Голова сахара

Отмена страстей{49}

Мы, сербы, слава тебе господи, разделались со всеми своими делами и теперь можем на досуге зевать сколько душе угодно, дремать, нежиться да похрапывать, а когда нам и это надоест, можем, потехи ради, полюбопытствовать, что в других, не таких, счастливых странах делается. Говорят, — упаси нас, боже, от такой напасти! — будто есть страны, где люди все дерутся да ссорятся из-за каких-то там прав, свободы какой-то и личной безопасности. Мороз по коже подирает, как подумаешь о несчастных, которые в своих домашних дрязгах никак не разберутся, тогда как мы до того дошли, что наводим порядки даже в Китае и Японии. С каждым днем уносимся все дальше от своей страны, еще немного, и наши журналисты начнут присылать корреспонденции с Марса, Меркурия или, на худой конец, с Луны.

И я сын этого счастливого народа и вот хочу, дабы не отстать от моды, рассказать вам об одной далекой, очень далекой неевропейской стране и о том, что происходило в ней очень, очень давно.

Неизвестно в точности, где находилась эта страна, как назывался народ, ее населявший, но, во всяком случае, было это не в Европе, а народ мог называться любым именем, только не сербами. На этом сходятся все старые историки, хотя новые, возможно, попытаются утверждать противное. Впрочем, сие не входит в нашу задачу, и я не касаюсь этого вопроса, хотя и грешу таким образом против обычая говорить о том, чего не разумеешь, и заниматься тем, к чему непригоден.

Достоверно известно, что народ этот, испорченный и безнравственный, был исполнен пороков и пагубных страстей; вот я и решил позабавить вас рассказом об этом.

Разумеется, дорогие читатели, вы не можете так сразу поверить, что когда-либо могли существовать столь испорченные люди, но знайте — все это я рассказываю по старинным записям, хранящимся у меня.

Вот в точном переводе несколько донесений разным министрам:

«Земледелец Н. Н. из Кара зашел сегодня после пахоты в корчму, где пил кофе и с упоением читал газеты, в которых содержатся выпады против нынешних министров…»

«Учитель Т. из Борка по окончании школьных занятий собирает вокруг себя крестьян и подговаривает их основать хоровое общество. Кроме того, этот учитель играет с подмастерьями в чижик, а с учениками — в пуговицы и поэтому чрезвычайно вреден и опасен. Некоторым крестьянам он читал книги и предлагал покупать их. Это зло нельзя терпеть. Он развращает всю округу и клевещет на честных граждан, уверяя, будто они хотят свободы, а на самом деле он сам беспрестанно твердит, что свобода слаще всего на свете. Страстный курильщик и, когда курит, плюется».

«Священник Дж. из Сора, совершив службу в храме, отправился на митинг в соседний город».

Сами видите, какого только сраму не бывало на свете!

Слушайте дальше:

«Судья С. голосовал сегодня за общинное правление. Этот обнаглевший судья выписывает оппозиционную газету и с наслаждением ее читает. Он осмелился сказать в суде, что крестьянин, обвиненный в оскорблении властей и сопротивлении им на том основании, что он при свидетелях заявил о своем нежелании покупать хоть что-нибудь в лавке кмета Габора, ни в чем не повинен. Кроме того, этот же судья выглядит задумчивым, а это ясно доказывает, что он насквозь порочен и наверняка замышляет крупный заговор против теперешнего режима. Нужно привлечь его к суду за оскорбление государя, ибо он безусловно не может быть сторонником династии, раз пьет кофе в кафане Мора, дед которого был добрым знакомым побратима Леона, поднявшего в Ямбе мятеж против приближенных деда ныне правящего государя!

Были люди и еще хуже в этой несчастной стране. Познакомьтесь хотя бы с этим донесением:

«Адвокат из Тула защищал одного бедняка, отца которого убили в прошлом году. Адвокат этот страстный охотник и любитель пива и к тому же основал общество помощи бедным нашей округи. Этот дерзкий выродок утверждает, что шпионы — самые последние люди!»

«Учитель Т. бегал сегодня по городу с уличными мальчишками и крал у зеленщиков груши, а вечером стрелял из рогатки в голубей и разбил окно в казенном здании. Это бы еще куда ни шло, но он посещает собрания, голосует на выборах, беседует с гражданами, читает газеты, говорит о государственном займе и чего только еще не учиняет во вред преподаванию!»

«Крестьяне из Вара начали строить новую школу и, вполне возможно, этим пороком заразят всю округу. Нужно срочно пресечь сие гнусное направление, вредное для государства!»

«Ремесленники в Варе основали читальню и каждый вечер собираются там. Эта страсть пустила глубокие корни, особенно среди молодежи, а старики мечтают основать, кроме читальни, пенсионный фонд для всех ремесленников. Нельзя такое терпеть, ибо сие является соблазном для всех порядочных людей, не ругающих министров!.. А один ремесленник помышляет даже о разделении труда!.. Роковые страсти!..»

«Крестьяне из Бадуа требуют общинного самоуправления!»

«Граждане Трои хотят свободы выборов!»

«Многие здешние чиновники добросовестно делают свое дело, а один, сверх того, играет на флейте и знает ноты!»

«Писарь Мирон с увлечением танцует на вечеринках и заедает пиво солеными семечками. Чтобы он излечился от этих страстей, надо его выгнать со службы».

«Учительница Хела каждое утро покупает цветы и тем соблазняет окружающих. Нельзя держать такую на службе — она испортит нам молодежь».

Кто бы мог перечислить все гнусные страсти этого несчастного народа? Достаточно сказать, что во всей стране нашлось лишь десять порядочных и честных людей, а все остальные — и мужчины и женщины, и стар и млад — испорчены, как говорится, до мозга костей.

Каково, по-вашему, было этому десятку честных и достойных людей в той испорченной стране?.. Тяжело, очень тяжело, и больше всего из-за того, что были они невольными свидетелями гибели своего отечества, так горячо ими любимого. Ни днем, ни ночью не давала им уснуть забота: как исправить своих грешных сограждан, как спасти страну от гибели?

Пламенно любящие свою родину, полные добродетелей и благородства, они готовы были принести любые жертвы на алтарь отечества. И в один прекрасный день, скрепя доблестные сердца, они покорились воле жестокой судьбы, уготовившей им тяжкое бремя, и стали министрами, взяв на себя благородную задачу очистить страну от грехов и страстей.

Люди они ученые, и все же нелегко было им справиться с таким трудным делом.

Но вот однажды самого глупого из них (а на языке того народа это значило — самого умного) осенила мысль созвать Народную скупщину, с тем, однако, чтобы дела в ней решали иностранцы. Уцепились все за эту дивную идею и наняли на государственный счет двести иноземцев да столько же еще нахватали из числа тех, что случайно оказались в этой стране по торговым делам. Отказывались они, отбивались, но — чья сила, того и воля. Так набралось четыреста иностранцев, призванных стать депутатами, решать разные дела на благо страны, выражать народные чаяния.

Когда таким образом вышли из положения, подыскав достаточное количество людей на роли представителей народа, сейчас же объявили выборы депутатов. Пусть это вас не удивляет — таков уж был обычай в той стране.

Начались заседания скупщины. Ораторствуют, спорят, выносят решения… Нелегко выполнить столь важную задачу. Вначале все шло сравнительно гладко, но как только коснулись страстей, дело сразу застопорилось. И не двигалось до тех пор, пока не выискался человек, предложивший принять решение, которым все страсти в стране отменяются.

— Ура! — грянул восторженный клич.

Все присутствовавшие в зале скупщины с энтузиазмом поддержали предложение, и было вынесено решение:

«Народное представительство, исходя из того, что страсти мешают прогрессу народа, считает необходимым добавить к новому закону следующий пункт:

«С сего дня страсти прекращают свое существование и отменяются как вредные для народа и государства».

Не прошло и пяти минут после подписания закона об отмене страстей, и хотя знали об этом только депутаты, а посмотрите, что происходило в народе, во всех краях без исключения!

Достаточно будет процитировать вам в переводе одно место из чьего-то дневника.

Вот что там написано слово в слово:

«…Я был страстным курильщиком. Бывало, только проснусь, сразу за сигарету. Однажды утром просыпаюсь, беру коробку с табаком и свертываю, по обыкновению, сигарету. Вдруг что-то мне не по себе стало (именно в эту минуту депутат вносил свое предложение), рука у меня задрожала, сигарета выпала; поглядел я на нее и с отвращением сплюнул… «Не буду больше курить», — решил я, и табак мне показался омерзительным, глаза бы на него не глядели. С чего бы это? Выхожу я во двор, а там чудеса творятся. В воротах стоит мой сосед, непробудный пьяница, который без вина не мог часу прожить; стоит он трезвый, глядит перед собой и чешет затылок.

— Вот принес, пожалуйста, — говорит ему слуга и протягивает, как обычно, бутылку вина.

Сосед хватает ее и швыряет оземь так, что только брызги летят.

— Фу, мерзость! — восклицает он с отвращением, глядя на разлитое вино.

Долго молчит и потом просит воды с вареньем.

Принесли ему, он выпил немного и отправился по делам.

Жена его заплакала от радости, видя, как муж ее внезапно переродился.

Другой мой сосед, тот, что с упоением читал газеты, сидит возле открытого окна; и он как-то изменился, на себя не похож.

— Получили газеты? — спрашиваю его.

— И глядеть на них не хочу, — так они мне опротивели, — ответил он. — Сейчас я как раз собираюсь почитать археологию или греческую грамматику!..

Я пересек двор и вышел на улицу.

Весь город преобразился. Один страстный политик отправился было на митинг. Идет человек по улице и вдруг, вижу, поворачивает назад и бежит, будто за ним гонятся.

Что с ним, удивляюсь я и спрашиваю, почему это он ни с того ни с сего назад повернул.

— Пошел я на собрание, — говорит он, — и вдруг меня осенило, что гораздо лучше пойти домой, выписать книгу о сельском хозяйстве или отечественной индустрии и читать ее дома да совершенствоваться в труде. Что мне за дело до собрания? — И он ринулся домой изучать земледелие.

Никак я не мог надивиться на все эти чудеса, вернулся домой и стал рыться в учебниках психологии, желая прочесть то место, где говорится о страстях.

Дошел до страницы, на которой написано «Страсти», а там только заглавие стоит. Все прочее изгладилось, будто никогда ничего и написано не было!..

— Господи помилуй! Это еще что такое!

Во всем городе не найти ни одного подверженного порокам и пагубным страстям человека; даже скотина и та стала вести себя приличнее.

Только на следующий день прочли мы в газетах решение скупщины об отмене всех страстей.

— Ага, вот в чем дело! — восклицали люди. — Мы-то удивляемся, что с нами такое происходит, а это, оказывается, скупщина страсти отменила!»

Приведенной выдержки из дневника достаточно, чтобы показать происходившее в народе, когда в скупщине принимали закон об отмене страстей.

Потом об этом сделалось известно всем и каждому, и удивляться перестали, а учителя в школах так наставляли своих учеников:

«Некогда и страсти были в человеческих душах, и это был один из самых запутанных и трудных разделов психологии; но по решению скупщины страсти отменены, так что теперь в психологии, как и в человеческих душах, нет такого раздела. Страсти отменены такого-то числа такого-то года».

— И слава богу, не надо их учить! — перешептывались ученики, довольные решением скупщины, ибо к следующему уроку нужно было затвердить только:

«Такого-то числа такого-то года по решению скупщины отменены все страсти, и таким образом их нет у людей!..»

Кто повторит это без ошибки, получит отличную отметку.

Вот так, одним махом, этот народ был спасен от страстей, исправился, и от него, по некоторым преданиям, произошли ангелы!..

Перевод Е. Рябовой.

Вождь{50}

Братья, я выслушал все ваши речи и теперь прошу выслушать меня. Все наши слова и разговоры бесполезны, пока мы живем в этом бесплодном краю. На песке и камне ничего не родится и в дождливые годы, чего же ждать в такую засуху, какой, наверно, никто не упомнит.

Доколе же будем мы вот так собираться и попусту тратить время. Скот у нас дохнет без корма, еще немного — и наши дети погибнут от голода вместе с нами. Мы должны избрать другой путь, более надежный и разумный. Я полагаю, что лучше всего оставить этот бесплодный край и отправиться по белу свету искать плодородную землю, потому что по-прежнему жить невозможно.

Так на некоем сборище говорил ослабевшим голосом один из жителей бесплодного края. Где и когда это было, я думаю, не важно. Главное, вы должны поверить мне, что все это действительно было когда-то в некой стране, и этого вполне достаточно. Раньше, правда, мне казалось, что эту историю выдумал я сам, но мало-помалу страшное заблуждение прошло, и теперь я твердо убежден, что все, о чем здесь рассказывается, на самом деле было и не могло не быть и что такое никоим образом выдумать нельзя.

Заложив руки за пояс, кругом стояли люди с тупым, бессмысленным выражением помутившихся глаз, но при этих мудрых словах их бледные, испитые лица словно ожили. Каждый уже воображал себя в каком-то волшебном, райском пределе, где мучительный и тяжкий труд вознаграждается обильной жатвой.

— Правильно, правильно! — подхватили слабые голоса со всех сторон.

— А это далеко? — послышался прерывистый шепот из угла.

— Братья! — заговорил другой уже более громким голосом. — Надо немедленно принять это предложение, потому что больше так продолжатся не может. Мы работаем, мучимся, и все напрасно. Ото рта отрывали, сеяли, но разливались горные потоки и уносили с этих скал семена вместе с землей, оставляя голый камень. Так неужели должны мы вечно жить здесь и, трудясь с утра до ночи, голодать и по-прежнему ходить босыми и голыми? Надо искать хорошую, плодородную землю, где наш тяжкий труд увенчается богатыми плодами.

— Идем, идем сейчас же, потому что здесь жить невозможно, — прошелестел слабый шепот, и толпа сорвалась с места.

— Постойте, братья, куда вы? — воскликнул первый оратор. — Идти нужно, но не так же. Мы должны знать, куда идем, а то вместо спасения найдем погибель. Я предлагаю избрать вождя, которого все будем слушаться и который поведет нас самым правильным, лучшим и кратчайшим путем.

— Выберем, немедленно выберем!.. — послышалось со всех сторон.

Вот тут-то и пошли препираться, наступил сущий хаос! Все говорят, но никто никого не слышит и не может расслышать. Разбились на группы, в каждой шепчутся о чем-то своем, потом и группы распались и вот уже, взявшись за руки, расходятся парами, один другого в чем-то убеждает и тащит куда-то за рукав, прижимая палец к губам. А потом снова сходятся вместе и снова говорят все разом.

— Братья! — выделяется вдруг среди гула голосов чей-то более сильный. — Так мы ничего не сделаем. Все говорят, и никто никого не слушает. Выберем вождя! Но кого мы можем выбрать? Кому из нас довелось путешествовать, кто знает дороги? Мы все хорошо знаем друг друга, и я первый не решился бы довериться со своими детьми кому-либо из присутствующих здесь. Но не знаете ли вы, кто вон тот путник, что с самого утра сидит в тени у дороги?

Наступила тишина, все устремили взоры к неизвестному, оглядывая его с ног до головы.

Человек этот, уже не молодой, со смуглым лицом, которое скрывали длинные волосы и густая борода, сидел молча и в задумчивости ударял по земле толстой палкой.

— Вчера я видел этого самого человека с каким-то мальчиком. Они шли по улице, держась за руки. Вечером мальчик снова прошел по селу, а этот остался здесь.

— Нечего, брат, терять время на всякие пустяки, кто он да что. Ясно — человек пришел издалека, раз никто его из нас не знает, ему-то уж наверняка хорошо известен самый лучший и кратчайший путь. Он производит впечатление человека очень умного, так как все время молчит и размышляет. Другой болтун на его месте давно бы уже вмешался в наш разговор, а он с каких пор сидит себе один и молчит.

— Конечно, молчит человек и думает. Не иначе, как мудрец, — присоединились остальные и вновь принялись разглядывать чужеземца, при этом каждый открывал в нем все новые блестящие качества, новые доказательства его необычайного ума.

