, вы лучше читаете! — отговаривается писарь.

— Эй, мальчик, подай учителю еще шкалик, пусть читает! — распоряжается газда Митар, больше всех заинтересовавшийся чтением.

— Читай, учитель, пусть народ знает, какие среди нас есть негодяи, — произносит начальник и обводит взором собравшихся, будто желая убедиться, все ли держатся такого мнения.

Люди, как и полагается, строят подходящие к случаю физиономии: один хочет показать, что вполне разделяет гнев начальника, другой выражает печаль или соболезнование, а некоторые хмурятся и ярятся — смотря по тому, кто как понял случившееся…

Чтение опять возобновляется, и так ровно семь раз. Я и сейчас не сумею вам пересказать все, что тут читали о нашем начальнике, о его «преступлениях» и «беззакониях». Помню, что упоминался Саво Сарук, которого по приказу начальника стражники потрепали немного. Ну да ведь и по заслугам же, братцы! Досталось начальнику за махинации с лесом, за избирательные списки (а мы еще восторгались, как ловко он все проделывал — ничего-то человек от нас не скрывал, обо всем рассказывал), упоминали про каких-то деревенских баб, которых начальник связал, называли еще сотни три удивительных дел, хотя, ей-богу, довольно и перечисленного! Ругали его, правда, за проделки в селах, но мы так полагали: на то и власть, чтобы село знало о ней, а нам-то она не нужна… У нас, слава богу, и так все идет мирно и по закону. А если и сорвется иногда что с языка у Сарука или ему подобных, так на то и существует общинная власть, чтоб подтянуть кого следует…

— Ну, что скажете, люди? — спросил Бурмаз после долгого молчания.

— Гм, что скажем?.. Были б в ходу розги, я бы тебе сразу сказал, — начал газда Митар. — А так… не знаю. Надо нам всем подняться, да прежде всего того повесу сыскать, а уж ты сам знаешь, как его судить. На то тебе и власть дана…

— Нет, братцы, так не годится, — прервал его начальник, а мы все навострили уши. — Нужно все сделать этак… хочу сказать… по закону, согласно параграфам. А если б я… того… как ты говоришь, хм-хм… опозорили бы тогда на всю страну…

— С параграфами-то легко, господин начальник, — проговорил газда Стоян, — найти бы этого повесу, мы сами бы его судили. Можно ли допустить, чтобы любой бездельник бесчестил человека, который весь свой век прослужил государству.

— Тридцать пять лет безупречной и беспорочной службы, — разгорячился начальник, подзадоренный Стояном, — и вот вам… И членов правительства принимал, и министров… И нате вам, пожалуйста… Всяких чудес я нагляделся за свою жизнь, а о таких не слыхивал.

— Еще бы!.. Помню, будто вчера это было. Стоит сам пресветлый князь, позади адъютант, а дальше разные там офицеры да господа… Ты выступил на шаг вперед и начал… Помню даже, как начал: «Ваша светлость! Мы, начальники и жандармы, священники и граждане, мы — народ…» А пресветлый князь, радостный такой, останавливает тебя и говорит: «Довольно. Мало ты слов сказал, а сказал много…»

Поп нахмурился. Эта подлинная, но неприглядная страница из начальнического прошлого была совсем сейчас неуместна, и потому поп постарался повернуть разговор в другую сторону:

— Да, да, брат, кто этого не знает? Но что нам делать, люди, с этой незадачей?

Начальнику, однако, не понравилось, что прервали дорогие его сердцу воспоминания, и он спешно оборвал попа:

— Я сам знаю, отец, что делать. Меня это касается, не вас… Я только хотел… как бы это сказать?.. Хотел посмотреть… остался ли я для вас тем же старым Бурмазом, каким был…

— Остался, остался, господин начальник! — крикнули все хором.

— Хорошо, братцы. Занимайтесь теперь своими делами, а я поразмыслю… того, что и как, — сказал начальник и поднялся. — И ты, отец, пойдем со мной.

Поп встал и последовал за ним; народ разошелся, кроме нас, нескольких человек, которым поп подал знак подождать его.

Через час он вернулся. Мы чуть не лопнули от нетерпения.

— Ну, что? — набросились мы на него.

— Запросил депешей окружного, а тот приказал ему немедленно составить и послать официальное опровержение.

— А-а-а! Смотри ты! — раздалось со всех сторон.

На мгновение все умолкли. Каждый старался представить себе, как будет написано и как будет выглядеть это «официальное опровержение». К какому результату мы пришли, лучше всего можно судить по тому, что после короткой паузы раздались смешки.

— Да захочет ли он его писать? — спросил кто-то.

— Должен, если даже и не хочет, — сказал поп. — Завтра же должен послать.

— А начал уже писать? — полюбопытствовал кто-то.

— Думаю, начнет сегодня вечером, — сказал Митар. — Днем не напишешь — шумно.

— Другого выхода у него нет, придется писать, — заметил поп. — Запомните мое слово!

Мы были ошеломлены. Всем нам представилось, как господин Бурмаз пыжится и отдувается, сидя в канцелярии, а пот крупными каплями стекает у него со лба.

Не обменявшись ни словом, мы разошлись.