Без дальних разговоров все сошлись на том, что лучше всего упросить этого путника, которого им сам бог послал, повести их на поиски лучшего края, плодородной земли, стать вождем, которому они будут беспрекословно повиноваться.

Выбрали они из своей среды десяток мужчин и уполномочили их изложить чужеземцу решение собрания, рассказать о здешних тяжелых обстоятельствах и уговорить его стать их вождем.

И вот пошли десять мужей, смиренно поклонились мудрому старцу, и один из них повел речь о бесплодной почве их края, о засухах, о бедственном состоянии, в котором они сейчас оказались, и закончил так:

— Это и заставляет нас оставить свой край, свои дома и отправиться на поиски лучшей земли. И как раз теперь, когда нас осенила столь счастливая мысль, сам бог смилостивился над нами, послав тебя, мудрый и светлый чужеземец, чтобы ты повел нас и спас от беды. От имени всех жителей мы просим тебя стать нашим вождем, и куда ты, туда и мы за тобой. Ты знаешь дорогу, да и сам рожден, верно, в более счастливой стране. Мы обещаем во всем слушать тебя и подчиняться любому твоему приказанию. Согласен ли ты, мудрый чужестранец, спасти от гибели столько дуга, быть нашим вождем?

Мудрый чужестранец даже не поднял головы, пока произносилась эта трогательная речь. Он продолжал сидеть все в той же позе, в какой его увидели в первый раз: опустив голову, нахмурившись, он ударял палкой о землю и думал. Когда речь окончилась, он, не меняя позы, коротко и отчетливо изрек:

— Ладно!

— Можем ли мы отправиться с тобой на поиски лучшего края?

— Можете! — произнес мудрый старец, не поднимая головы.

Обрадованные, они бурно выражали свою благодарность, но мудрец не проронил более ни слова.

Посланцы сообщили собранию об успешных переговорах, прибавив, что только теперь поняли, какой великий ум заключен в этом человеке.

— Он даже с места не двинулся, головы не поднял, даже не взглянул, кто с ним говорит. Молчит и думает. В ответ на все наши доводы и благодарности произнес лишь два слова.

— Истинный мудрец!.. Редкостный ум!.. — радостно повторяли со всех сторон, твердя, что сам бог послал его, ангела с небес, чтобы спасти их. Все твердо уверовали в своего вождя, и ничто на свете теперь не могло бы поколебать в них этой веры.

Итак, на собрании было решено отправиться в путь завтра на заре.

Утром собрались все, кто отважился на далекий путь. Более двухсот семейств пришло в условленное место, лишь немногие остались сторожить родные очаги.

Тяжко было смотреть на этих несчастных, которых горькая судьба вынудила бросить край, где они родились, покинуть могилы своих предков. Их осунувшиеся лица опалены солнцем, длительные страдания, безысходное горе наложили отпечаток на весь их облик. Но в это утро в их глазах впервые сверкнул луч надежды, омраченный, правда, тоской по родине. Кое у кого из стариков уже катятся слезы по морщинистым щекам, вздыхая, они сокрушенно покачивают головами, терзаясь неясными предчувствиями. Куда охотнее остались бы они здесь и, выстрадав до конца все мучения, сложили бы свои кости на этой круче, чем пускаться на поиски неведомого, счастливого края; многие женщины в голос причитают, прощаясь с усопшими, могилы которых покидают; мужчины, сами боясь расчувствоваться, прикрикивают на них: «Чего же вы хотите? Что б мы и дальше голодали на этой проклятой земле и жили в лачугах?» Но если б только было возможно, они с радостью захватили бы с собой свой проклятый край, свои бедные лачуги.

Шум и гам, как всегда при скопище народа. Возбуждены и мужчины и женщины, да и детишки, на спинах у матерей, подняли крик; волнуются даже животные. Их, правда, маловато — лишь изредка увидишь то коровенку, то тощую с большой головой и толстыми натруженными ногами лохматую клячу, нагруженную одеялами, сумками, мешками. Бедное животное сгибается под тяжестью, но держится из последних сил, порой даже и заржет. Другие ведут за собой навьюченных ослов, ребятишки тащат на поводках собак. Тут, разумеется, и разговоры, и оклики, и брань, и причитания, и плач, и лай, даже осел подал голос, только вождь не произнес ни слова, будто вся эта суматоха его вовсе не касается. Истинный мудрец!

Он продолжал сидеть, понурив голову, молчал и думал, разве что сплюнет изредка — и все. Но как раз поэтому популярность его до того возросла, что уже каждый готов был, как говорится, броситься за ним в огонь и воду.

— Эх, и повезло же нам такого человека найти, — с гордостью скажет кто-нибудь, почтительно глядя на вождя. — Пропали бы мы без него. Что за ум, братец ты мой! Сидит и молчит, слова еще не промолвил!

— А что говорить? Кто много говорит, тому думать некогда. Мудрый человек, понятно, всегда молчит, потому что думает!.. — прибавит другой с не меньшим почтением.

— Да и не легко вести за собой столько народу! Тут есть над чем поразмыслить, если уж принял на себя такую обязанность, — опять замечает первый.

Но пора в путь. Подождали немного, не надумает ли еще кто присоединиться к ним, но так как желающих больше не оказалось, решили не медлить.

— Так как, двинемся? — спрашивают вождя.

Он молча поднялся.

Вождя тотчас окружили самые отважные, чтобы в случае чего быть рядом с ним и охранять его от всяких опасностей.

По-прежнему хмурый, не поднимая головы, вождь двинулся вперед, с достоинством помахивая перед собой палкой, и толпа тронулась за ним, прокричав несколько раз: «Ура!» Вождь прошел еще несколько шагов и налетел на забор возле здания общины. Тут, конечно, он остановился, остановилась и толпа. Вождь отступил немножко и два-три раза ударил палкой по забору.

— Что делать? — спрашивают его.

Молчание.

— Как что делать? Разбирай забор — вот что делать! Видишь, человек палкой показывает, что нужно делать! — закричали те, что были возле вождя.

— Вон ворота, вон ворота! — кричат дети и показывают на ворота на противоположной стороне.

— Тсс, тише, дети!

— Господи боже, да что же это такое! — крестятся женщины.

— Молчите, он знает, что делает. Давайте, разбирать забор!

В одно мгновение забор растащили, словно его и не бывало. Прошли.

Не успели сделать и ста шагов, как вождь забрел в заросли терновника и остановился. С трудом выбрался он обратно и принялся тыкать палкой по земле то вправо, то влево. Все встали.

— Что там опять? — кричат задние.

— Пробиться надо через терновник! — предлагают те, что окружают вождя.

— Вон дорога! Вон дорога за кустами! — кричат дети, да и взрослые, из задних рядов.

— «Вон дорога! Вон дорога!» — гневно передразнивают те, что возле вождя. — А вам известно, куда он ведет, слепцы несчастные? Нельзя всем разом командовать. Он знает, где пройти лучше и быстрей! Вырубай кустарник!

Принялись вырубать.

— О-о-ох! — раздавались время от времени стоны тех, кому ветки ударяли по лицу или колючки вонзались в руки.

— Ничего, брат, не дается без труда. Можно и помучиться, если решили своего добиться! — отвечают на это самые отважные.

С трудом пробились через терновник и пошли дальше.

Шли до тех пор, пока не натолкнулись на какую-то изгородь.

Ее тоже повалили и двинулись дальше.

Немного они прошли в тот день, потому что на пути встретилось еще несколько, правда более мелких, препятствий, а еды у всех было мало: кто взял на дорогу сухарей и кое-чего к сухарям, кто только сухарей, чтоб лишь заморить червячка, а у большинства и того не было. Слава богу, стояло лето, нет-нет, да и попадутся какие-нибудь дикие плоды.

Итак, в первый день прошли мало, а устали очень. Большим опасностям не подвергались, и несчастных случаев не было. Конечно, при таком великом предприятии совсем без происшествий не обойтись, но их можно в расчет не принимать. Одной женщине ветка терновника ударила в левый глаз, и она обвязалась мокрой тряпкой, споткнулся ребенок, и теперь хромает и плачет, старик запутался в зарослях ежевики, упал и вывихнул ногу, ему привязали к ноге толченого луку, и он, мужественно перенося боль, отважно следует за вождем, опираясь на палку. (Многие, правда, говорят, что дед врет, будто вывихнул ногу, притворяется, потому что задумал возвратиться назад). Наконец, мало у кого руки без заноз и не исцарапано лицо. Мужчины героически терпят, женщины проклинают час, когда пустились в путь, дети как дети, конечно, плачут, не понимая, сколь щедро будут вознаграждены за свои мучения и болячки.

Все рады и счастливы, что с вождем ничего не случилось. Его, правда, больше всего и оберегали, но, надо признать, и везет человеку!

Остановившись на ночлег, они помолились и возблагодарили господа, что первый день путешествия благополучно миновал и вождь цел и невредим. Затем взял слово один из тех, отважнейших. Удар лозой располосовал его лицо, но он не обращает на это никакого внимания.

— Братья! — начал он. — Один день, благодарение богу, прошел удачно. Нам нелегко, но мы должны мужественно преодолеть все преграды, потому что тернистый путь приведет нас к счастью. Боже милостивый, огради нашего вождя от всякого зла, чтоб и дальше он вел нас так же успешно…

— Если завтра пойдет так же, я и второй глаз потеряю, — сердито проворчала пострадавшая женщина.

— О-о-ой, нога моя, нога! — завопил дед, осмелевший от ее замечания.

Дети непрестанно хнычут, ревут, и матери стараются утихомирить их хоть на время, чтобы расслышать слова оратора.

— Да, потеряешь и второй глаз, — вспыхнул оратор, — пусть оба потеряешь! Ничего не случится, если одна женщина лишится глаз ради такого великого дела! Позор! Ты что, не хочешь счастья и благополучия своим детям? Пускай хоть половина нас погибнет на этом пути! Подумаешь, один глаз! Да на что тебе глаза, когда есть кому за нас смотреть и есть кому вести нас к счастью? Может быть, из-за твоего глаза да из-за дедовой ноги нам отказаться от нашей благородной цели?

— Дед врет! Врет он, притворяется, хочет назад вернуться! — послышались голоса со всех сторон.

— Кому, братья, невмоготу, — снова вступил оратор! — пусть уходит, а не стонет тут и не смущает других. Что касается меня, то я буду следовать за мудрым вождем, пока жив.

— Мы все, все пойдем за ним, пока живы.

Вождь молчал.

Люди опять стали приглядываться к нему и перешептываться:

— Молчит и думает.

— Мудрый человек!

— Посмотрите, какой у него лоб!

— И все хмурится.

— Серьезный!

— Отважный, по всему видно.

— Отважный, — забор, изгородь, кустарник — все сокрушил. Только постукивает палкой, хмурится и ничего не говорит, а ты уж понимай, что к чему.

Так прошел первый день, а за ним и еще несколько с таким же успехом… И ничего важного не произошло, мелочи все: свалились в ров, съехали под откос, налетели на плетень, запутались в зарослях ежевики и дурнишника, несколько человек переломало руки и ноги, у других разбиты головы, но мучения все переносят стойко. Отдал душу кое-кто из стариков, но ими без того время пришло умирать. «Померли бы все равно и дома, а в дороге тем паче», — заметил тот же оратор, подбадривая народи призывая идти дальше. Погибло несколько ребятишек, маленькие — по годику, по два, но родители скрепили сердце — на то, видно, божья воля, к тому же чем меньше дети, тем меньше и горе. Это еще ничего, бывает, не приведи господь, теряют детей, которых уж пора женить или замуж отдавать. «Если уж так суждено, лучше раньше!» — успокаивал все тот же оратор. Многие хромают и еле плетутся, другие обвязали платками головы и мокрые тряпки прижимают к шишкам на лбу, у некоторых руки на перевязи; все ободрались, одежда висит клочьями, однако идут непреклонно вперед и вперед. И все бы ничего, если б не голод. Однако идти нужно.

Но вот случилось кое-что посерьезнее.

Вождь идет впереди, за ним самые отважные; двоих, правда, среди них уже недостает. Где они — неизвестно. По общему мнению, изменили и сбежали. Как-то упомянул об этом и оратор, клеймя их за позорное предательство. Некоторые — таких немного — полагают, что они погибли в пути, но свое мнение вслух не высказывают, чтобы не посеять паники в народе. За храбрецами следуют все остальные. Неожиданно перед ними разверзлась глубокая, зияющая пропасть, настоящая бездна. Каменистые края ее настолько отвесны, что страшно и шаг ступить, остановились даже самые отважные, вопрошающе глядя на вождя. Он хмуро молчит, опустив голову, и смело шагает вперед, как всегда постукивая палкой то справа, то слева, что, в глазах многих, придавало ему особое достоинство. Он ни на кого не смотрит, ничего не говорит, на его лице никаких перемен и ни тени страха. Бездна все ближе. Даже храбрейшие из храбрых побелели как полотно, но мудрому, суровому и смелому вождю никто не дерзает перечить. Еще два шага, и вождь окажется над самой пропастью. В смертельном страхе, с широко раскрытыми глазами, все отпрянули назад, а храбрейшие, забыв о дисциплине, хотели было уж остановить вождя, но не успели: он шагнул раз, шагнул другой и сорвался в пропасть.

Наступило замешательство, послышались возгласы, крики, всех обуял страх. Некоторые даже пустились наутек.

— Стойте, братья, куда вы? Разве так держат слово? Мы должны идти вперед за этим мудрым человеком, он знает, что делает, не безумный же он, чтобы напрасно губить себя и других. Вперед, за ним! Это величайшее, но, возможно, и последнее испытание на нашем пути! Кто знает, может быть, уже здесь, за этой пропастью, та дивная, плодородная земля, которую бог для нас уготовал. Только вперед, без жертв ничего не достигнешь! — так сказал все тот же оратор, и, сделав два шага, исчез в пропасти. За ним шагнули храбрейшие, а за ними бросились и все остальные.

Вопли, стоны, крики. Люди кубарем катятся вниз. Кто тут останется цел и невредим? Можно поклясться, что ни один из этой бездны не выберется. Но живуч человек! Вождю на редкость повезло: падая, он зацепился за куст и потихоньку выбрался наверх без малейших повреждений.

Пока там, внизу, раздавались крики, вопли и глухие стоны, он сидел неподвижно. Молчал и думал. Некоторые изувеченные уже начали яростно проклинать его, но он не отозвался и на их проклятья.

Те, кому при падении посчастливилось ухватиться за куст или за дерево, с трудом карабкались теперь наверх. Этот сломал ногу, тот руку, у третьего разбита голова, и кровь заливает ему лицо, — в общем, все пострадали, только вождь остался невредимым.

Люди смотрят на него косо, с ненавистью и стонут от боли, а он хоть бы голову поднял. Молчит и думает, как заведено у мудрецов.

Прошло еще некоторое время. Людей становилось все меньше. Каждый день погибал кто-нибудь; иные возвращались обратно.

От многочисленной толпы осталось человек двадцать. На изможденных от усталости и голода лицах — отчаяние и сомнение, но все молчат. Молчат, подобно вождю, и идут. Даже пламенный оратор только скорбно покачивает головой. Тяжелый это был путь.

С каждым днем ряды редели. Народ в полном отчаянии, слышатся только стоны и вопли.

Это уже не люди, а калеки. Ковыляют на самодельных костылях, руки подвешены на платках, перекинутых вокруг шеи. На головах — повязки, примочки, обмотки. Новые жертвы уже невозможны, даже если б люди хотели на них пойти: на теле не осталось ни одного живого места!

Потеряли веру и надежду самые отважные и самые стойкие, но все продолжают идти, вернее, тащатся из последних сил, стеная и вопя от боли. Да и что им делать, возврата нет. Пожертвовать всем и теперь отступить?

Стемнело. Ковыляя на костылях, люди вдруг обнаружили, что вождя впереди нет. Шаг, другой — и опять все полетели в пропасть.

— Ой, нога… О-о-ой, мамочка моя, рука… О-о-о-ой! — Отдельные возгласы потонули среди воплей, криков и стона. Какой-то приглушенный голос уже на чем свет стоит поносил славного вождя, но вскоре замолк.

Когда рассвело, вождь сидел в той же самой позе, как и в день его избрания. Он совсем не изменился с тех пор.

Из ямы выкарабкался оратор, за ним еще двое. Искалеченные и окровавленные, они осматривались по сторонам, пытаясь понять, сколько же их осталось. Их было всего трое. Смертельный ужас и отчаяние наполнили души этих людей. Местность незнакомая, вокруг скалы да голый камень, ничего похожего на дорогу. Дня два назад они еще шли по какой-то дороге, но свернули с нее, следуя за вождем.

Они вспомнили о своих друзьях и товарищах, о родных, погибших на этом чудовищном пути, и их охватила безысходная тоска, которая была изнурительней, чем боль в искалеченных членах. Собственными глазами они созерцали собственную гибель.

Тогда оратор подошел к вождю и спросил:

— Куда же теперь?

Молчание.

— Куда ты ведешь нас и куда привел? — продолжал он бессильным, срывающимся голосом, в котором отразилась боль, отчаяние и горечь. — Мы доверились тебе, вместе со своими семьями пошли за тобой, оставив очаги и могилы своих предков, чтобы спастись от гибели, которая нас ждала в бесплодном краю. А ты погубил нас. Две сотни семейств повел ты с собой, а сейчас пересчитай, сколько нас осталось.

— А разве вы не все здесь? — процедил вождь, не поднимая головы.

— О чем ты спрашиваешь? Подними голову, посмотри, сосчитай, сколько нас уцелело на этом несчастном пути. Погляди, на кого мы похожи. Лучше бы нам умереть, чем остаться на всю жизнь такими калеками.

— Не могу я посмотреть…

— Почему?

— Я слепой!

Наступило молчание.

— Ты в дороге ослеп?

— Я родился слепым.

Все трое в отчаянии опустили головы.

Осенний ветер угрожающе завывал в горах и разносил листья; скалы окутал туман, а в сыром, холодном воздухе слышался только шелест крыльев и зловещее карканье. Солнце скрылось в облаках, торопливо бегущих куда-то дальше, дальше. Трое оставшихся в живых переглянулись, охваченные смертельным ужасом.

— Куда же нам теперь идти? — промолвил один, и голос его прозвучал как из могилы.

— Мы не знаем.

Перевод Т. Поповой.

Королевич Марко во второй раз среди сербов{51}

Заладили мы, сербы, причитать вот уже больше пяти столетий подряд: «Ой, Косово!», «Горькое Косово!», «Ох, Лазо, Лазо!» Плакали мы так, грозились сквозь слезы басурманам: «Вот мы вам, вот мы вас!» Плачем мы геройски и грозим, а басурман посмеивается; с горя вспомнили мы тогда Марко и принялись его кликать, чтобы встал он из гроба, оборонил нас и отомстил за Косово. Так вот и кличем, что ни день, что ни час, по любому поводу: «Встань, Марко!», «Приди, Марко!», «Взгляни, Марко, на слезы наши!», «Ох, Косово!», «Чего ты ждешь, Марко?» Эти причитания обратились уже в чистое безобразие. Напьется кто-нибудь в трактире и, как спустит все денежки, тут же затоскует по Косову, охватит его этакое юнацкое настроение и заведет: «Эх, Марко, где ты теперь?!»

И вот в один прекрасный день встал Марко и прямо к господнему престолу.

— Что такое, Марко? — спрашивает его ласково господь.

— Пусти меня, боже, посмотреть, что там внизу мои недотепы делают! Надоело мне их нытье и приставания.

— Эх, Марко, Марко, — вздохнул господь, — все это я знаю, и кабы можно было помочь им, я бы первый помог.

— Верни мне только, господи, Шарца и оружие и дай прежнюю силу да отпусти меня попробовать, не смогу ли я чего сделать.

Бог пожал плечами и озабоченно покрутил головой.

— Иди, коли хочешь, — сказал он, — но добром это не кончится.

И вот случилось чудо — Марко очутился на земле верхом на своем Шарце.

Озирается он вокруг, осматривает местность, но никак не поймет, где он. Глядит на Шарца. Да, Шарац тот же самый. Оглядывает булаву, саблю, одежду — все то же самое, ничего не скажешь. Хватился бурдюка. И он тут, полон вина; тут же и торба для хлеба, полегче. Все его убеждает, что это он, прежний Марко, но никак он не может сообразить, куда попал. Трудно было сразу решить, что предпринять на земле. Марко слез с Шарца, привязал его к дереву, отцепил бурдюк и принялся пить вино, чтобы, как говорится, на досуге хорошенько обо всем поразмыслить.

Пьет этак Марко да озирается, не видать ли кого из знакомых, как вдруг мимо него прокатил человек на велосипеде и, испуганный диковинного вида Марковым конем, одеждой и оружием, что есть духу помчался дальше, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, далеко ли он ушел от опасности. Марко же, больше всего пораженный странным способом передвижения, подумал, что это какая нечистая сила; все же он решил вступить в борьбу с этим чудовищем. Выпил еще корчагу вина, так что щеки у него запылали, поднес верному Шарцу, а потом закинул бурдюк в траву, нахлобучил до самых глаз соболью шапку и сел на Шарца, который от вина до ушей кровью налился. Сильно юнак осердился и говорит Шарцу:

Как услышал Шарац эту страшную угрозу, от которой уже поотвык на том свете, поскакал, как ни разу не скакивал. Так весь в струнку и вытянулся, пыль метет коленями с дороги, стременами землю задевает. Несется и тот, впереди, будто крылья у него выросли, и все оглядывается. Два часа они целых гонялись, ни тот не уйдет, ни Марко его догнать не может. Домчались так до придорожной корчмы; увидев ее, испугался Марко, как бы тот не скрылся от него в каком городе, да и гнаться ему уже надоело, и тут он вспомнил о своей булаве.

Вынул он ее из ременной петли и крикнул сердито:

Сказал он так, раскрутил над головой булаву и метнул ее.

Тот, пораженный, упал и земли не успел коснуться, как душа из него вылетела. Подскочил к нему Марко, выхватил саблю, отсек ему голову, бросил ее в Шарцеву торбу и, напевая, отправился в корчму; а тот остался корчиться около дьявольского изобретения. (Я забыл сказать, что и велосипед Марко изрубил саблей, той саблей, что три кузнеца с тремя подручными ковали, да неделю навастривали так, что ей под силу сечь и камень, и дерево, и железо — ничто не может против ее устоять.)

Перед корчмой было полно крестьян, но, как увидели они, что произошло, да глянули на сердитого Марко, закричали от страха и разбежались кто куда. Остался один хозяин. Трясется с перепугу, как в лихом ознобе, ноги дрожат, глаза вытаращены, побледнел как мертвец.

спрашивает его Марко.

«Неизвестный юнак» заикается со страху и с грехом пополам объясняет, что это корчма, а он хозяин. Марко поведал ему, кто он и откуда и что пришел он отомстить за Косово и убить султана турецкого. Из сказанного хозяин понял только слова «убить султана», и чем больше Марко говорил, расспрашивал, где кратчайшая дорога на Косово и как добраться до султана, тем больший страх пробирал его. Марко говорит, а тот дрожит от страха, и в ушах у него звучит: «Убить султана!» Наконец Марко почувствовал жажду и приказал:

Тут Марко слез с Шарца, привязал его возле корчмы, а хозяин пошел за вином. Вернулся он с подносом, а на нем чарка-невеличка. Дрожат у него руки от страха, вино расплескивается, подходит он к Марко.

Как увидел Марко эту чарку махонькую да расплесканную, решил, что корчмарь над ним насмехается. Сильно он разгневался и влепил корчмарю оплеуху. Ударил так легонько, что выбил ему три здоровых зуба.

Сел Марко снова на Шарца и поехал дальше. Тем временем крестьяне, что разбежались с постоялого двора, ударились прямо в город, в полицию, заявить о страшном убийстве; а местный писарь отправил депешу в газеты. Корчмарь приложил к щеке мокрую тряпку, сел на лошадь и прямо к лекарю — взял у него свидетельство о тяжелом увечье; потом отправился к адвокату, тот подробно расспросил обо всем, взял с него деньги и написал жалобу.

Уездный начальник тут же отправил писаря с несколькими вооруженными жандармами в погоню за злодеем, а по телеграфу оповестил о нем всю Сербию.

Марко и не снится, что ему готовят, что поступило уже несколько страшных жалоб «с оплаченным гербовым сбором» и ссылками на статью закона об убийстве, о тяжком увечье, об оскорблении личности; тут же упоминались и «перенесенный испуг», «перенесенные страдания», «расходы на лечение», «такое-то и такое-то вознаграждение за простой корчмы, потерянное время, составление жалобы, гербовые сборы». А о распространении возбуждающих слухов про убийство султана сразу послали шифровку в министерство и оттуда получили спешный ответ: «Немедленно схватить бродягу и наказать по закону наистрожайшим образом; и впредь ревностно следить за тем, чтобы подобные случаи не повторялись, как того требуют интересы нашей страны, находящейся сейчас в дружественных отношениях с Турецкой империей».

С молниеносной быстротой слух о страшном человеке в диковинном одеянии и доспехах, на еще более диковинном коне разнесся далеко вокруг.

Едет Марко по дороге. Шарац идет шагом, а Марко оперся на луку седла и дивится, как все изменилось: и люди, и местность, и обычаи — все, все. Пожалел он, что встал из гроба. Нет с ним старых соратников, не с кем вина выпить. Народ копошится на полях. Солнце печет так, что мозги закипают, крестьяне, низко склонившись, работают молча. Стоило Марко остановиться на обочине и окликнуть их, чтобы расспросить о Косове, как крестьяне вскрикивали от страха и разбегались в разные стороны. А при встрече с ним на дороге каждый шарахался и застывал, выпучив глаза от испуга; поглядит налево, направо и сломя голову кидается через канаву или терновую изгородь. Чем усердней зовет его Марко вернуться, тем быстрее тот бежит. И, конечно, каждый бросается с перепугу в уездную канцелярию и подает жалобу о «покушении на убийство». Перед уездной управой столпилось столько народу, что ни пройти, ни проехать. Ревут дети, причитают женщины, мужчины суетятся, адвокаты составляют жалобы, отстукиваются телеграммы, снуют полицейские и жандармы, по казармам трубы играют тревогу, в церквах звонят колокола, служатся молебны о том, чтобы миновала эта напасть. Поползли слухи, что появился оборотень в образе Королевича Марко, а от этого пришли в ужас и полицейские, и жандармы, и даже солдаты. С живым-то Марко не сладить, а уж с оборотнем и подавно!

Едет Марко не спеша и удивляется: почему бегут от него сербы? А ведь как звали его, сколько песен о нем сложили. Не может надивиться. И вдруг его осенило: просто они не знают, кто он такой. Зато как узнают, размечтался Марко, вот уж обрадуются, он соберет сразу войско и двинется на султана. Едучи так, увидел он великолепный тенистый дуб возле дороги, сошел с Шарца, привязал его, отцепил бурдюк и принялся пить вино. Пил он так да раздумывал, и стало ко сну клонить юнака. Прислонил Марко голову к дубу и только собрался вздремнуть, как вдруг Шарац начал бить копытом о землю, — какие-то люди подбирались к Марко. То был уездный писарь с десятком жандармов. Вскочил Марко как встрепанный, накинул доху мехом наружу (он снял ее из-за жары), вскочил на Шарца, взял в одну руку саблю, в другую булаву, в узду зубами вцепился и бросился на жандармов. Те струсили, а Марко, злой со сна, взялся одаривать всех по очереди, кого саблей, кого булавой. Трех раз не обернулся, а уж из всех десятерых дух вышиб. Писарь, увидев, что происходит, забыл и о следствии, и о параграфах и задал стрекача. Марко пустился за ним с кличем:

Сказав так, раскрутил он булаву и метнул ее в «неизвестного юнака». Задел его слегка рукояткой булавы, и тот упал как подкошенный. Марко подбежал к нему, ко добивать не стал, а только скрутил ему руки за спиной, потом привязал его к луке и опять занялся своим бурдюком. Попивая вино, он сказал бедняге:

А тот стонет от боли, корчится, барахтается, подвешенный к луке, да тоненько пищит; Марко смех разобрал. «Как котенок!» — подумал он и давай хохотать; прямо за живот, сердяга, хватается, и слезы ему на глаза навернулись, каждая с орех величиною.

Плачет несчастный, молит отпустить его, клянется не возбуждать уголовного преследования.

А Марко еще пуще заливается, чуть не лопается человек; и, от смеха сбившись с десетераца, говорит прозой:

— Какой черт принес тебя сюда, дурень несчастный?

Но все же сердце у Марко отходчивое. Сжалился он и только хотел отвязать писаря, как вдруг заметил, что другие десятеро с одиннадцатым во главе, одетые так же, как и те первые, опять его окружили. Марко подбежал к Шарцу, бросил писаря в траву (так что тот скатился под горку в придорожную канаву и заверещал), а сам вскочил на Шарца и тем же манером кинулся в атаку. Снова повернулся два-три раза и отправил на тот свет десятерых жандармов, а писарь, как и тот, первый, пустился наутек, но Марко и его достал рукояткой булавы. Связал его, подвесил к луке, а сам пошел за первым и вытащил его из канавы. Тот весь был в грязи, мокрый, вода с него так и течет. Марко от хохота едва донес его до Шарца и подвесил с другой стороны к луке. Оба барахтаются, кряхтят, скулят беспомощно, пытаются вырваться, а Марко знай смеется, заливается.

— Ну ладно, только ради того, чтоб так посмеяться, стоило прийти с того света.

Но счастья без несчастья не бывает. Так и на этот раз. Не успел Марко, довольный, вернуться к бурдюку, чтобы, как говорится, покончить с тем, что там осталось, как услышал вдалеке звуки труб и барабанов. Все ближе и ближе они. Шарац начал беспокойно фыркать и прядать ушами.

— На помощь! — запищали оба писаря.

Все ближе, все яснее слышатся трубы и барабаны, земля содрогается под тяжестью пушек, грохнули ружейные залпы. Выкатил глаза Шарац и принялся скакать как бешеный; завопили те двое, забарахтались что есть силы. Шарац горячился все больше. Изрядно смутился Марко, но взял себя в руки, наполнил корчагу вином, осушил и подошел к Шарцу со словами:

Грянули пушки, вздрогнул и сам Марко, и Шарац взвился, совсем обезумев; слетели с него те двое и откатились с воплями в канаву. Засмеялся Марко, хоть и не до того было, и едва успел вскочить на Шарца.

Когда ружья и пушки загремели совсем уже близко, Шарац перемахнул через канаву и понесся как одержимый через поля и нивы, через овраги и чащи. Не может остановить его Марко. Пригнулся он к луке, заслонил лицо рукою, чтобы не исцарапали ветки; слетела с него соболья шапка, по бедру бьет сабля, а Шарац мчится вперед, не разбирая дороги. Едва вылетели они на чистое место, Марко увидел, что со всех сторон окружен войском. Гремят трубы, бьют барабаны, стреляют ружья, палят с окольных холмов пушки. Впереди войско, позади войско, слева, справа — повсюду. Шарац встал на дыбы и кинулся вперед, Марко схватил булаву и ринулся в толпу, которая все сгущалась вокруг него. Два часа билися с лишком, Шарац покрылся кровавой пеной, да и Марко притомился, размахивая тяжелой булавой. Ружья не могли причинить ему вреда: на нем было железное оплечье, поверх него кольчуга, из стальных колец сплетенная, а на ней еще три слоя одежды да волчья доха. Но все же перед ружьями, пушками и градом ударов не устоял даже Марко. Отняли у него коня, отобрали оружие, связали и под конвоем повели в уезд на допрос.

Впереди него десять солдат, за ним десять и по десяти с обеих сторон, и у всех заряженные ружья и примкнутые штыки. Руки ему связали сзади и надели на них наручники; ноги заковали в тяжелые кандалы по шесть окк весом. Батальон солдат — головной конвой — впереди, позади шагает полк, а за полком громыхает дивизия, которую замыкает дивизионный генерал, окруженный штабом, а по сторонам грохочут на холмах артиллерийские дивизионы. Полная боевая готовность, как в военное время. Шарца ведут двенадцать солдат, по шесть с каждой стороны; на него надели крепкие поводья и намордник, чтобы не укусил кого. Марко насупился, потемнел лицом, усы повисли и раскинулись по плечам. Каждый ус с полугодовалого ягненка, а борода до пояса — с годовалого. По дороге народ карабкается на заборы, изгороди, деревья, чтобы поглядеть на великана, что выше всех окружающих на голову и больше.