Через несколько минут весь город знал о том, что происходит в канцелярии. А в нас словно вселился демон искушения и любопытства, от возбуждения мы не знали, куда себя девать. Город будто замер. Казалось, какой-то исполин стал перед нами, приложив палец к губам, и у нас язык прилип к гортани. Цветко, котельщик, бросил работу, пошел в трактир и стал подыскивать, с кем бы сыграть в карты. Трактирщик Миле вытащил жареного барашка и положил его на колоду, но разрубить не посмел, а только подозвал рукой своих завсегдатаев и, облизывая палец, показал им, какой жирный да молодой барашек. Кто-то побежал на край города сказать кузнецу Петару, чтобы он не клепал сегодня мотыг.

Вскоре появились на конях все три сельских писаря и разъехались в разные стороны по уезду. Вслед за ними показались канцелярские служащие и отправились в кофейню. От них мы узнали, что в канцелярии остался один начальник и на сегодня вход туда воспрещен, кроме разве что каких-либо из ряда вон выходящих обстоятельств.

Город затаил дыхание. Люди, казалось, боялись моргнуть, чтобы не нарушить тишину. Изредка проберется кто-нибудь по улице, волоча по камням шлепанцы, не решаясь даже ступать как следует… А женщины так вовсе разума лишились: только и делают, что перебегают по мягкой лужайке со двора во двор, проскальзывают по нескольку сразу, но, не удовлетворив любопытства, выбегают за ворота и ждут, не пройдет ли кто, не сообщит ли какую новость.

Мы, мужчины, собрались у Тапура, беседуем в холодке и дожидаемся начальника. От скуки строим догадки, кто мог написать ту заметку, что читал учитель, однако ни к какому заключению не приходим. Совсем уже готовы были обвинить учителя, но поп и газда Митар так энергично встали на его защиту, что мы должны были замолчать и подыскивать другую кандидатуру для предания анафеме.

— Да ну вас, в себе ли вы?.. — говорил поп. — Не знаете разве, как учитель поет «Херувимскую»? Душа у него добрая, не способен он такое написать. Когда я выношу святые дары, а он рядом поет «Херувимскую», мне, верьте слову, кажется, что я среди ангелов нахожусь.

— Да и в компании его за ангела принять можно, — вставил свое замечание Митар. — К тому же и начальство он уважает не меньше нас.

Мы умолкли и лишь поглядывали наверх, откуда должен был появиться начальник, однако и двенадцать пробило, а его все нет. Не придет, значит. Впервые за всю нашу совместную жизнь он не пришел посидеть в холодке ни перед обедом, ни перед ужином. Мы разошлись с поникшими головами, жалея начальника и думая о том, как он бьется над письмом, что и всегда было для него настоящей напастью.

Дома нас поджидала другая беда — жены. Невозможно было угомонить их, ответить на вопросы, почему так, а не этак, почему, наконец, начальникова жена не взяла сегодня у огородника зеленую фасоль, хотя обычно варит ее каждую среду. Ответь тут, поди попробуй!..

— Наверное, еще у кого-нибудь взяла, а может…

— Нет, нет и нет!.. Знаем мы, — прерывают нас верные наши Ксантиппы{47}, выливая на нас целый поток упреков и жалоб. И мы, грешные, не обладая сократовым терпением, обедаем как попало и бежим в трактир. А нам вслед несется град проклятий, что несколько нарушает общее спокойствие. Однако в конце концов женщинам надоедает кричать, и на улицах вновь водворяется тишина.

Так прождали мы, побросав все дела, до самого вечера. Только когда уже нельзя было ни читать, ни писать, в верхних рядах базара появился господин начальник. Сердца наши застучали сильнее, и мы уже готовы были броситься ему навстречу, но застыли, не придумав, что сказать. Так и остались возле трактира, где и дождались наконец начальника.

Как только он сел и закурил, мы тотчас завели разговор, но издалека, — так уж у нас заведено. Начали с обсуждения сегодняшней жары и отметили хорошие и дурные ее стороны, а поскольку первых было больше, пришли к заключению, что жара полезна, хотя никто из нас не хотел, чтобы на другой день она повторилась. Потом кто-то заговорил о дожде, а раз уж речь зашла о нем, все согласились, что было бы хорошо, если б господь послал ночью проливной дождь. Затем замолчали, кашлянули по нескольку раз, и, чтобы нарушить молчание, дядя Джордже сказал:

— Да!..

Другой тотчас подхватил и добавил:

— Да, да!

Так мы обычно делаем, когда соображаем, с какой стороны лучше подойти. Начальнику это известно, и мы заметили, что и он охотно бы поддержал разговор и уже сердился на наше неумение постепенно подвести разговор к главному.

Самым сообразительным оказался Митар. Он заговорил о писарях вообще, потом перешел на наших, уездных, а кстати упомянул, что они, должно быть, здорово попотели сегодня. Заодно он пособолезновал господину Бурмазу, который вынужден был один трудиться в канцелярии и потому не мог в полдень выйти на улицу, а засим уже все принялись говорить начистоту и приступили к самому главному.

— Ей-богу, здорово я его распек… Будет помнить Бурмаза! — заявил начальник после некоторого предисловия.

— Молодец, если ты и вправду вдарил ему как следует! — сказал Митар.

— Повертится теперь, не беспокойся!

— Что же ты ему сказал? — спросил газда Джордже.

— Да разве упомнишь! Прочитаем, когда выйдет, услышишь. Только я… как тебе сказать?.. Очень кратко, без всяких там… вывертов, как у него, — коротко, да крепко! На его десять я одно слово, зато увесистое! — Начальник погладил левый ус и потянул из чубука, а мы аж дыхание затаили.