Привели его в полицию. В канцелярии сидит уездный начальник, маленький, щуплый человечек с впалой грудью и тупым взглядом, покашливает при разговоре, а руки у него как прутики. Слева и справа от стола выстроились по шесть стражников с пистолетами на взводе.

Поставили скованного Марко перед ним.

Испугался начальник, хоть Марко и в кандалах, дрожит как в лихорадке, вытаращил глаза и слова сказать не может. Еле-еле пришел в себя и, покашливая, начал глухим голосом допрашивать:

— Ваше имя?

— Марко Королевич! — гаркнул Марко.

Начальник вздрогнул и выронил перо; стражники отпрянули, а зеваки стали давиться в дверях.

— Говорите, пожалуйста, тише, вы находитесь перед представителем власти! Я не глухой. Год рождения?

— Тысяча триста двадцать первый.

— Откуда?

— Из Прилепа, города белого.

— Чем занимаетесь?

Марко удивился этому вопросу.

— Я спрашиваю: чиновник вы, торговец или землю обрабатываете?

— По какому делу вы сюда явились?

— Как по какому делу? Да вы же сами изо дня в день меня призываете вот уж пятьсот лет. Все поете обо мне в песнях да причитаете: «Где ты, Марко?», «Приди, Марко!», «Ох, Косово!», так что мне уж в могиле не лежалось, я и попросил господа бога отпустить меня сюда.

— Э, братец, глупость ты сделал! Это просто так в песнях поется. Будь ты умнее, ты бы не обращал внимания на песни и не было бы неприятностей ни у нас с тобой, ни у тебя с нами. Если бы тебя официально, повесткой вызвали, тогда другое дело. А так нет у тебя никаких смягчающих обстоятельств. Чепуха, какие еще дела у тебя тут могут быть?.. — раздраженно закончил начальник, а про себя подумал: «Черт бы побрал и тебя, и песни! Людям делать нечего, выдумывают да распевают всякую чушь, а я теперь отдувайся!»

сказал Марко как бы про себя, а потом обратился к начальнику:

Начальник вскочил как ошпаренный.

— Замолчите, это новое преступление! Вы причиняете нам огромный вред, ибо наша страна сейчас находится в дружественных отношениях с Оттоманской империей.

Марко рот разинул от удивления. Услышав это, он чуть сознания не лишился. «В дружбе с турками!.. Так какого черта они меня кличут?!» — думал он, не в силах прийти в себя от изумления.

— Итак, вы совершили серьезные преступления, в коих и обвиняетесь. Во-первых, двадцатого числа сего месяца вы совершили зверское убийство Петара Томича, торговца, ехавшего на велосипеде. Убийство совершено умышленно, что подтверждают свидетели Милан Костич, Савва Симич, Аврам Сречкович и другие. Покойного Петара вы согласно тщательному расследованию и медицинскому осмотру убили тупым тяжелым орудием, а затем отрубили ему голову. Желаете ли вы, чтобы я огласил жалобу?

Во-вторых, в тот же день вы напали на Марко Джорджевича, хозяина корчмы из В. . ., намереваясь по свирепости своей натуры убить его; однако ему удалось спастись. Этому достойному гражданину, который бывал и народным депутатом, вы выбили три здоровых зуба. По свидетельству врача, это тяжелое увечье. Он подал жалобу и требует, чтобы вы были наказаны по закону и возместили ему понесенный ущерб, потерю времени и судебные расходы.

В-третьих, вы совершили убийство двадцати жандармов и тяжело ранили двух уездных писарей.

В-четвертых, в уезд поступило свыше пятидесяти жалоб на покушение в убийстве.

Марко от изумления не мог слова вымолвить.

— Пока мы будем вести следствие, вы будете находиться в тюрьме, а потом дело будет передано в суд. Тогда вы сможете взять адвоката, чтоб он вас защищал.

Марко вспомнил побратима Обилича{52} и подумал, как бы тот его защитил! Тяжело ему стало, пролил он слезу и воскликнул горестно:

— Отведите его в тюрьму, — боязливо сказал начальник и глухо закашлялся.

Дело, естественно, шло дальше установленным порядком. После того как полиция провела следствие на месте происшествия и детально расследовала преступления Марко, протоколы были препровождены для дальнейшего судопроизводства.

Суд проводил разбирательство, вызывал свидетелей, устраивал очные ставки. Государственный обвинитель, разумеется, требовал для Марко смертного приговора; Марков адвокат, в свою очередь, пламенно доказывал, что Марко невиновен, и требовал его освобождения. Марко водят в суд, допрашивают, отводят назад в тюрьму. Он вовсе растерялся, не понимает, что с ним делают. Хуже всего было для него то, что пить ему давали воду, а он к ней не привык. Все бы он, юнак, перенес с легкостью, но чувствовал, что вода весьма вредит ему. Начал он сохнуть и вянуть. Уж не тот Марко, совсем не тот! В былинку, бедняга, превратился, одежда на нем висит, идет — на ходу качается. Часто восклицал он в отчаянии:

— Ах, боже, да эта вода хуже проклятой азацкой темницы!

Наконец суд постановил: учитывая заслуги Марко перед сербами и смягчающие обстоятельства, приговорить его к смерти с возмещением нанесенного ущерба и всех судебных издержек.

Дело было передано в апелляционный суд, и там заменили смертную казнь пожизненной каторгой, усмотрев в Марковых преступлениях политический характер, а кассационный суд нашел ошибки в судопроизводстве и вернул дело на пересмотр, потребовав привести к присяге и допросить новых свидетелей.

Два года тянулась судебная процедура, пока, наконец, и кассационный суд не утвердил нового приговора, по которому Марко осуждался на десять лет каторжных работ в кандалах и уплату штрафов и судебных издержек, но уже не как политический преступник, ибо он доказал, что не принадлежит ни к одной из политических партий. Разумеется, при вынесении приговора учитывалось, что осужденный — великий народный герой Марко Королевич и что этот процесс — случай единственный в своем роде. В конце концов, действительно дело было не простое. Даже самые видные специалисты пребывали в недоумении. Как осудить на смерть того, кто уже умер столько лет назад и снова явился с того света?

Так Марко ни за что ни про что попал в тюрьму. Судебные издержки и штрафы платить ему было нечем, и поэтому назначили продажу с аукциона Маркова Шарца, одежды и оружия. Оружие и одежду государство сразу же приобрело в кредит для музея, а Шарца за наличные купило трамвайное общество.

Марко обрили, остригли, заковали в тяжелые кандалы, одели в белую одежду{53} и повели в белградскую крепость{54}. Здесь терпел Марко такие муки, какие никогда не чаял вытерпеть. Сначала он кричал, гневался, грозил; но постепенно свыкся и покорился судьбе. И, разумеется, чтобы приспособить его к чему-нибудь и подготовить к жизни в обществе, полезным членом которого он по исполнении приговора должен был стать, начали мало-помалу приучать его к полезным делам: носить воду, поливать огороды, полоть лук, а позднее стали учить делать ножи, щетки, мочалки и разные другие вещи.

А бедняга Шарац с утра до вечера без отдыха таскает конку. И он ослаб и отощал. Идет — пошатывается, а как остановят его, погружается в дремоту, и снятся ему, наверное, счастливые времена, когда пивал он из ведра красное вино, когда в гриву ему вплетали золотые шнурки, подковы на копытах были серебряные, на груди золотая бахрома, а поводья раззолоченные, когда он носил на себе в жестоких боях и поединках своего господина и догонял с ним вил. Теперь он отощал, кожа да кости, ребра пересчитать можно, а на мослах хоть торбу вещай.

Не было для Марко горшей муки, как увидеть, когда его под охраной вели на работу, до чего плохо приходится Шарцу. Это ему было больнее собственных страданий. Увидит, бывало, несчастного Шарца, прослезится и начнет со вздохом:

Шарац обернется и жалобно заржет, но в это время кондуктор зазвонит и конка трогается дальше. А конвойный, испытывавший почтение перед силой и ростом Марко, учтиво напоминает ему, что надо продолжать путь. Так он и смолкнет.

Десять лет терпел бедняга Марко муку мученическую за род свой, но не оставлял мысли отомстить за Косово. Трамвайное общество выбраковало Шарца, и его купил один садовник, чтобы он вертел ему колесо для полива.

Миновало десять лет. Марко выпустили.

Было у него сбережено немного денег, заработанных продажей разных вещиц, которые он сам мастерил.

Первым делом он отправился к корчму и позвал двух цирюльников, чтобы вымыли его и побрили. Потом приказал зажарить ему девятигодовалого барана и подать в надлежащем количестве вино и ракию.

Хотел он сначала немного подкрепить себя хорошей едой и питьем и отдохнуть от стольких мук. Просидел он так больше пятнадцати дней, пока не почувствовал, что возвращается к нему прежняя сила, а тогда начал думать, что предпринять.

Думал, думал и наконец придумал. Переоделся так, чтобы никто его не узнал, и решил прежде всего разыскать и вызволить из беды Шарца, потом, переходя от серба к сербу, разузнать, кто его звал, и сербы ли те, кто посадил его в тюрьму, и как наилучшим образом отомстить за Косово.

Прослышал Марко, что его Шарац вертит колесо у одного садовника, и направился туда. Выкупил коня за гроши — садовник и сам хотел отдать его цыганам, — отвел его к одному крестьянину и условился, что тот будет кормить Шарца клевером и холить так, чтобы стал он таким, как прежде был. Заплакал Марко, поглядев на бедного Шарца, до того он был жалкий. Крестьянин, человек мягкосердечный, сжалился и взялся кормить Шарца, а Марко пошел дальше.

По дороге увидел он работающего в поле бедного крестьянина и поздоровался с ним.

Побеседовали они о том о сем, и Марко спросил как бы между прочим:

— А что, если б сейчас встал Марко Королевич да пришел к тебе?

— Ну, уж этого никак не может быть, — говорит крестьянин.

— А если бы все-таки пришел, что бы ты сделал?

— Попросил бы его помочь кукурузу окопать, — пошутил крестьянин.

— Ну, а если бы он тебя позвал на Косово?

— Молчи уж, братец, какое там Косово! Некогда на базар сходить соли купить и опанки детям. Да и не на что.

— Все это так, брат; а знаешь ли ты, что на Косовом поле погибло наше царство и надо за Косово отомстить?

— Погибаю, брат, и я, хуже быть не может. Видишь, босой хожу? А как придет время налог платить, забуду, как меня зовут, не то что Косово!

Попал Марко в дом богатого крестьянина.

— Бог в помощь, брат!

— Дай тебе бог! — отвечает тот и смотрит на него подозрительно. — Откуда ты, брат?

— Издалека я, хочу походить по вашим местам да посмотреть, как люди живут.

И этого Марко в разговоре попытал, как бы оно было, если бы Королевич Марко опять появился и позвал сербов отомстить за Косово.

— Слышал я, какой-то сумасшедший десять лет назад выдавал себя за Марко Королевича и какие-то злодейства и покражи учинил, так его на каторгу осудили.

— Да, и я это слышал; но что бы ты сделал, если бы появился настоящий Марко да позвал тебя на Косово?

— Принял бы его, дал бы ему вина вдоволь и проводил бы с почетом.

— А Косово?

— Какое Косово, когда такие неурожаи?! Не по карману нам это! Один расход, братец ты мой!..

Отступился от него Марко и пошел дальше. И всюду по селам одно и то же. Знай машут себе мотыгой и только откликаются на приветствие, а разглагольствовать не хотят. Не могут люди зря время терять, надо кукурузу окопать и другие все работы вовремя переделать, если хочешь, чтобы хлеб уродился.

Надоело Марко в деревне, и решил он идти в Белград, там попробовать сделать что-нибудь для Косова и дознаться, почему это так его звали — искренне, от всей души — и так принимают.

Пришел в Белград. Экипажи, трамваи, люди — все торопятся, толкаются, пересекают друг другу дорогу. Чиновники спешат в канцелярию, торговцы — по торговым делам, рабочий люд — на работу.

Приметил Марко видного, хорошо одетого господина. Подошел к нему, поздоровался. Тот от неожиданности отпрянул назад, да и стыдно, что его с таким оборванцем увидят.

— Я Марко Королевич. Пришел помочь своим братьям, — сказал Марко и поведал все: как он пришел, зачем пришел, что с ним было и что думает делать дальше.

— Та-ак. Рад с вами познакомиться, господин Королевич! Очень приятно! Когда вы собираетесь в Прилеп?.. Очень, очень рад, но, извините, тороплюсь в контору! Сервус, Марко! — сказал чиновник и поспешил прочь.

Марко обращался к другому, третьему. Но с кем бы ни заводил речь, разговор кончался одним и тем же: «Тороплюсь в контору! Сервус, Марко!»

Затосковал Марко, начал впадать в отчаяние. Проходит по улицам молча, нахмурившись, усы раскинулись по плечам, никого не останавливает, ни о чем не спрашивает. Да и кого спрашивать-то? Кого ни останови, все спешат в контору. О Косове никто не вспоминает. Ясно, контора важнее Косова. Марко, хоть и крепкие у него нервы, стала выводить из себя эта контора, которая, насколько он понял, успешно конкурировала с Косовом. Невтерпеж ему было среди этой толпы людей, которые будто ничего иного и не делают, как только спешат в контору. А крестьяне жалуются на неурожаи и старост, торопятся в поле, работают от зари до зари и ходят в рваных опанках и дырявых штанах. Потерял Марко всякую надежду и уж никого больше не расспрашивал, ни с кем не заговаривал. Ждет не дождется, когда бог опять призовет его на тот свет, чтобы не мучиться больше; каждый серб был занят своими делами и заботами, а Марко чувствовал себя совершенно лишним.

Однажды шел он так, грустный, унылый, да и деньги у него кончились, не на что было вина выпить, а корчмарка Яня давным-давно в могиле — уж она-то поднесла бы ему в долг. Бредет он так по улице повесив голову, вот-вот заплачет, вспоминая старых друзей, а особенно пригожую, горячую Яню и ее холодное вино.

Вдруг видит Марко — перед большой корчмой толпится народ, а из помещения раздаются громкие голоса.

— Что тут такое? — спрашивает он какого-то человека, разумеется, прозой — после стольких мук и он перестал стихами разговаривать.

— Патриотический митинг, — отвечает прохожий, окидывает его взглядом с головы до ног и, учуяв в нем что-то неблагонадежное, слегка отодвигается от него.

— А что там делается?.. — опять спрашивает Марко.

— Иди, брат, да посмотри сам! — сердито обрывает тот и поворачивается к Марко спиной.

Марко вошел внутрь, пробрался в толпе и сел с краешку на стул, чтобы не бросался в глаза его высокий рост.

Людей в корчме, как сельдей в бочке, и все возбуждены пламенными речами и дебатами, так что на Марко и внимания никто не обратил.

Впереди сооружен помост, на нем стол для президиума и столик для секретаря.

Целью митинга было принятие резолюции, осуждающей варварское поведение арнаутов в Косове и по всей Старой Сербии и Македонии и протестующей против насилий, которые сербы терпят у своих собственных очагов.

При этих словах, произнесенных председателем, объяснявшим цель митинга, Марко преобразился. Глаза его загорелись жарким огнем, дрожь пробежала по телу, кулаки начали сжиматься сами собой, а зубы скрежетать.

«Наконец-то я нашел настоящих сербов! Вот кто меня звал!..» — подумал просветлевший Марко, предвкушая, как он их обрадует, открывшись. От нетерпения он вертелся на стуле так, что чуть не поломал его. Но сразу открыться он не хотел, ждал подходящей минуты.

— Слово предоставляется Марко Марковичу! — объявил председатель и позвонил в колокольчик.

Все встали, чтобы лучше слышать прославленного оратора.

— Господа, друзья! — начал тот. — Прискорбно, но сами обстоятельства, чувства, вызванные ими, заставляют меня начать свою речь стихами Якшича:

Наступила мертвая тишина. Люди затаили дыхание, замерли. Только Марко проскрежетал зубами и скрипнул стулом, на котором сидел. Со всех сторон устремились на него гневные, презрительные взгляды за то, что он посмел нарушить священную патриотическую тишину.