— Уездным властям, говорю я, известны эти, ну, как их… эти выродки рода человеческого, у которых только и дела, что в газетки писать да грязнить беспорочное имя заслуженного человека… Хм… Не помню уж, что я еще там сказал, но в конце прибавил: «Волка и в овечьей шкуре видно!»

— Здорово! Правильно ты сказал! — одобрил Митар.

— Да. Потом и говорю: все, что наплел этот неизвестный писака, — ложь и клевета; за такие дела я притяну его к суду…

— Неужели правда? — выскочил кто-то с вопросом.

— Гм… Увидим, пускай и он страху натерпится!

— Ловко! А что ты еще ему сказал? — спросил Митар и смачно выругался.

— Да много всякого; сказал я ему… Гм… Да разве все упомнишь? Одним словом, коротко и хлестко!

— А когда в газетах напечатают?

— Гм, — начал соображать начальник, — нынче передал, завтра отправят, послезавтра на место придет, — появится в субботу или воскресенье. Так по закону полагается.

Словно муравьи забрались нам под рубашку — просто места себе не найдем от нетерпенья. Проспать бы все эти дни, а проснувшись, за газету взяться.

Разошлись мы по домам в большом волнении и на другой день чуть свет опять собрались перед корчмой, на наших глазах проехала почтовая двуколка и увезла предмет нашего жадного любопытства.

Наступили дни мучительного ожидания. Нашего телеграфиста мы упросили договориться с приятелями в Белграде, чтобы те немедля уведомили его о выходе газеты с опровержением. Телеграфист обещал.

Но хотя дни тянулись медленно, время прошло быстро, и вот в субботу мы снова сидим на обычном месте и ждем, когда откроется телеграф. Около восьми мы подошли к почте, встретили там начальника и узнали от него, что пока в газетах ничего нет. Нас точно холодной водой окатили. Ну да ведь больше ждали, подождем и до завтра.

Настало воскресенье. В девять часов с телеграфа прибежал мальчик с запиской и подал ее начальнику, сидевшему вместе с нами перед корчмой. Пока начальник разглядывал бумажку, мы, не дыша, смотрели на него и сразу заметили, как он просиял, а губы растянулись в довольной усмешке.

— Ага, есть! — воскликнул он.

— Что? Есть? Так прочитайте же нам, прочитайте! — закричали мы.

— Пока только из Белграда передали, что есть.

— Ну так читайте! Что там?

Начальник протянул учителю бумажку, и тот прочитал:

— Из Белграда сообщили: «Письмо начальника появилось в газете сегодня утром. Что там у вас случилось? Все крестятся и диву даются».

— Так, сынки, пускай дивятся — есть чему! — сказал начальник и посмотрел на нас с таким торжеством, будто орден получил.

— А почему из Белграда пишут «письмо», а не «опровержение»? — спросил кто-то из толпы.

— Какая разница? — ответил начальник, но, помолчав, добавил: — А, знаю, вместе с опровержением я послал еще официальное письмо, видно, и его напечатали.

— Ну и ладно, чем больше, тем лучше! А если ты и в письме его так разукрасил… — проговорил Митар.

— Хе-хе-хе… конечно… в официальном порядке! — ответил начальник, делая ударение на последних словах, словно ими объяснялось все содержание письма.

И в тот день, и на другой, в понедельник, мы чуть не лопнули от нетерпения. Как дожить до вечера, когда придет почта?

После обеда собрались у Тапура, и начальник с нами, и решили, что до прихода почты с места не двинемся. Сидим, выпиваем, разговариваем и вдруг видим: подкатывает к корчме повозка и выходит из нее Йова, белградский торговый агент.

Подошел он к нам, поздоровался со всеми — почти у каждого из нас были с ним свои расчеты. Потом поздоровался с начальником и говорит:

— Что с вами, господин начальник, скажите ради бога! Кто это так вас осрамил?..

— А что? Ты уже читал? — спросил Митар.

— Прочитал, брат, и не могу надивиться. Такого еще на свете не бывало!

— Как это не бывало, голубчик? А чем же полны газеты, как не руганью? Но потерпи немного! Вечерняя почта придет, увидишь тогда мое опровержение.

— Так о том, брат, я и толкую, — сказал Йова, вынул из кармана газету, развернул ее и подал начальнику со словами: — Вчера на станции купил, стал в дороге читать и прямо испугался. Неужели это вы послали?

Начальник посмотрел на заголовок, на первые две строчки, на свою подпись, и лицо его просветлело.

— Да, да, это самое! — воскликнул он.

Мы чуть с ума не сошли от восторга.

— Газеты пришли!

— Вот оно, опровержение, — раздалось несколько голосов.

Люди плотно сгрудились возле стола. Мгновение, и мы уставились глазами на начальника, следя за тем, как он поправляет очки и перевертывает газету на ту сторону, где отчетливо видна его подпись, отпечатанная крупными буквами. Когда он нагнулся над газетой, лицо его было ясное, веселое, но вдруг точно некий незримый дух омрачил его, он побелел как мертвец. Полный, гладко выбритый подбородок затрясся, губы стали иссиня-черными, газета выпала из задрожавших рук.

— Что такое? — воскликнул он, обводя нас испуганным взглядом.

Мы стояли неподвижно, как холодная каменная глыба, воплощающая предел человеческого испуга, страха, ужаса…

Насилу пришли в себя. Учитель поднял газету и, пробежав глазами несколько строк, отшвырнул ее с тем же возгласом:

— Что такое?!

— Да читай же, коли в бога веруешь! — закричали мы, готовые вскочить на стол и устроить побоище из-за газеты.

Начальник все еще со страхом переводил глаза с одного на другого, а учитель разложил газету на столе так, чтобы мы могли видеть то, что он будет читать, и начал своим тонким и чистым голосом:

Ниже следовали подпись начальника, дата и официальный номер, а дальше шел крупный заголовок: «Что мне надо сделать?» под которым стояло:

И учитель прочитал длинный перечень подобных записей. Но все это ничего не значило по сравнению с тем, что было напечатано дальше. Расписали нашего начальника страшнее самого черта! Чего только не написали! А уж когда объяснили, как оказалась эта бумага в письме начальника, мы чуть не лопнули от смеха.

Господин Бурмаз о чем-то думал, но, когда упомянули о бумаге, он вздрогнул, будто его осенила догадка, сунул руку в карман, вытащил целый ворох бумажек, внимательно и торопливо просмотрел их, но, не найдя того, что искал, вскочил с места и быстро зашагал к уездной канцелярии. За ним сейчас же отправился поп. Вскоре поп вернулся и рассказал, что господин начальник перепутал бумаги; вместо написанного и приготовленного опровержения отправил бумажку, на которой делал отметки для памяти, а опровержение нашел у себя в столе.

Через месяц место прежнего министра занял новый, и господин Бурмаз опять ушел на пенсию. Прощаясь, он обнимал нас со слезами, будто предчувствовал, что мы больше не увидимся. Так оно и вышло.

Перевод Е. Покрамович.

Первая дама уезда{48}

Среди прочих жителей в городке А. жил и некий дядюшка Глиша. Определенных занятий он не имел: был то жандармом, то торговым агентом, то садовником, мог и общинного писаря заменить. Но чаще и охотнее всего он ходил по селам, взимая деньги за проданные в кредит товары. Торговцев, доверивших ему это дело, всегда хватало, и поэтому дядюшка Глиша неплохо зарабатывал. К счастью, он не был обременен многочисленным семейством. Единственным плодом его двадцатипятилетнего супружества с тетушкой Юлой была дочь, восемнадцатилетняя Кая, затмившая красотой своей всех а-ских девиц, которые немало ей завидовали, чем она безмерно гордилась. Дядюшка Глиша и Юла на свою судьбу не жаловались, да и с чего бы им жаловаться, ведь нужды они никогда не знали. Дядюшка Глиша обладал поистине редкой изворотливостью, и жили они лучше иных а-ских лавочников. Кая одевалась не хуже дочерей самых богатых торговцев, а когда шла по базарной площади, приказчики так изгибались в поклонах, что, казалось, вот-вот сломаются пополам. Она же на них никакого внимания. Но всего уморительней было, когда она проходила мимо дома уездного начальника: нос кверху, то плечом поведет, то боками, то важно вскинет бровь, то грудь выпятит, а уж если супруга уездного начальника у окна, то так вся изломается и извертится, что страх за нее берет, а на начальницу даже и не взглянет. Вам, конечно, невдомек, с чего бы это? А в городке все знают, что Кая поклялась стать уездной начальницей, поклялась не безрассудно, как клянутся многие: умру, мол, но добьюсь своего, или хоть на один день, но стану уездною начальницей. Ничего подобного, просто она решила стать первой дамой уезда и остаться ею до конца дней своих. Хочется девушке быть начальницей, и ничего тут не поделаешь! Не чета она тем, кто скромно и тихо ждет, когда тот или иной приказчик откроет свое дело. Теперешний начальник женат, да и в годах уже, и потому имеет все основания надеяться, что в самом скором времени услышит приятные слова: «Милостью божией и волею народа… начальником округа…», а раз так, то и Кая надеется, что его место займет молодой неженатый юрист, и тут уж она наверняка сразу станет первой дамой уезда. Надеется девушка, что тут поделаешь, ведь надежда — главная добродетель христианина, сам господь бог заповедал нам жить надеждой, так почему бы и ей, доброй христианке, не следовать заповеди господней? К тому же она еще молода, может и подождать, ей, как говорится, не к спеху. Тетушка Юла заранее облюбовала себе комнату в доме уездного начальника, а когда она там поселится на правах тещи, то и смотреть не станет на этих гордячек Перичиху и Йовановичиху, которые сейчас ее словно не замечают; вырядятся и думают, что в нарядах все счастье; ничего, они еще побегают за ней, уж она им покажет, где раки зимуют, только бы дождаться, когда этот старикашка получит повышение. Дядюшка Глиша поначалу смеялся над их бреднями. Но тетушка Юла, ничуть не обижаясь, принималась рисовать ему необычайно привлекательную картину недалекого будущего, когда он после уездного начальника будет первым человеком в городе, а первые а-ские торговцы Перич, Йованович, Живкович и прочие будут его обхаживать, Христом-богом умолять заступиться, или походатайствовать за них, или сделать что-нибудь другое в этом роде, а он будет отнекиваться, а они все униженней клянчить: «Не откажите, господин Глиша, покорнейше просим (тогда уж никто из них не осмелится назвать его «дядюшка Глиша», или «брат Глиша», или просто «Глиша», как нынче), помогите: тяжба у меня с соседом, и, ежели решение выйдет в мою пользу, вовек не забуду ваше благодеяние», и т. д. и т. п. В такие минуты глаза у дядюшки Глиши сияли, и он довольно улыбался, представляя, как на улице перед ним ломают шапки. Но это продолжалось лишь до тех пор, пока Юла была рядом; стоило ей куда-нибудь отлучиться, как к нему тут же возвращался здравый смысл, и, подумав немного, он смущенно ворчал в пустоту: «Эхма, дуреха Юла, куда хватила, оборотись-ка лучше на приказчика Васу, что служит у Перича, он немало положил в свой карман, не сегодня-завтра станет сам себе голова, а со временем, глядишь, и самого Перича переплюнет. Помню я, как Перич весь свой товар в одном сундучке носил, а теперь гляди — первый хозяин…» Так дядюшка Глиша размышлял, пока был один, но стоило появиться тетушке Юле, как мысли его принимали совсем иное направление, и ничего удивительного, она бы и святого Петра уговорила снова трижды отречься от Христа. Так вот и шло в этом добропорядочном семействе. Закончился долгий рождественский пост, наступили праздники. В день святого Стевана понаведалась к тетушке Юле некая бабка Сока. Всем известно, для чего приходит в дом бабка Сока. Редко какой приказчик или торговец а-ский женился, не пожаловав бабке Соке платье и дукат. Она уже дважды побывала в доме дядюшки Глиши, предлагала Кае хорошие партии, но тетушка Юла, отдавая должное женихам, обычно отговаривалась тем, что дочке еще рано замуж, что она еще ребенок и не готова к семейной жизни. Так тетушка Юла дважды выпроваживала бабку Соку, и вот теперь она явилась в третий раз.