Оратор продолжал:

— Да, друзья, страшен укор великого поэта нашему мягкотелому поколению. В самом деле похоже, что мы не сербы, не люди! Мы спокойно взираем на то, как ежедневно гибнет от кровавого кинжала арнаутского по нескольку жертв, на то, как поджигают сербские дома в столице Душановой, как бесчестят сербских дочерей и народ терпит тяжелейшие муки там, в колыбели былой сербской славы и могущества. Да, братья, в этих краях, даже в Прилепе, отечестве нашего величайшего героя Королевича, слышатся стоны рабов и звон цепей, которые все еще влачит несчастное Марково потомство, а Косово, горькое Косово и теперь еще изо дня в день орошается сербской кровью, ждет своего отмщения, жаждет вражеской крови, которой требует священная кровь Лазара{56} и Обилича. И ныне мы над этим скорбным полем битвы, над этим священным кладбищем наших чудо-богатырей, над этим поприщем славы бессмертного Обилича можем горестно воскликнуть в лад с тоскливым звоном гуслей, которым сопровождается народная песня, где наш великий герой Королевич, выразитель печали народной, проливает слезы из очей и говорит:

По Марковым щекам при этих словах покатились слезы с орех величиной, но он все еще не хотел открываться. Ждал, что дальше будет. А на душе у него стало так хорошо, что забыл и простил он все муки, которые перенес до сих пор. За такую минуту он бы головы своей русой не пожалел. Даже готов был пойти на Косово, хотя бы ему опять за это грозила каторга.

— Каждого серба за сердце хватают эти слова, вместе с Марко плачет весь народ наш, — все более воспламеняясь, продолжает оратор. — Но, кроме этих благородных слез великого витязя нашего, нам еще нужна и могучая рука Королевича и Обилича!..

Марко, весь багровый, с диким взглядом, подняв над головой стиснутые кулаки, рванулся к оратору, как разъяренный лев. При этом он многих повалил и потоптал ногами; поднялся крик. Председатель и секретари закрыли лицо руками и в страхе забились под стол, а преисполненные патриотического горения сербы ломились вон с воплем:

— Помоги-и-и-и-те!

Оратор побледнел, затрясся как в лихорадке, ноги у него задрожали, взгляд остановился, губы посинели; пытаясь проглотить слюну, он вытянул шею и судорожно мигал. Марко приблизился к нему и, потрясая руками над его головой, крикнул громовым голосом:

Оратор облился по́том, посинел, зашатался и упал как подкошенный.

Марко отступил назад, поглядел на впавшего в беспамятство беднягу, опустил руки и с выражением бесконечного изумления осмотрелся вокруг. И тут же остолбенел, пораженный, увидев, что сербы закупорили двери и окна и вопят исступленно:

— На помощь!.. Полиция-я-я!.. Преступник!

Марко бессильно опустился на стул и обхватил голову своими большими косматыми руками.

После такой уверенности в успехе и такого воодушевления он впал в полное отчаяние.

Долго сидел так Марко, не двигаясь, словно окаменелый.

Мало-помалу крики и вопли утихли и воцарилась мертвая тишина, в которой явственно слышалось тяжелое дыхание бесчувственного оратора, начавшего постепенно приходить в себя. Ободренные неожиданной тишиной, председатель собрания, его заместитель и секретари стали боязливо и осторожно приподнимать головы и переглядываться испуганно, как бы спрашивая друг друга: «Что это такое, люди добрые?»

С великим удивлением озирались они вокруг. Зал почти опустел, только снаружи в открытые двери и окна просовываются многочисленные головы патриотов. Марко сидит на стуле, будто каменное изваяние, опершись локтями на колени и закрыв лицо руками. Сидит, не шелохнется, даже дыхания не слышно. Те, что попались ему под ноги, на четвереньках поуползали из зала вслед за другими. Сомлевший оратор приходит в чувство и робко озирается, вопрошающе смотрит на председателя и секретаря, а те с изумлением и страхом спрашивают друг друга глазами: «Что это с нами произошло? Неужто мы остались живы?!» Воззрятся с ужасом на Марко и снова переглядываются между собой, говоря взглядами и мимикой: «Что за страшилище?! Что тут делается?! Понятия не имею!»

И Марко неожиданная тишина заставила поднять голову. И на его лице выражалось недоумение: «Что случилось, скажите, братья мои?!»

Наконец Марко ласково, мягко, как только мог, обратился к оратору, глядя на него с нежностью:

— Что с тобой, милый брат, отчего ты упал?..

— Ты меня ударил кулаком! — с укором ответил тот, ощупывая темя.

— Да я даже не прикоснулся к тебе, клянусь всевышним богом и Иоанном Крестителем. Ты тут так хорошо говорил, что сербам нужна Маркова десница, а я и есть Королевич Марко. Я только хотел объявиться, что я, мол, здесь, а ты испугался.

Все присутствовавшие окончательно опешили и попятились от Марко.

Марко рассказал, что заставило его умолить бога отпустить его к сербам, что с ним было и какие муки он принял, как у него отобрали оружие, одежду и бурдюк с вином, как Шарац надорвался, когда таскал конку и вертел колесо на огороде.

Тут оратор приободрился малость и сказал:

— Эх, брат, глупо ты поступил!

— Надоели мне ваши вопли да вечные призывы. Ворочался, ворочался я в гробу пятьсот лет с лишком, вот и невмоготу стало.

— Но это же только песни, милый мой! Просто в песнях поется. Ты поэтики не знаешь!

— Ну ладно, пусть поется. Но вы ведь и говорили так же! И ты только что то же самое сказал!

— Нельзя быть таким простаком, братец мой! Мало ли что говорится. Ведь это просто для красоты и пышности стиля! Видно, что ты и с риторикой не знаком. Старомодный ты человек, братец, не знаешь многих вещей! Наука, милый мой, далеко шагнула. Говорим, конечно, и я говорю, но ты должен знать, что согласно правилам риторики оратор обязан иметь красивый, цветистый слог, уметь воодушевлять слушателей, к месту упомянув и кровь, и нож, и кинжал, и рабские цепи, и борьбу! Но этого требует красота слога, на самом же деле никто и не собирается засучивать рукава и кидаться в драку вроде тебя. И в песню вставлена фраза: «Встань, Марко…» и т. д., — тоже для красоты. Ничего ты, брат, не понимаешь и делаешь глупости, сразу видно, человек ты необразованный и старого толка! Понимаешь все буквально, а того не знаешь, что литературный слог создают лишь тропы и фигуры!

— Что же мне теперь делать! И бог меня назад не призывает, и здесь деваться некуда.

— В самом деле неудобно получается! — вмешался председатель, притворившись озабоченным.

— Очень неудобно! — тем же тоном подтвердили остальные.

— Шарац мой у одного человека на кормах, ни одежды, ни оружия у меня нет, да и денег не осталось, — сказал Марко в отчаянии.

— Очень неудобно! — повторил каждый из присутствующих.

— Будь у вас хорошие поручители, вы могли бы взять денег под вексель! — говорит оратор.

Марко недоумевает.

— Есть у вас близкие друзья здесь, в городе?

Хотел было Марко дальше продолжать, но оратор его прервал:

— Двоих хватит, больше не нужно!

— А я думаю… — начал глубокомысленно председатель, но запнулся, потирая лоб рукой, и после краткой паузы обратился к Марко с вопросом:

— Ты грамотный?.. Умеешь читать и писать?

— Умею и читать, и писать, — говорит Марко.

— Я вот думаю, не похлопотать ли тебе о каком-нибудь местечке? Попросился бы куда-нибудь практикантом.

Насилу растолковали Марко, что это такое — практикант, и в конце концов он согласился, узнав, что будет получать шестьдесят — семьдесят дукатов в год, а у него, юнака, и гроша ломаного за душой не осталось.

Написали ему прошение, дали полдинара на гербовую марку да полдинара на случай какой беды и направили в министерство полиции.

Среда влияет на человека. Марко тоже должен был испытать это влияние. И вот начал он вместе со своими достойными потомками слоняться и толкаться у дверей министерства с прошением в руках, поплевывая от скуки и дожидаясь часа, когда сможет предстать перед министром и попросить о каком-нибудь государственном местечке — лишь бы хватило на хлеб насущный, белый, конечно.

Разумеется, это обивание порогов заняло немало времени, и только через несколько дней ему сказали, чтобы он передал прошение в канцелярию на предмет регистрации.

Марково прошение всерьез озадачило министра.

— Черт возьми, что делать с этим человеком? Почитать мы его, конечно, почитаем, а все же являться ему сюда никак не следовало. Не годится он для нынешнего времени.

Наконец, принимая во внимание широкую популярность Марко и прежние заслуги, назначили его практикантом в канцелярию дальнего уезда.

Марко с большим трудом выпросил, чтобы ему вернули оружие и выдали в министерстве жалованье за месяц вперед, и отправился за Шарцем.

Добрый корм не пошел Шарцу впрок; очень уж он отощал. Но и Марко стал легче по меньшей мере на тридцать окк.

Итак, облачился Марко в свою одежду, препоясался саблей, оседлал Шарца, наполнил бурдюк вином, привесил его к луке, сел на Шарца, перекрестился и отправился на службу по указанному пути. Советовали ему ехать по железной дороге, но он наотрез отказался.

Куда ни приедет Марко, везде спрашивает, где его уезд, и называет имя уездного начальника.

Через полтора дня пути прибыл он на место. Въехал во двор уездной канцелярии, спешился, привязал Шарца к шелковичному дереву, снял бурдюк и уселся, не снимая оружия, выпить в холодке вина.

Стражники, практиканты, писари с недоумением глядят на него в окна, а народ далеко обходит юнака.

Подходит начальник; он получил извещение о том, что Марко направлен в его уезд.

— Помогай бог! — говорит.

— Бог на помощь, юнак незнакомый! — ответил Марко.

Стоило ему заполучить свое оружие, коня и вино, как забыл он все мучения, вернулся к своим прежним повадкам и заговорил стихами.

— Ты новый практикант?

Марко представился, и тогда начальник сказал:

— Однако не можешь ведь ты сидеть в канцелярии с этим бурдюком и при оружии.

Марко ответил:

Начальник растолковал ему, что оружие придется снять, если он думает остаться на службе и получать жалованье.

Видит Марко, делать нечего, — человек ведь он, жить надо, а за душой ни гроша не осталось, да догадался спросить:

— А нет ли такой службы, на которой носят оружие, чтобы я мог там служить?

— Стражники носят оружие.

— А что они делают?

— Ну, сопровождают в дороге чиновников, защищают их в случае нападения, следят за порядком, за тем, чтобы не причинили кому ущерба, и так далее, — объяснил начальник.

— Вот это да! Это хорошая служба! — воодушевился Марко.

Стал Марко стражником. Тут опять сказалось влияние среды, влияние достойных потомков с их горячей кровью и восторженным стремлением послужить своему отечеству. Но и на этой службе Марко был хуже самого негодного из своих потомков, не говоря уже о тех, что получше.

Разъезжая с начальником по уезду, видел Марко много зла и бед, а когда ему показалось однажды, что и его начальник поступил не по справедливости, отвесил он ему оплеуху и выбил три зуба.

После долгой ожесточенной схватки Марко связали и препроводили в сумасшедший дом на проверку.

Этого удара Марко не смог перенести и скончался, конец разочарованный и измученный.

Предстал он перед богом, а бог хохочет так, что небо трясется.

— Ну что, Марко, отомстил за Косово? — спрашивает он сквозь смех.

— Настрадался я вдоволь, а горькое мое Косово и видом не видывал! Били меня, в тюрьме держали, в стражниках я был, а под конец посадили меня к сумасшедшим!.. — жалуется Марко.

— Знал я, что ничего хорошего из твоей затеи не получится, — молвил господь ласково.

— Благодарю тебя, господи, что избавил меня от мучений. Теперь я и сам не поверю причитаниям моих потомков, их скорби о Косове! А если им нужны стражники, на эту должность у них охотников хоть отбавляй — один другого лучше. Прости меня, господи, но сдается мне, что это не мои потомки, хоть и поют они обо мне, а нашего Сули Цыгана{58}.

— Я бы и послал его к ним, если бы ты так не просился. Знал я, что ты им не нужен!.. — молвил господь.

— И Суля был бы нынче у сербов самым плохим стражником. Все его превзошли! — сказал Марко и заплакал.

Бог тяжело вздохнул и пожал плечами.

Перевод Е. Рябовой.

Размышления обыкновенного сербского вола{59}

Всякие чудеса бывают на свете, а в нашей стране, как многие говорят, чудес столько, что уже и чудо не в чудо. Есть у нас такие люди, которые, хоть и занимают очень высокое положение, думать совсем не умеют, и поэтому, а может быть, и по каким-либо другим причинами, начал размышлять деревенский вол, самый обыкновенный, ничем не отличающийся от других сербских волов. Одному толь ко богу известно, что заставило это гениальное животное дерзнуть заняться размышлением, когда уже все давно знают, что в Сербии это несчастное ремесло приносит только вред. Если допустить, что он, бедняга, по наивности своей не знал о нерентабельности этого ремесла в родных местах, то в таком случае ему нечего приписывать особую гражданскую доблесть; однако остается загадкой, почему все же вол начал думать, не будучи ни выборщиком, ни членом комитета, ни сельским старостой, когда никто не избирал его депутатом в воловью скупщину или — если он в годах — сенатором. А ежели он, грешный, мечтал стать министром некой воловьей страны, тогда, напротив, надо было привыкать как можно меньше думать, как делают это замечательные министры в некоторых счастливых странах, хотя нашей стране и в этом не повезло. Но в конце концов какое нам дело до того, почему в Сербии вол взялся за оставленное людьми занятие. Может быть, он начал думать, подчиняясь зову инстинкта?

Так что же это за вол? Самый обыкновенный вол, у которого, как учит зоология, есть голова, туловище и другие части тела — все, как у остальных волов; тянет он телегу, щиплет траву, лижет соль, жует жвачку и мычит. Зовут его Сивоня.

Вот как он начал думать. Однажды хозяин запряг Сивоню и его друга Галоню, нагрузил телегу крадеными досками и отправился в город их продавать. Едва только подъехали к первым городским домам, хозяин продал доски, получил деньги, распряг Сивоню и его друга, перекинул связывающую их цепь через ярмо, бросил им растрепанный сноп кукурузных стеблей и быстро вошел в трактирчик, чтобы, как подобает, подкрепиться водочкой. Был какой-то праздник, и мужчины, женщины и дети шли со всех сторон. Галоня, прослывший среди волов придурковатым, не обращая внимания ни на что, со всей серьезностью приступил к обеду. Плотно поев, он помычал от удовольствия, затем прилег и, сладко подремывая, стал жевать жвачку. Ему не было никакого дела до снующих мимо него людей. Он мирно дремал и жевал (жаль, что он не человек: как же не сделать карьеру с таким характером!). Сивоня же ни к чему не притронулся. По его мечтательным глазам и печальному выражению лица сразу было видно, что это мыслитель, натура нежная, впечатлительная. Мимо него проходили сербы — люди, гордые своим славным прошлым, именем и народностью, о чем можно было судить по их заносчивой манере держаться. Сивоня смотрел на все это, и душу его охватывала тоска, боль страшной несправедливости. Это ощущение было столь неожиданно и сильно, что, не совладав с собой, он жалобно замычал и на глаза его навернулись слезы.

От острой боли Сивоня и начал думать:

«Чем гордятся мой хозяин и другие его соотечественники-сербы? Почему они так задирают нос и с таким высокомерием и презрением смотрят на мой род?.. Гордятся они родиной, гордятся тем, что милостью судьбы им предназначено было родиться здесь, в Сербии. Но и моя мать отелилась в Сербии, и это родина не только моя и моего отца, но и моих предков; ведь они, как и предки сербов, пришли в эти края со старой славянской прародины. Между тем никто из нас, волов, этим не гордится. Мы всегда гордились тем, кто сможет поднять в гору наибольший груз, и никто из нас до сих пор не говорил швабскому волу: «Э, что ты, вот я — сербский вол, родина моя — славная Сербия, тут телились все мои предки, тут, на этой земле, и могилы их!» Боже сохрани, этим мы никогда не гордились, нам даже такое в голову не приходило, а вот они гордятся. Странные люди!»