— С рождеством Христовым!

— Спасибо, матушка. Садись. Ты откуда? Неужто сверху, из Палилулы?

— Что поделаешь, доченька, надо проведать добрых знакомых, а то ведь совсем от людей отвыкнешь.

— В самое время пришла! Глиша ушел, да и чертовку мою куда-то унесло, а меня тоска одолела.

— Вот и хорошо, что ты одна, по крайней мере, поговорим без помех. Надобно мне кое-что тебе сказать.

— Да уж догадываюсь, опять, поди, хорошую партию для моей Каи нашла!

— Сама знаешь, я никому плохих партий не предлагаю. Я, доченька, не гонюсь за дорогими подарками, главное для меня — чтоб и после венца поминали бабку Соку с благодарностью. Так вот, этот пострел Васица, ну знаешь — он у Перича служит, с Нового года начинает свое дело, парень трудолюбивый, толковый, рассудительный, капиталец хороший сколотил, уж и товар сортирует. Сам Месарович предлагал ему ссудить пятьсот дукатов, а он и полушки не берет. «Не хочу, говорит, сразу в долг влезать, хочу, чтоб в моем доме все мое было, чтоб не дрожать, что с минуты на минуту придут вещи описывать». Думает обзаводиться домом, а одному, знаешь, нелегко. Пришел ко мне и упросил высватать ему вашу Каю, по ней, говорит, сохнет, знает, что она бесприданница, да ему денег и не надо: нужен ему верный друг, а это можно и без приданого, было б только желание. Так вот, Юла, потолкуйте с Глишей, не упускайте эту партию, лучшей не дождетесь, богом клянусь. Вы уж упустили двух молодцов, а теперь сами видите, они, того и гляди, обойдут старых торговцев. Васа лучший из них, да и денег за невестой не просит. Если и ему откажете, я к вам больше ни ногой. Кая, доченька, молода и собой хороша, да ведь красота с годами уходит, и тогда без денег не устроить вам ее счастья, упустите время и с деньгами жениха наищетесь. Подумайте хорошенько и дайте мне знать, если упустите и такой случай, как бы после не пришлось локти кусать…

Так говорила бабка Сока, впрочем, как и положено свахе, и надо сказать, говорила вполне искренне, не прибегала к хитростям и уловкам, к каким обычно прибегают свахи и какими и она порой не брезгала. Есть немало свах, которые, увлекшись перечислением богатств жениха, делают его чуть ли не миллионером, а после свадьбы выясняется, что он гол как сокол. Многим, кто не знаком с деревенскими и провинциальными свычаями и обычаями, покажется это странным и даже невероятным, но я знаю сотни подобных примеров. Приведу один из них. В том же городке А., о котором идет наш рассказ, проживал богатый торговец Петрович. Служил у него бедный приказчик, искал он себе жену с хорошим приданым, чтоб на ее деньги открыть лавку. И эта самая бабка Сока отправилась в дальний уезд, нашла там хорошую девушку, за которую сватался офицер в чине капитана 1-го класса, и принялась перечислять ей и ее отцу, желавшему выдать ее за торговца, добро будущего зятя. Она перебрала все, чем владел торговец Петрович, и даже еще прикинула. Отец девушки согласился отдать дочь, только предварительно решил своими глазами увидеть жениха и его богатства. В первое же воскресенье он явился в А. Его привели в дом Петровича. Хозяин уехал в тот день в село, слуги разбрелись кто куда, и в доме оставался один приказчик. Он и начал водить гостя по дому, показывая ему «свое» добро. Потом позвал соседей, устроил славное угощенье, все хвалили жениха. Так ловко провернул он дельце, а вскоре и свадьбу сыграли. Через два дня после венца приказчик пошел прогуляться с молодой женой; по пути завел ее в лачугу и сказал: «Вот наше жилье. Я не хозяин, а слуга». Такие случаи не редки, правда, чаще в селах; в городах такое тоже бывает, но значительно реже.

Сейчас бабка Сока при полном желании не могла прибегнуть к обману, ибо Юла сама знала Васу как облупленного.

Пока бабка Сока говорила, Юла думала свою думу, сравнивала Васу с уездным начальником, и наконец решила, что все-таки лучше быть женой уездного начальника, чем женой торговца…

— Спасибо тебе, матушка, наставляешь меня, ровно дитя родное, дай бог тебе здоровья, но что поделаешь, рано нам о свадьбе думать. У Каи ни одной новой рубахи нет. Отец все твердит, пускай посидит еще годок, пускай послушает нас, стариков, да и ни к чему так рано хомут на шею надевать, ведь детки пойдут, как грибы после дождя…

— Ладно, ладно, Юла. По совести говоря, я и не ждала иного ответа. В городе болтают, будто вы прочите ее за начальника уезда, да я толки и пересуды не слушаю…

— Бог с тобой, матушка, мало ли что болтают, людям рот не заткнешь; мы такое и в мыслях не держим.

— Дай бог, доченька, чтоб так и было. Я свое сказала, ни с кем ссоры не желаю, и с вами тоже. Прощай, Юла, однако ж мой тебе совет — поговори с Глишей, и сразу дайте мне знать, потому как парень ждать не может. Прощай, Юла, передай привет Кае, жалко, что ее нет, хотелось бы и ее слово услышать, да все одно, ты уже сказала.

Так закончилась миссия бабки Соки. Тетушка Юла насмешливо улыбнулась ей вслед, потом вошла в комнату и снова принялась размышлять. Нет, лучше быть за начальником уезда…

Пришла Кая, а вечером вернулся и дядюшка Глиша. Когда Юла передала ему свой разговор с бабкой Сокой, он, разумеется, вспылил, раскричался, обозвал их последними дурами, сказал, что сам пойдет к бабке Соке и даст согласие, что Кая из-за своей глупости останется в девках, будет вековушей и т. д. и т. п. Но тут разъярилась тетушка Юла и давай ему читать свою проповедь. Гнев его сразу улегся. Примиренные, сели они за простывшее жаркое. После ужина Юла опять взялась за свое, и в конце концов дядюшка Глиша лег спать умиротворенный с мыслями о своем грядущем возвышении; еще раз довольно улыбнувшись, он захрапел. Во сне он говорил: «Э, мой Перич, так дело не пойдет, не нужны мне, брат, взятки, мне нужна только правда. Ладно, так и быть, дашь мне пятьдесят дукатов, и дело в шляпе». Он замолчал и потом начал вертеть головой; ему снилось, что он идет по улице, все торговцы в страхе ломают перед ним шапки, а он лишь гордо, легким кивком отвечает на их поклоны. Сон этот снился ему до самого рассвета, когда его разбудил стук в окно.

— Кто там? — крикнул он с постели.

— Это я, дядюшка Глиша. Хозяин велел тебе идти в О., взыскать долг с тамошних крестьян. Сегодня у них сход, так ты смотри пораньше их захвати.

— Ладно, ладно, скажи газде Живану, сей момент отправлюсь, да только б не зазря. — И он стал поспешно одеваться. Вид у него был сердитый, да и как не сердиться: только что был тестем уездного головы, все горожане перед ним заискивали, а тут нате вам — в этакую холодину тащись в село! Протопаешь четыре часа, да еще поди знай, с толком или без толку, поешь где или ходи голодный до вечера.

В тот же день все женщины уже прознали, что Васа сватался к Кае и получил отказ. В городе считали, что мать с дочерью совсем ума лишились, а отец и того пуще. Люди потешались над ними, Васе же говорили, чтоб он благословлял свою судьбу, что отказ получил: нашел, мол, в кого влюбиться. Но он, бедняга, сильно страдал: снова отрядил бабку Соку и снова получил тот же ответ. Наконец и ему обрыдло, и он обратил свой взор в другую сторону. После богоявления посватался к дочери одного торговца и вскоре обвенчался с нею. На свадьбе была и Кая с матерью.

В самый разгар танцев они увидели проходящего мимо почтальона и не преминули спросить, есть ли новости. Он развернул правительственную газету. Танцы мигом прекратились, все сгрудились вокруг почтальона, который начал читать: «Назначается начальник 1-го класса Н-ского уезда Н-ского округа А. Й. начальником округа Ц-ского…» Следующий указ гласил: «Назначается писарь 1-го класса М-ского уезда Р-ского округа Т. М. начальником Н-ского уезда Н-ского округа…»

Послышались возгласы радости и огорчения; одни жалели старого начальника, другие радовались его отъезду; словом, каждый смотрел на дело со своей колокольни. Ну а как наши Кая и Юла? Думаю, вам, дорогие читатели, не надо объяснять, что творилось у них на душе. Они испытывали примерно то же, что испытывают моряки, завидевшие землю после многомесячных скитаний по океану. Итак, их заветная мечта скоро сбудется… Кая, уже вообразив себя первой дамой уезда, вдруг заважничала, задрала нос, Юла, глядя на нее, тоже хвост распушила. Девушки, заметив, как они разом переменились, хихикая, подталкивали друг друга локтями и наконец громко расхохотались. Юла и Кая торопливо попрощались с новобрачными и пошли домой, обсуждая по пути столь важное для них событие.