Вол печально завертел головой, зазвенел медный колокольчик на его шее и скрипнуло ярмо.

Галоня открыл глаза и, посмотрев на друга, промычал:

— Опять ты со своими глупостями! Ешь да жирей себе, дурак. Смотри, у тебя ребра можно пересчитать. Если бы способность думать ценилась, то люди не предоставили бы это нам, волам. Не выпало бы нам такое счастье!

С сожалением посмотрев на своего друга, Сивоня отвернулся и опять углубился в свои мысли.

«Гордятся своим славным прошлым. Косово поле, косовская битва! Чудо из чудес! Так ведь и мои предки волокли тогда для войска пищу и снаряжение; не будь нас, все бы пришлось таскать самим людям… Восстание против турок! Великое, благородное дело, но кто там был? Разве восстание поднимали эти надменные пустозвоны, которые, ничего не делая, проходят, задрав нос, мимо меня, будто в том их заслуга? Возьмем, к примеру, хотя бы моего хозяина. И он гордится и хвастается восстанием, особенно тем, что в борьбе за освобождение родины погиб его прадед, редкостный юнак. Так разве его в этом заслуга? Гордиться может его прадед, а не он; прадед его отдал жизнь за то, чтобы мой хозяин, его потомок, был свободен. И он свободен, но что он, свободный, делает? Украл чужие доски, навалил на телегу, сам уселся и захрапел, а я тяну и его и доски. Теперь, продав доски, он бездельничает, пьянствует, похваляется славным прошлым. А сколько моих предков зарезали во время восстания, чтобы прокормить бойцов? Да разве не они волокли тогда военное снаряжение, пушки, провиант и порох, и все же нам и в голову не приходит бахвалиться их заслугами, ведь мы по-прежнему добросовестно и терпеливо исполняем свои обязанности, как исполняли их и наши предки.

Гордятся муками своих предков, пятисотлетним рабством. Мой род страдает с тех пор, как существует; мы и по сей день мучаемся в ярме, но никогда не звоним по этому поводу в колокола. Издевались, слышь, над ними турки, резали, сажали на кол. Моих же предков резали и жарили и турки и сербы; да и каким еще только мукам нас не подвергали!

Гордятся верой своей и ни во что не верят. А разве я и весь мой род виноваты в том, что нас не обращают в христианство? Заповедь говорит им: «Не укради», а вот же мой хозяин крадет и пропивает краденое. Вера учит их делать ближнему добро, а они друг другу причиняют зло. Образцом добродетели считается тот, кто не совершил зла, и, разумеется, никто и не собирается требовать, чтобы, не делая зла, он сотворил добро. И вот докатились до того, что добродетелью считают любое бесполезное дело, лишь бы оно не приносило вреда».

Вол так глубоко вздохнул, что от его вздоха пыль поднялась с земли.

«Да и то сказать, — продолжал он свои грустные размышления, — разве я и мой род не выше их всех? Я никого не убил, не оговорил, ни у кого ничего не украл, не выгнал никого ни с того ни с сего с государственной службы, не протягивал рук к государственной казне, не объявлял себя умышленно банкротом, никогда не заковывал в в кандалы и не сажал в тюрьму ни в чем не повинных людей, не клеветал на своих друзей; не изменял я своим воловьим принципам, не давал ложных свидетельских показаний, никогда не был министром и не причинял стране вреда. Кроме того, не совершая зла, я делаю добро даже тем, кто мне вредит. Родился я, и злые люди сразу лишили меня материнского молока. Бог ведь создал траву для нас, не для людей, а у нас и ее отнимают. И, несмотря на все это, мы тянем людям повозки, пашем и кормим их хлебом. И все же никто не признает наших заслуг перед родиной…

По христианскому уставу люди должны соблюдать все посты, а они не выдерживают и самого малого, я же и весь мой род постимся всю нашу жизнь с той самой минуты, как нас оторвут от материнского вымени».

Вол уронил голову, но, как бы озабоченный чем-то, вновь поднял ее, сердито фыркнул и, казалось, вспомнив вдруг что-то важное, мучившее его, радостно промычал:

— Теперь я знаю, в чем дело! — и продолжал свои рассуждения.

«Гордятся они свободой и гражданскими правами. Над этим я должен серьезно поразмыслить. Но сколько ни думай, ничего не придумаешь. В чем эти их права? Если полиция прикажет им голосовать, они голосуют. Да ведь с таким же успехом и мы могли бы промычать: «За-за!» Если же им не прикажут, они не осмеливаются голосовать и вмешиваться в политику, так же как и мы.

Подчас и они, без вины виноватые, подвергаются арестам и терпят побои. Мы хоть замычим и отмахнемся хвостом, а у них и на это не хватает гражданской доблести».

Тут из трактира вышел хозяин. Пьяный, едва держась на ногах, с мутными глазами, подошел он к телеге, шатаясь из стороны в сторону и бормоча какую-то чепуху.

«Вот на что этот гордый потомок использовал свободу, которую его предки завоевали своей кровью. Ладно, мой хозяин пьяница и вор, но на что ее употребили другие? Только на то, чтобы, ничего не делая, гордиться прошлым и заслугами своих предков, к которым они имеют такое же отношение, как и я.

А мы, волы, остались такими же прилежными и полезными тружениками, какими были и наши предки. Мы — волы, это так, но все же мы и теперь можем гордиться своим мученическим трудом и заслугами».

И, глубоко вздохнув, вол сунул голову в ярмо.

Перевод Г. Ильиной.

Сон одного министра{60}

Говорят, будто и министры, — да простит мне господь, — люди, как и все прочие. И они едят, пьют, спят, подобно другим смертным, только вот думать, судя по рассказам, для них затруднительно. Но эта простецкая, низменная способность совсем и не обязательна в их высоком положении.

Господин министр Н. (кому какое дело до его имени) сидел в своем кабинете, утонув в мягком кресле, и, поскольку страна бедствовала, он мирно и спокойно размышлял о том, какую бы ему заказать на ужин стерлядь — печенную на углях или жареную. Так как уже смеркалось, то после долгих колебаний он решил остановиться на первой и поднялся, чтобы немножко пройтись по чистому воздуху, главным образом для моциона. И почему бы нет? Говорят, хоть это и неверно (злые языки болтают и такое), что в стране все развалилось — и просвещение, и народное хозяйство, и финансы, и экономика… Словом, можно перечислять сколько душе угодно, но что касается министерских аппетитов, здесь ничего не скажешь — они в полном порядке.

Так вот, господин министр Н. прогулялся, выпил пива, поужинал печеной стерлядкой, запил все превосходным красным вином и, после того как столь добросовестно выполнил свой долг перед родиной, улегся в блаженном состоянии в постель и уснул со счастливой улыбкой на устах, как человек, которого не мучают никакие заботы, не тревожат никакие мысли.

Но сон, не зная, может быть, что господин Н. — министр, осмелился побеспокоить ею и перенести в далекое прошлое, во времена его молодости.

И снится ему сон.

Зимняя ночь. Ветер свистит за стеной, а он сидит будто бы в той же самой маленькой сырой комнатушке, где жил учеником. Сидит за своим ученическим столиком. Перевалило за полночь. Правой рукой он подпер голову, а в левой держит книгу, которую только что читал. Перед ним маленькая лампа, в которой уже выгорел керосин, и слабое, едва различимое сквозь закоптелое стекло пламя мигает и дымит, потрескивая. В комнате холодно; он накинул на плечи старое потертое пальтишко. Сидит неподвижно, взгляд прикован к одной точке, а мысль уносит его в далекое будущее.

Он раздумывает о своей судьбе. Решает целиком посвятить себя трудной, но благородной деятельности, борьбе за правду, свободу, пожертвовать всем, даже жизнью, если потребуется, для счастья и блага своей родины, для общенародных интересов. Долгие годы он проведет в настойчивом, упорном труде и осуществит свои идеалы, преодолев все препятствия, могущие возникнуть на его пути, на пути добродетели, с которого он никогда не свернет.

Он попытался представить, каким он будет по прошествии многих лет. Сердце у него учащенно забилось, и приятное, блаженное чувство охватило его при мысли о своих успехах и о том благе, которое он принесет своей стране, своему народу.

Вдруг он услышал странный, таинственный шелест и вздрогнул, увидев перед собой крылатое существо — вилу, женщину чарующей, неземной красоты, о каких только в песнях поется.

В испуге он закрыл глаза, не смея взглянуть на дивное видение, но оно коснулось его лица крылом. И, ощутив райское блаженство, он уже смелее взглянул на волшебницу, и ему показалось, что он знаком с ней давным-давно.

— Кто ты? — спросил он.

— Ты не должен знать об этом. Я пришла показать тебе будущее. Следуй за мной!

И он пошел.

Они шли долго, пока не вышли на большую, уходящую в бесконечность равнину.

— Что ты видишь? — спросила она его.

— Ничего.

Она коснулась крылом его лба, провела по глазам, и вдруг он увидел вдалеке людей. Их было много, но стояли они не на одном уровне, а как бы на широкой лестнице, постепенно восходя от земли до самого верха.

— Что это?

— Это разные положения в обществе.

Смотрит он на этих людей, а там шум, крик, драки. Все толкаются, душат друг друга, раздаются пощечины, поднимаются на цыпочки, продираются изо всех сил, все стараются вскарабкаться как можно выше.

Он оглянулся вокруг себя, но волшебница, которая привела его сюда, исчезла.

Он почувствовал сильное, непреодолимое желание присоединиться к этим людям.

И смешался с толпой.

Он попал к тем, что стояли ниже всех и трудились изо всех сил, страстно желая подняться выше.

Он работал долго, долго, но не мог подняться ни на одну ступень, пока перед ним снова не появилась волшебница, которая привела его сюда.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Подняться хотя бы на одну ступеньку.

— Это можно, но не тем путем, каким ты пошел.

— Что мне мешает?

Она коснулась крылом его груди, и он почувствовал приятную дрожь и облегчение, а оглянувшись, увидел, что шагнул вперед.

— Хочешь подняться выше?

— Да, хочу.

Она снова коснулась его груди, и он опять немного поднялся.

— Хочешь еще?

Но теперь он оказался уже во власти одного всепоглощающего желания — подняться на самый верх.

— Еще, и как можно выше! — сказал он.

Она опять коснулась его груди, ударила крылом по лбу, и он поднялся к тем, что стояли выше всех.

Он почувствовал себя довольным и счастливым и с благодарностью посмотрел на ту, которая его осчастливила.

— Что ты сделала, чтобы я смог подняться так высоко? — спросил он.

— Я отняла у тебя твердость характера, честность и добрую долю ума. Вот что мешало тебе подняться выше всех.

Он испугался и задрожал.

— Теперь вернемся, ты видел все, — сказала волшебница, и они оказались в той же комнате.

— Что ты мне показала?

— Твое будущее! — ответила она и исчезла.

Он поник головой и горестно, тяжело вздохнул.

Господин министр вздрогнул и проснулся. «Ну теперь уж все равно!» — подумал он и равнодушно заснул.

Перевод О. Голенищевой-Кутузовой.

Страдия{61}

В одной старой книге прочел я интересный рассказ. Черт его знает как попала ко мне эта книга о каких-то смешных временах, когда было много свободолюбивых законов, а свободы ни малейшей; произносились речи и писались книги о сельском хозяйстве, но никто ничего не сеял; народ пичкали моральными поучениями, а нравственность хромала на обе ноги; у каждого ума палата, да никакого толку; всюду твердили об экономии и благосостоянии, а между тем все разбазаривалось, и всякий ростовщик и жулик мог за гроши купить себе титул «Великий патриот».

Автор этого странного рассказа, или путевых очерков (право, я и сам не знаю, как назвать это сочинение с точки зрения литературного жанра, однако специалистов я не хотел спрашивать, так как они, по утвердившемуся в Сербии обычаю, без всякого сомнения, направили бы этот вопрос на обсуждение кассационного суда. Кстати сказать, это прекрасный обычай. Назначаются люди, которые должны думать по своей служебной обязанности, они и думают, а все остальные живут себе припеваючи), — так вот, автор этого странного рассказа, или путевых очерков, начинает так:

«Пятьдесят лет своей жизни провел я в путешествиях по свету. Много видел я городов, много сел, стран, людей и народов, но ничто меня так не удивило, как одно маленькое племя, живущее в прекрасном, благодатном краю. Я расскажу вам об этом счастливом народе, хотя заранее знаю, что ни одна живая душа не поверит мне ни теперь, если мой рассказ и попадет кому-нибудь в руки, ни даже после моей смерти».

Хитрец! Начав так, он заставил меня прочесть все до конца, а когда уж я прочел, мне захотелось рассказать об этом и другим. Но чтобы вы не заподозрили и меня в желании уговорить вас взяться за чтение, я сразу же, в самом начале, искреннейше заверяю, что книга не принесет вам никакой пользы и все россказни этого дядьки-писателя ложь, однако, как ни странно, сам я верю в эту ложь, как в чистейшую правду.

Вот что рассказывает он дальше.

Почти сто лет тому назад мой отец во время одной из войн был тяжело ранен, взят в плен и угнан из родных мест на чужбину, где он женился на девушке-рабыне, своей землячке. От этого брака родился я, но едва мне минуло девять лет, как отец мой умер. При жизни он часто рассказывал мне о родине, о мужественных героях, которых так много было в нашей стране, о пламенной любви к отечеству и кровавых войнах за свободу, о добродетелях и чести, о самопожертвовании, когда все, даже жизнь, приносилось на алтарь отчизны. Он рассказывал о славном героическом прошлом нашего народа и, умирая, завещал:

— Сынок, мне не суждено умереть на милой моему сердцу родине, кости мои не будут покоиться в святой земле, которую я оросил своей кровью, борясь за свободу. По воле злой судьбы не довелось мне, прежде чем я закрою глаза, погреться в лучах свободы на милой родине. Но я не напрасно пролил кровь — пламя свободы будет светить тебе, сын мой, вам, нашим детям. Иди, сынок, и, когда нога твоя ступит на родную землю, поцелуй ее, иди и постарайся полюбить ее, знай, что этой героической стране и ее народу предназначено великое будущее, иди и обрати свободу на добрые дела, чтобы отец мог тобой гордиться; не забывай, что землю ту оросила и моя кровь, кровь твоего отца, как веками орошала ее благородная кровь доблестных и знаменитых твоих предков…

С этими словами отец обнял меня и поцеловал, омочив слезами мой лоб.

— Иди, сынок, благослови тебя бог…

На этом речь его оборвалась — мой добрый отец умер.

Не прошло и месяца после его смерти, как я с котомкой за плечами и посохом в руке отправился по белу свету искать свою славную родину.

Пятьдесят лет скитался я по чужбине, по бескрайнему миру, но нигде не встретил страны хоть немного похожей на ту, о которой мне столько рассказывал отец.

Но, разыскивая свою родину, я набрел на интересную страну и людей, о которых и собираюсь вам рассказать.

Был летний день. Солнце пекло так, что мозги плавились, от сильной духоты кружилась голова, в ушах гудело, мучила жажда, глаза отказывались что-либо видеть. Весь я был в поту, обветшалая одежонка моя пропылилась. Бреду я, усталый, обессилевший, и вдруг прямо перед собой, в получасе ходьбы, вижу белый город, о стены которого плещутся волны двух рек. В меня будто новые силы влились, я забыл про усталость и поспешил к городу. Подхожу к берегу. Две большие реки спокойно несут свои воды, омывая крепостной вал.

Вспомнил я рассказы отца о знаменитом городе, где наши соотечественники пролили столько крови, и, словно сквозь сон, припомнились мне его слова о том, что город этот лежит как раз между двух рек.