— Ладно, ладно, эти надутые торговки скоро увидят, кто такая Юлка. Он в тебя, Кая, влюбится с первого взгляда! Сейчас же скажу Глише, чтоб взял тебе отрез на платье, надо сшить к приезду начальника. А там все пойдет как по маслу.

— А ты слышала, мама, как Илин Йоца сказал, что знает его, недавно, говорит, окончил юридический, молодой и красивый, в прошлом году, говорит, видел его в Белграде, был холостой.

— Это Йоца точно сказал?

— Точно!

— Ну да, он ведь учился в Белграде, должен его знать. Ничего, хихикайте себе на здоровье, скоро будете за счастье почитать, ежели Юла удостоит вас взглядом.

Беседуя таким образом, дошли они до дому, где их поджидал радостный дядюшка Глиша, ибо и он услышал новость, притом от самого телеграфиста, хорошо знавшего нового уездного. Телеграфисту было доподлинно известно, что в прошлом году тот не был женат и вряд ли за это время женился; а Милош Джюкин говорит, что новый уездный им какая-то родня, два месяца назад он его видел, и тот еще не был женат. Милош сказал, что уездный наверняка сообщит ему о своем приезде, и ежели понадобится кой-чего приготовить, пускай тетушка Юла с Каей займутся.

Прошло дней десять со дня свадьбы Васы. Был четверг. Старый уездный уехал два дня назад, сегодня ждут нового. Несколько торговцев побогаче и один писарь отправились навстречу ему в ближайшее село. В доме уездного начальника идут спешные приготовления. Утром пришла телега с вещами нового хозяина дома. Юла с Каей, чувствуя себя полными хозяйками, расставили прибывшую мебель: две кровати, стол и стулья. Тетушка Юла велела Кае застелить кровати, а сама принялась смахивать пыль со стола и стульев.

Когда Кая управилась, тетушка Юла, подразнив ее немного, склонилась над кроватью, прошептала непонятные слова, подпорола подушку, сунула туда сверток и снова ее зашила. Затем они отправились домой, расфуфырились и снова вернулись ждать уездного. Не успели сесть, как сверху, с горы, донеслись шум и пение. Выглянули в окно и увидели пять колясок и несколько всадников, въезжавших в город; вскоре по улице уже двигалась целая процессия, а в дверях лавок стояли любопытные.

— Едут! Ну, смотри, не оплошай! — крикнула тетушка Юла и вышла во двор, где в ту самую минуту остановилась коляска, из которой выпрыгнул молодой и красивый, однако весьма надменный господин. Он протянул руку в коляску и сказал:

— Выходи, Люба!

В тот же миг показалась красивая женская головка, а вслед за ней и вся «персона» новой начальницы, которая, опершись на плечо мужа, спрыгнула на землю.

Подошел приехавший в другой коляске Милош Джюкин. Он и представил молодой паре Юлу и Каю. Белые как полотно, стояли они неподвижно, с трудом сдерживая глубокий вздох, готовый вырваться наружу. Едва вымолвив «добро пожаловать», они вслед за вновь прибывшими поднялись наверх. Войдя в покои, хозяйка заявила, что кровати стоят не на месте и что завтра их надо переставить в другую комнату, а потом шепотом спросила Милоша, кто эти женщины. Тот в двух словах объяснил ей, кто такой дядюшка Глиша, но первая дама уезда, не слушая, тут же обернулась к окаменевшей Кае.

— Кто бы завтра пришел помыть мне полы в комнатах? — спросила она.

Юла ответила, что на то есть жандармы, а вообще в городе нет таких уж бедных женщин, что захотят пойти в услужение, затем пожелала спокойной ночи и, не дождавшись, что госпожа поблагодарит ее за оказанные услуги, схватила Каю за руку и пошла прочь, дрожа и проклиная судьбу. На улице их провожал хохот девушек, кое-кто даже хлопал в ладоши, но они шли, не оглядываясь, и, только придя домой, взглянули друг на друга и разрыдались. Долго лежали они, обливаясь слезами, и даже не заметили, как в комнату вошел дядюшка Глиша. Увидев их в такой печали, он сел за стол, долго молчал, потом вздохнул и заговорил:

— Эх, Юла, Юла, говорил я тебе, выбрось дурь из головы, но ты и слушать меня не хотела — такого жениха упустила из-за твоих бабьих фантазий. У меня сердце сжимается, когда я мимо лавки Васы прохожу, — чего там только нет, полки так и ломятся от товару, любо-дорого посмотреть, а ведь все это могло принадлежать дочери нашей! Эх, горюшко мое горькое, что ты сделала с нашим ребенком! Стыдно по городу пройти — все на меня пальцем тычут, словно на белую ворону…

Это уже было слишком. Юла не могла стерпеть, чтоб дядюшка Глиша читал ей мораль. Она поднялась со своего ложа и начала сперва тихо, вроде бы умоляюще, но постепенно вошла в раж и принялась с жаром втолковывать ему, что ничего еще не потеряно, что Кае на вербное воскресенье только девятнадцать минет, что она еще молода и потом неизвестно, сколько здесь пробудет этот начальник. Может, его летом переведут куда-нибудь и т. д. и т. п. Словом, все осталось по-старому, решено было ждать лучших времен.

Прошло два года, а Кая все не стала первой дамой уезда. Скучно подробно описывать эти долгие два года. Кроме одного приказчика, служившего у торговца опанками, никто к Кае не сватался. Наконец по городу прошел слух, что уездного переводят в Ужицкий округ, и действительно, спустя месяц вышел указ о переводе уездного начальника «в интересах дела» в Ужицкий округ, а на его место назначили, также в интересах дела, начальника 1-го класса из К-ского округа В. Г.

Когда по городу пошли первые толки, в дом дядюшки Глиши вернулось былое высокомерие. Но после указа оно вновь сменилось отчаяньем. Все знали, что новый уездный женат, и знали не только потому, что он был чиновником 1-го класса (следовательно, уже в годах), но главным образом потому, что он когда-то служил в соседнем уезде писарем и тогда уже был женат. Так что семья дядюшки Глиши ждала его без особого нетерпения. Наконец он приехал с женой и восемью дочерьми, и вот тут-то в доме дядюшки Глиши и начались бесконечные свары. Дядюшка Глиша требовал выдать дочь за первого, кто к ней посватается. Юла сначала противилась, но, поразмыслив хорошенько, согласилась и дала Глише слово выдать дочь за первого подходящего жениха, понимая, что если за последние два года таковых не появилось, то вряд ли они появятся и в ближайшее время. Однако где-то в укроминах ее души тлела надежда, что и нынешний начальник здесь не засидится, ибо он уже стар и непременно получит повышение. На том и порешили.

Быстро проходят месяцы, а за ними и годы. Быстро — для счастливых, но не для тех, кто ждет и надеется, кто всякий раз загадывает, что принесет с собой новый месяц. Дни для них растягиваются в месяцы, месяцы — в годы, а годы — в столетия. Так было и в доме Глиши. Три года прошло в призрачных надеждах, Кая сильно изменилась, но, как и шесть лет назад, все еще оставалась первой красавицей и в А., и во всем уезде. Она по-прежнему верила, что скоро явится герой ее девичьих грез, и все свои мысли посвятила своему будущему суженому, твердо уповая на то, что день этот уже не за горами.

Но однажды дядюшка Глиша принес домой весть, что уездного переводят, а его место займет дядюшка М., старый уездный писарь, всю жизнь прослуживший в А. и дослужившийся наконец до уездного. Сраженная этим известием, Кая слегла и проболела восемь недель, но бог не оставил ее своей милостью, вновь вернул ей здоровье и трезвый ум. Едва встав на ноги, она тут же заявила матери, что терпению ее пришел конец, больше она не станет ждать, даже если узнает, что в мужья ей предназначен сын министра, а выйдет замуж во что бы то ни стало — хоть за цыгана.

Бедная Кая!.. И ее не пощадило время, перед которым бессильны даже самые смелые мечты. И ее чаяния и надежды, ее веру в золотое и счастливое будущее уничтожило время, уничтожило то самое будущее, которого она так ждала. Она горько и безутешно плакала, слезы — единственное благо в горе — лились из ее глаз ручьем.

Дядюшка Глиша принялся обхаживать приказчиков, которые, по его мнению, скоро «выйдут в люди». Семь месяцев прошло после отъезда старого уездного, а к Кае еще никто не сватался. Кому про нее ни скажут, всякий требует хотя бы двести дукатов. Тетушка Юла с ног сбилась, все бегала к бабке Соке и умоляла ее найти хоть какого завалящего жениха. Наконец сваха пришла и спросила, не отдадут ли они Каю за торговца Милоша Джюрича. Правда, он вдовец, похоронил двух жен, оставивших ему четверых малюток, и ныне не прочь взять за себя бедную девушку, лишь бы была ему добрым другом, а детям — доброй матерью. Он не богат, но и не такой уж бедняк. Все это бабка Сока выложила без утайки. Спросили Каю. Кая вздохнула и согласилась. Бабка Сока не преминула попенять ей: вот не пошла за Васу, а у него теперь лучший в городе магазин, свой дом, чего бы лучше?.. Кая опять вздохнула и заплакала…

Стоял погожий осенний день, один из тех, что бывают сразу после успенья. В город понаехали крестьяне, торговцы заняты покупателями, кругом обычная воскресная суета, и мало кто заметил, как сверху, с пригорка, где стоит церковь, спускалась группа людей. Это была свадьба Каи. Около полудня зазвонили церковные колокола, люди всполошились — с чего бы это? И вскоре узнали, что умер уездный начальник М. Тетушка Юла в тот же день слегла, призвала к себе Каю и сказала:

— Ежели теперь на беду приедет неженатый, так и знай, я умру.

Кая молча вздыхала: «Ну чтоб хоть месячишко подождать!»

Через два месяца в А. прибыл новый уездный начальник. Он был молод, красив и холост. Тетушка Юла сдержала слово — не прошло и месяца, как ее уже несли к месту вечного упокоения.

Но Кая, на удивленье, весела, радуется жизни, да и у газды Милоша с ее приходом в дом дела пошли в гору. Да и как не пойти, когда и он, и Кая, и дядюшка Глиша трудятся не покладая рук. Нового уездного все хвалят и уважают. Правда, вскоре после его приезда один молодой банатчанин прострелил ему ногу из ружья, застав его в своей супружеской постели. Теперь все его зовут «Хромым», а Кая с тех пор веселее прежнего. Знаю, что желание быть первою дамою уезда у нее пропало.

Перевод И. Макаровской.