От волнения у меня забилось сердце; я снял шапку, и ветер, дувший с гор, освежил мой вспотевший лоб. Я поднял глаза к небу, упал на колени и воскликнул сквозь слезы:

— Великий боже! Вразуми меня, выслушай молитву сироты, блуждающего по свету в поисках отечества, родины своего отца! — Ветерок продолжал дуть с возвышавшихся вдали голубых гор, небо хранило молчание. — Скажи мне ты, добрый ветер, что дуешь с голубых гор, правда ли, что это горы моей родины? Скажите вы, добрые реки, правда ли, что с гордых стен знаменитого города вы смываете кровь моих предков?

Все немо, все молчит, но сладостное предчувствие, какой-то тайный голос говорит мне: «Это страна, которую ты так давно ищешь!»

Вдруг шорох заставил меня встрепенуться: у берега, чуть подальше, я увидел рыбака. Лодка его уткнулась в берег, а сам он чинил сети. Охваченный волнением, я не заметил его раньше. Я подошел к нему и поздоровался.

Молча взглянув на меня, он опустил глаза и продолжал свое дело.

— Что это за страна виднеется вон там, за рекой? — спрашиваю я, дрожа от нетерпения.

Он пожал плечами, удивленно развел руками и процедил сквозь зубы:

— Да, есть там какая-то страна.

— А как она называется?

— Вот уж этого я не знаю. Вижу, что есть там страна, а как она называется, не интересовался.

— Сам-то ты откуда?

— Живу вон там, с полчаса ходьбы отсюда. Там я и родился.

«Нет, это не земля моих предков, не моя родина», — подумал я, а вслух спросил:

— Так что же, ты совсем ничего не знаешь об этой стране? Разве она ничем не знаменита?

Рыбак задумался, выпустил из рук сети, что-то, видимо, припоминая. Долго молчал, а потом изрек:

— Говорят, там свиней много.

— Неужели она известна только свиньями? — удивился я.

— Есть там еще много глупостей, но меня это мало интересует! — безучастно произнес он и опять принялся чинить сети.

Ответ мне был непонятен, и я опять спросил:

— Каких глупостей?

— Всяких, — отозвался он со скучающим видом и равнодушно зевнул.

— Свиньи да глупости?! И больше ты ни о чем не слышал?..

— Говорят, кроме свиней, у них много министров и на пенсии, и в запасе, но их не вывозят. Вывозят только свиней.

Я решил, что рыбак надо мной издевается, и вскипел:

— Да что ты плетешь, дурак я, что ли, по-твоему?

— Давай деньги, я перевезу тебя на тот берег, и сам смотри, что там и как. Говорю тебе то, что слышал от других. Я у них не бывал и наверняка ничего не знаю.

«Нет, это не страна моих героических предков. Та славилась юнаками, великими подвигами и блистательным прошлым», — подумал я. Но рыбак своими странными ответами разбудил во мне любопытство, и я решил, что, если я побывал в стольких странах, стоит посмотреть и эту. Сговорился с ним и сел в лодку.

Рыбак перевез меня через реку, взял деньги и, как только я поднялся на берег, сразу поплыл назад.

Немного левее того места, где пристала лодка, на самом берегу я увидел высокий мраморный обелиск с высеченными на нем золотыми буквами. Я с любопытством подошел ближе, надеясь прочесть имена славных юнаков, о которых мне столько рассказывал отец. Но, к великому моему удивлению, на мраморе были вырезаны слова:

Прочел я раз, прочел другой, не могу прийти в себя от удивления — что все это значит? И больше всего поразило меня то, что слова были написаны на моем родном языке.

На этом языке говорил мой отец и его предки, да и я сам на нем говорю, но страна не та; он мне рассказывал совсем о другой. Язык смутил меня, но я подумал, что могут же существовать два великих братских народа одного происхождения, говорящие на одном языке и не знающие друг друга. Мало-помалу я перестал удивляться и начал даже испытывать гордость, поскольку и мой родной язык обладал такой же прекрасной особенностью.

Я миновал крепость и направился по улице, ведущей в город, намереваясь отдохнуть с дороги в гостинице, а потом поискать заработка и, подработав, продолжить поиски родины.

Не прошел я и нескольких шагов, как вокруг меня, словно я какое-то чудище, стали собираться люди. И стар и млад, и мужчины и женщины, давя друг друга, приподнимаясь на носки и толкаясь, протискивались вперед, чтобы лучше меня разглядеть. Толпа запрудила всю улицу и остановила движение.

Люди смотрели на меня с удивлением, да и мне этот незнакомый народ показался удивительным. На кого ни взглянешь, на всех ордена и ленты{62}. Редко, и то только у самых бедных, по одному, по два, остальные же так увешаны, что и одежды не видно. У некоторых награды не умещаются на груди, и они возят за собой тачку, полную орденов за разные заслуги, звезд, лент и прочих знаков отличия.

Я едва мог продвигаться сквозь толпу окружавших меня знаменитых людей, которые изо всех сил проталкивались ко мне поближе. Стали уже ссориться, осыпать упреками тех, кто подолгу задерживался около меня.

— Посмотрели, и довольно, дайте и другим.

Каждый, кому удалось прорваться ко мне, тут же заводил со мной разговор.

Мне уже начали надоедать одни и те же недоуменные вопросы.

— Откуда ты?.. Неужели у тебя нет ни одного ордена?

— Нет.

— Сколько же тебе лет?

— Шестьдесят.

— И ни одного ордена?

— Ни одного.

В толпе раздавались возгласы, как на ярмарке, когда показывают какую-нибудь диковину:

— Эй, люди! Человеку шестьдесят лет, а у него ни одного ордена!

Давка, шум, рев, толкотня усиливались, со всех улиц бежали люди и продирались сквозь толпу, чтобы посмотреть на меня. Дело наконец дошло до драки, и пришлось вмешаться полицейским.

До этого я успел порасспросить кой-кого, за какие заслуги они получили награды.

Один сказал, что министр наградил его за самопожертвование и исключительные заслуги перед родиной: целый год в его ведении находилась крупная сумма государственных денег, а при ревизии в кассе обнаружили недостачу всего лишь двух тысяч.

— Правильно человека наградили, — говорили вокруг, — ведь он мог растранжирить все, но благородство души и патриотизм не позволили ему этого сделать.

Другой был награжден за то, что в течение месяца, пока он служил сторожем государственных складов, ни один из них не сгорел.

Третий получил награду за то, что первым обнаружил и обнародовал тот факт, что слово «книга» любопытнейшим образом начинается с буквы «к», а оканчивается на букву «а».

Одну повариху наградили за то, что, прослужив пять лет в богатом доме, она украла лишь несколько серебряных и золотых вещей.

Один удалец получил награду в связи с тем, что, совершив растрату, не покончил с собой по утвердившемуся тогда глупому обычаю, а дерзко воскликнул на суде:

— Я действовал согласно своим идеалам и принципам — таковы мои взгляды на мир, а теперь судите меня. Вот я перед вами! — и, ударив себя в грудь, шагнул вперед.

Этот, я полагаю, получил орден за гражданское мужество. (И справедливо!)

Какой-то гражданин получил орден за то, что, дожив до глубокой старости, не умер.

Кто-то был награжден за то, что за неполных полгода разбогател на поставках прелой пшеницы и всякой прочей гнили.

Богатый наследник получил орден за то, что не промотал отцовское состояние и пожертвовал пять динаров на благотворительные цели.

Да разве все упомнишь! Я удержал в памяти историю лишь одного награждения, а ведь у каждого их было несчетное множество.

Итак, когда дело дошло до драки, вмешалась полиция. Полицейские принялись разгонять толпу, а их начальник приказал подать закрытый фиакр. Меня втолкнули в фиакр, вооруженные полицейские очистили дорогу. Начальник поместился рядом, и мы куда-то покатили, толпа повалила за нами.

Фиакр остановился перед длинным, приземистым, обшарпанным зданием.

— Где мы? — спросил я начальника, признав его за такового потому, что он вызвал фиакр и сел в него вместе со мной.

— В полиции.

Выходя из фиакра, я увидел, как двое дрались у самых дверей полиции. Полицейские стояли рядом и наблюдали за борьбой, да и шеф полиции и все остальные чиновники взирали на драку с удовольствием.

— Чего они дерутся? — спросил я.

— Да ведь есть такой приказ, чтобы все скандалы совершались здесь, на глазах полиции. И знаете почему? Не может же шеф и полицейские мотаться по всяким злачным местам. Так легче и удобнее наблюдать за порядком. Разругаются двое и, если им придет охота подраться, идут сюда. А тех, что устраивают скандалы прямо на улице, в неположенном месте, наказывают.

Увидев меня, господин шеф, толстяк с седеющими усами и двойным округлым бритым подбородком, чуть не упал в обморок.

— Господи, откуда ты взялся?! — придя в себя от удивления, проговорил он, развел руками и принялся рассматривать меня со всех сторон.

Тот, что доставил меня, о чем-то с ним пошептался, доложив, видимо, что произошло. Шеф нахмурился и резко меня спросил:

— Отвечай, откуда ты?

Я принялся подробно рассказывать, кто я такой, откуда и куда иду, но он раздраженно закричал:

— Ладно, ладно, не говори глупостей. Скажи лучше, как ты посмел среди бела дня появиться в таком виде на улице?

Я старательно осмотрел себя, нет ли на мне чего-нибудь необычного, но ничего не заметил. В таком виде я прошел много стран, и ни разу меня не привлекали за это к ответу.

— Чего молчишь? — учтиво, как и положено по циркуляру вести себя полиции, заорал шеф, и я увидел, что он дрожит от злости. — Я посажу тебя в тюрьму, ибо ты учинил скандал в неположенном месте и своими глупостями переполошил весь город!

— Я не понимаю, господин шеф, чем я мог причинить столько вреда? — пролепетал я в страхе.

— До седых волос дожил, а не знаешь того, что знает любой уличный мальчишка. Еще раз тебя спрашиваю, как ты посмел появиться на улице в таком виде и вызвать беспорядок, да еще не перед зданием полиции?

— Я ничего не сделал.

— Ты с ума сошел, старый… Ничего не сделал… А где твои награды?

— У меня их нет.

— Врешь, старый прохвост!

— Ей-богу, нет.

— Ни одной?

— Ни одной!

— Да сколько тебе лет?

— Шестьдесят.

— В шестьдесят лет не иметь ни одного ордена? Да где ты жил? На луне, что ли?

— Клянусь всем на свете, у меня нет ни одного ордена! — вскричал я.

Шеф опешил от удивления. Он раскрыл рот, выкатил глаза и уставился на меня, не в силах выговорить ни слова.

Придя в себя, он приказал подчиненным принести с десяток орденов.

Из боковой комнаты тотчас принесли гору всяких орденов, звезд, лент и кучу медалей. По приказу шефа мне наспех выбрали две-три звезды, ленту, три-четыре ордена повесили на шею, несколько штук прикололи к сюртуку, а сверх того, нацепили штук двадцать медалей и значков.

— Вот так-то, брат! — воскликнул шеф, довольный тем, что придумал способ избежать новых скандалов. — Вот так, — повторил он, — теперь ты хоть немного похож на нормального человека, а то взбудоражил мне весь город, явился, словно чудище морское… А ты, наверное, и не знаешь, что у нас сегодня праздник? — задал он вдруг вопрос.

— Нет.

— Странно! — слегка задетый, сказал он, помолчал и добавил: — Пять лет тому назад в этот самый день родился конь, на котором я езжу, и сегодня до полудня я принимал поздравления от виднейших граждан; вечером, около девяти часов, мой конь будет проведен с факелами по улицам, а потом в лучшем отеле, куда допускаются только избранные, состоится бал.

Теперь я едва устоял на ногах от удивления, но, чтобы он не заметил, взял себя в руки и, подойдя к нему, поздравил его в следующих выражениях:

— Прошу извинить меня, я очень сожалею, что, не зная о празднике, не смог вас поздравить в установленное для этого время, и поэтому примите мои поздравления сейчас.

От всего сердца поблагодарив меня за искренность моих чувств к его верному коню, он приказал принести угощение.

Меня угостили вином и печеньем, я распростился с шефом и, украшенный звездами и орденами, в сопровождении полицейского отправился в гостиницу. Теперь я спокойно шел по улице, не вызывая шума и суеты, что было бы неизбежно, если бы я не имел наград.

Полицейский привел меня в гостиницу «На милой многострадальной родине», хозяин проводил меня в комнату, и я вошел туда в чаянии отдыха. Я едва дождался минуты, когда останусь один, чтобы прийти в себя от первых впечатлений, которые произвела на меня эта удивительная страна.

Только я закрыл за собой дверь, освободился от орденов и, усталый, измученный, присел, собираясь перевести дух, как раздался стук в дверь.

— Войдите! — сказал я, да и что, собственно, мне оставалось делать?

В комнату вошел элегантно одетый господин в очках. (Я уж и не повторяю каждый раз, а это надо иметь в виду, что все, кто больше, кто меньше, были увешаны орденами. Когда я с полицейским шел в гостиницу, — об этом надо сказать, — я видел, как в тюрьму вели человека, укравшего туфли, так и у него на шее был орден. «Что у него за орден?» — спросил я полицейского. «За заслуги в области культуры и просвещения!» — серьезно и холодно ответил он. «В чем же его заслуги?» — «Да он, видите ли, служил кучером у бывшего министра просвещения. Талантливый человек!» — ответил полицейский.)

Итак, вошел господин в очках, низко поклонился, что, разумеется, сделал и я, и представился старшим чиновником министерства иностранных дел.

— Очень приятно! — сказал я, пораженный этим неожиданным визитом.

— Вы впервые в нашей стране, сударь? — спросил он меня.

— Впервые.

— Вы иностранец?

— Да.

— Вы приехали как нельзя более кстати, уверяю вас! — пылко воскликнул старший чиновник.

Я смутился еще больше.

— У нас имеется вакантное место консула. Хорошее жалованье, что самое главное, и большая дотация на представительство, которую, разумеется, можно тратить на личные нужды. Вы старый, опытный человек, и обязанности консула не будут для вас обременительны: пропаганда свободолюбивых идей в краях, где народ живет под властью чужеземцев… Как видите, вы появились очень кстати; вот уже больше месяца мы мучаемся, подыскивая на этот важный пост подходящего человека. На остальные места, слава богу, у нас есть иностранцы. Есть и евреи, и греки, и валахи (откуда только они взялись?!). А вы какой национальности, осмелюсь спросить?

— Да как вам сказать, я еще и сам не знаю! — пристыженный, ответил я и начал ему рассказывать свою печальную семейную историю, пока он меня не прервал, восторженно захлопав в ладоши и закружившись от радости по комнате.

— Прекрасно, прекрасно! Лучшего и не придумаешь!.. Только вы в состоянии добросовестно выполнить это святое задание. Я сейчас же иду к министру, и через несколько дней вы можете отправляться в путь! — вне себя от радости проговорил старший чиновник и помчался докладывать министру о своей находке.

Он вышел, а я сел, опустив голову на руки. Не верилось, что все виденное мной в этой стране правда. Но тут опять кто-то постучал.

— Войдите!

В комнату вошел другой элегантно одетый господин и тоже отрекомендовался старшим чиновником какого-то министерства. Он сказал, что по поручению господина министра пришел ко мне по важному делу; я, разумеется, выразил свое чрезвычайное удовольствие и радость.

— Вы иностранец?

— Иностранец.

Он с почтением посмотрел на меня, подобострастно поклонился до земли и начал было что-то говорить, но я прервал его:

— Прошу вас, сударь, скажите, как называется ваша страна?

— Вы до сих пор не знаете?! — воскликнул он и посмотрел на меня с еще большим почтением и подобострастием. — Страдия! — произнес он и отступил немного назад.

«Странно, но так называлась и героическая страна моих предков!» — подумал я, но не сказал ни слова и только спросил:

— Чем могу служить, милостивый государь?

— Мы ввели новое звание управляющего государственным имуществом, и я от имени господина министра имею честь просить вас занять этот высокий гражданский пост… Вы ведь наверняка не раз бывали уже министром?

— Нет, никогда не был.

— Никогда!.. — воскликнул он вне себя от изумления. — Ну, тогда, видимо, занимали важный пост с несколькими окладами?

— Никогда.

Старший чиновник потерял дар речи от удивления. Не зная, что предпринять в этом единственном в своем роде случае, он извинился за причиненное беспокойство и, сказав, что о нашем разговоре поставит в известность господина министра, вышел.

Назавтра обо мне писали все газеты. В одной была помещена заметка под заголовком: «Человек-чудо».

Другая газета сообщила примерно то же, с таким добавлением:

«Кроме того, из достоверных источников удалось установить, что странный человек приехал с важной политической миссией».

Правительственные газеты весьма корректно опровергли эти слухи:

После этих статеек возле гостиницы, где я остановился, начал собираться народ. Стоят, глазеют, одни уходят, другие приходят, — толпа не уменьшается целый день, в ней шныряют продавцы газет и книг и истошно вопят:

— Новый роман: «Странный человек», часть первая!

— Новая книга: «Приключения старца без орденов»!

Подобные книжонки предлагались всюду.

Появилась даже кофейня под названием: «У человека-чуда», на ее огромной вывеске красовался человек без орденов. Народ толпился около этого чудища, и полиции волей-неволей пришлось в интересах общественной нравственности убрать эту соблазнительную рекламу.

Назавтра я вынужден был сменить гостиницу. Чтобы не нарушать приличия на улице, я должен был нацеплять хотя бы несколько орденов, только тогда на меня не обращали внимания.

Как иностранцу, мне была предоставлена возможность познакомиться с виднейшими государственными деятелями и министрами и проникнуть во все государственные тайны.

Вскоре я имел честь увидеть всех министров за работой.

Прежде всего я отправился к министру иностранных дел. Как раз в ту минуту, когда я переступил порог приемной, где собралось много желающих попасть к министру, секретарь громогласно объявил:

— Господин министр не может никого принять: он прилег немного вздремнуть!

Публика разошлась, и я обратился к секретарю со словами:

— Доложите, пожалуйста, господину министру, что его просит принять иностранец.

Едва услышав слово «иностранец», секретарь вежливо поклонился и скрылся в кабинете министра.

Тотчас распахнулись двустворчатые двери, и на пороге появился полный, коренастый человек и, поклонившись мне с глуповатой улыбкой, пригласил войти.

Министр усадил меня в кресло, сам сел напротив, заложил ногу на ногу, с довольным видом погладил себя по круглому брюху и начал разговор:

— Я, сударь, много слышал о вас и очень рад познакомиться с вами… Я, знаете ли, хотел соснуть немного… Что делать?.. Свободного времени так много, что просто не знаешь, куда его деть.

— Осмелюсь спросить, господин министр, какие у вас отношения с соседними странами?

— Ну… что вам сказать? Хорошие, хорошие, во всяком случае… Говоря откровенно, у меня не было случая подумать об этом; но, судя по всему, очень хорошие, очень хорошие… Ничего плохого не происходит, только вот на севере запретили вывоз свиней{63}, а на юге нападают ануты{64} из пограничной страны и грабят наши села… Но это так… пустяки…

— Жаль, что запретили вывоз свиней. Я слышал, их много в вашей стране? — пособолезновал я.

— Да, слава богу, хватает, но это не суть важно — съедят и здесь этих свиней, дешевле обойдется; да и что было бы, не имей мы их вовсе?! Ведь жили же без них, — равнодушно ответил он.

В дальнейшей беседе он поведал мне о том, что изучал лесоводство, а теперь с увлечением читает статьи о скотоводстве, что собирается приобрести несколько коров и заняться откормом телят, так как это очень доходное дело.

— На каком языке вы предпочитаете читать? — спросил я.

— Да на своем, родном. Не люблю я других языков и никогда их не изучал. Ни потребности, ни желания такого у меня не было. Мне это совсем не нужно, особенно на данном посту; а если и возникнет какая нужда, так ведь легко затребовать специалиста из любой страны.

— Совершенно верно! — одобрил я его остроумные, оригинальные рассуждения, да и что, собственно, я мог еще сказать?

— Кстати, вы любите форель? — спросил он, немного помолчав.

— Никогда ее не ел.

— Жаль, прекрасная рыба. Редкое, изысканное блюдо. Вчера я получил от приятеля несколько штук. Исключительно вкусная штука…

После того как мы поговорили еще некоторое время о подобных важных вещах, я, извинившись перед господином министром, что своим визитом оторвал его, быть может, от важной государственной работы, попрощался и ушел.

Он любезно проводил меня до дверей.

На следующий день я посетил министра полиции. Перед министерством — пропасть вооруженных людей, хмурых, разозленных, по-видимому, тем, что вот уже дня три они не избивали граждан, как заведено в этой строго конституционной стране.

Коридоры и зал ожидания забиты народом, желающим попасть к министру.

Кого тут только нет! Одни в цилиндрах, изысканно одетые, другие в потертых, рваных одеждах, а некоторые в каких-то странных пестрых мундирах с саблями на боку.

Я не стремился сразу пройти к министру, решив предварительно потолкаться в толпе посетителей.

Сначала я завел разговор с элегантным молодым человеком, который, как он мне сказал, хотел устроиться на службу в полицию.

— Вы, как видно, человек образованный и, наверное, сразу будете приняты на государственную службу.

Молодой человек вздрогнул и боязливо осмотрелся вокруг, чтоб убедиться, не обратил ли кто внимания на мои слова. Увидев, что все заняты своими неприятностями, он облегченно вздохнул и, сделав мне знак говорить тише, осторожно потянул за рукав в сторонку, подальше от других.

— Вы тоже пришли хлопотать о службе? — спросил он.

— Нет. Я иностранец, путешественник. Мне хотелось поговорить с министром.

— Так вот почему вы во всеуслышание заявляете, что я, как образованный человек, сразу получу работу! — шепотом сказал он.

— А разве об этом нельзя говорить?

— Говорить можно, но мне бы это повредило.

— Как повредило, почему?

— Потому, что в этом ведомстве не терпят образованных людей. Я доктор права, но тщательно скрываю это, ибо мне не получить работы, если, не дай бог, узнает министр. Один мой приятель, тоже образованный человек, должен был представить свидетельство, что никогда ничему не учился, и только после этого он получил хорошую должность.

Я побеседовал еще с несколькими людьми, в том числе с чиновником в форме, который пожаловался мне, что до сих пор не получил повышения, хотя подготовил материал для обвинения в государственной измене пяти оппозиционеров.

Я выразил свое сочувствие по поводу столь явной несправедливости.

Затем один богатый торговец долго рассказывал мне о своем прошлом: из его рассказа я запомнил лишь то, что несколько лет тому назад он содержал в каком-то городке лучшую гостиницу, но из-за политических убеждений понес убытки в несколько сот динаров; правда, через месяц, когда к власти пришли люди его партии, он сразу же получил хорошие поставки, на которых заработал большие деньги.

— В это время, — сказал он, — пал кабинет.

— И вы опять пострадали?

— Нет, я ушел с политической арены. Вначале я еще поддерживал деньгами нашу газету, но в выборах не участвовал и никак себя не проявлял. С меня довольно. Другие и того не делали… Да и устал я от политики. Зачем человеку маяться всю жизнь! Вот я и решил попросить господина министра, чтобы на следующих выборах меня избрали депутатом.

— Так ведь выбирает-то народ?

— Да как вам сказать?.. Выбирает, конечно, народ, как полагается по конституции, но обычно избирается тот, кого хочет полиция.

Наговорившись с посетителями, я подошел к секретарю и сказал:

— Я хочу видеть господина министра.

Хмурый секретарь посмотрел на меня с высокомерным презрением и изрек:

— Жди! Не видишь, что ли, сколько народу дожидается?!

— Я иностранец, путешественник и не могу ждать, — сдержанно сказал я, кланяясь.

Слово «иностранец» произвело магическое действие, и секретарь опрометью бросился в кабинет министра.

Министр сразу же принял меня и любезно пригласил сесть после того, разумеется, как я назвал себя.

Министр — долговязый и худой, со злым и суровым выражением лица — производил отталкивающее впечатление, хоть и пытался быть как можно учтивее.

— Как вам понравилось у нас, сударь? — спросил министр с принужденной улыбкой.

Я отпустил множество комплиментов стране и народу и добавил:

— Особенно я рад поздравить вашу прекрасную страну с мудрым и умелым управлением. Просто не знаешь, чем в первую очередь восхищаться.

— Кхе, могло быть и лучше, но стараемся как можем! — с гордостью сказал он, обрадованный моим комплиментом.

— Нет, нет, господин министр, без лести, лучшего и пожелать нельзя. Народ, я вижу, доволен и счастлив. За несколько дней было столько праздников и парадов!

— Все так, в довольстве народа есть и моя заслуг ибо мне удалось внести в конституцию дополнительно ко всем свободам, гарантированным народу, еще и такую статью: «Каждый гражданин Страдии должен быть довольным, веселым и восторженно приветствовать многочисленными депутациями и телеграммами каждое важное событие и каждый правительственный акт».

— Понятно, но, господин министр, разве это выполнимо?

— Конечно, выполнимо, ведь все граждане должны подчиняться законам! — ответил министр, преисполненный достоинства и важности.

— Отлично, — заметил я, — ну, а если случается что-либо неблагоприятное как для интересов народа, так и для интересов страны? Вот, например, вчера от господина премьер-министра я узнал, что на севере закрыли вывоз свиней и тем самым стране будет нанесен большой ущерб.

— Правильно, но тут ничего не поделаешь, а посему не сегодня завтра из всех краев Страдии прибудет множество депутаций поздравить премьер-министра с мудрой и дальновидной политикой по отношению к соседнему дружественному нам государству! — сказал министр с воодушевлением.

— Это прекрасно, о таком мудром строе можно только мечтать, и я, как иностранец, имею честь искренне поздравить вас со столь гениальным, созданным вашими стараниями законом, который осчастливил страну и ликвидировал все заботы и беды.

— На тот случай, если бы народ забыл вдруг исполнить свой долг, я уже три дня назад предусмотрительно разослал всем полицейским властям секретный циркуляр, в котором дал строгое предписание организовать народные приветствия по этому поводу премьер-министру.

— Ну, а как вы поступите, если через несколько дней вывоз свиней возобновится? — вежливо полюбопытствовал я.

— Очень просто: пошлю другой секретный циркуляр, в котором вновь обяжу полицию собрать народ в возможно большем количестве для поздравлений. Это тяжело лишь вначале, но постепенно народ привыкнет и напоминаний не потребуется.

— Действительно, вы правы! — сказал я, потрясенный ответом министра.

— Все, сударь, можно сделать при желании и взаимопонимании. В кабинете мы помогаем друг другу обеспечивать точное исполнение приказов каждого члена правительства. Вот, например, министр просвещения прислал мне сегодня свой циркуляр, с тем чтобы я помог через сотрудников вверенного мне министерства проследить за строгим выполнением его распоряжения.

— Какое-нибудь важное дело, смею спросить?!

— Очень важное. Более того, неотложное, и я уже принял необходимые меры. Посмотрите, — сказал он и протянул мне листок бумаги.

Я принялся читать:

— Да разве за это наказывают? — крайне удивленный, спросил я.

— А как же, это ведь очень важно. Виновный в таких проступках, если вина его доказана свидетелями, приговаривается к тюремному заключению сроком от десяти до пятнадцати дней!

Министр, немного помолчав, продолжал:

— Над этим следует призадуматься, сударь! Закон, в силу которого мы можем наказать всякого, кто коверкает слова и делает грамматические ошибки, приносит неоценимую пользу и с финансовой и с политической точки зрения. Подумайте хорошенько, и вы поймете правильность такого взгляда на вещи.

Я попробовал углубиться в размышления, но ни одна стоящая мысль не приходила мне в голову. И чем больше я думал, тем меньше понимал смысл заявления министра и тем слабее отдавал себе отчет в том, над чем я раздумывал. Пока я безуспешно пытался понять этот удивительный закон в этой еще более удивительной стране, министр смотрел на меня с довольной улыбкой — иностранцы, должно быть, далеко не такие умные и догадливые, как народ Страдии, способный выдумать нечто такое, что в другой стране производит впечатление чуда.

— Итак, вы не можете понять?! — спросил министр, испытующе глядя на меня исподлобья.

— Простите, никак не могу.

— Э, видите ли, это новейший закон, имеющий огромное значение для страны. Во-первых, наказание за эту провинность часто заменяется денежным штрафом, и, следовательно, страна имеет прекрасный доход, употребляемый на покрытие дефицита в кассах наших политических друзей или на пополнение специального фонда, из которого черпаются средства для награждения приверженцев правительственной политики; во-вторых, закон этот, такой наивный на первый взгляд, наряду с другими средствами помогает правительству во время выборов добиваться большинства в скупщине.

— Но ведь вы, господин министр, говорите, что конституция дала народу все свободы?

— Да. У народа есть все свободы, но он ими не пользуется! Как вам сказать, мы, понимаете ли, приняли новые законы о свободе, которые должны действовать, но по привычке, да и охотнее мы пользуемся старыми законами.

— Зачем же тогда вы принимали новые? — осмелился я спросить.

— У нас такой обычай — иметь как можно больше законов и чаще менять их. В этом мы опередили весь мир. Только за последние десять лет было пятнадцать конституций{65}, из которых каждая по три раза отменялась и вновь вводилась, так что и нам, и гражданам трудно разобраться и упомнить, какие законы действуют, а какие отменены… Этим, сударь, я думаю, и обеспечивается совершенный порядок и культура страны! — заключил министр.

— Вы правы, господин министр, иностранцы должны завидовать вам в столь мудром государственном устройстве.

Вскоре, попрощавшись с господином министром, я вышел на улицу.

На улице меня поразило невообразимое множество людей, группами направляющихся со всех сторон к большому зданию. Каждая группа шла со своим знаменем, на котором было написано название того или иного округа, а под ним слова: «Всем жертвуем для Страдии!», или: «Страдия нам дороже свиней!»

Улица приобрела особо праздничный вид, на домах были вывешены белые знамена с народным гербом посередине, закрыты все лавки и прекращено всякое движение.

— Что это? — с любопытством спросил я господина на улице.

— Праздник. Разве вы не знали?

— Нет.

— Да ведь об этом вот уже три дня пишут в газетах. У нашего великого государственного деятеля и дипломата, имеющего много больших и серьезных заслуг перед родиной и оказывающего решающее влияние на внешнюю и внутреннюю политику нашей страны, был сильный насморк, который божьей милостью и усердием врачей прошел, так что теперь ничто не будет мешать ему все свое внимание и заботу отдавать на благо измученного отечества и вести его к лучшему будущему.

Перед домом государственного деятеля собралось столько мужчин, женщин и детей, что яблоку негде было упасть. Мужчины сняли шапки: у одного в каждой группе торчала из кармана патриотическая речь.

На балконе дома появился убеленный сединами государственный деятель, и громогласное «ура!» всколыхнуло воздух и разнеслось по всему городу. В окнах соседних домов зазвенели стекла, и в них высунулось множество голов. Заборы, крыши — все вокруг было заполнено любознательным народом, даже из каждого чердачного окна торчало по две-три головы.

Возгласы сменились мертвой тишиной, и из толпы раздался трепетный, пронзительно-тонкий голос:

— Мудрый правитель!..

— Ура! Ура! Ура! — прервали оратора громкие и бурные возгласы; как только патриотическое волнение граждан стихло, оратор продолжал:

— Жители моего края проливают горячие слезы радости и коленопреклоненно возносят хвалу всемилостивейшему богу, который спас наш народ от великой беды и даровал тебе, дорогой правитель, выздоровление, чтобы ты долго жил на радость стране и счастье народа! — Оратор закончил, и из тысячи глоток вырвалось:

— Ура!

Мудрый государственный деятель поблагодарил оратора за искреннее поздравление и заверил, что он и впредь все свои мысли и чувства отдаст повышению культуры и благосостояния дорогой родины.

Разумеется, его речь вновь покрыло многократное «ура!».

Вслед за этим один за другим выступили с десяток ораторов из разных краев страны, и на каждую речь маститый государственный деятель отвечал патриотическим и содержательным выступлением. Конечно, все речи сопровождались восторженным «ура!».

Церемония длилась очень долго, а потом заиграла музыка, и по всем улицам стал прогуливаться народ, что придало празднику еще больше торжественности.

Вечером засверкала иллюминация, патриотически настроенные массы несли горящие факелы, на улицах счастливого города вновь гремела музыка; высоко в воздухе разрывались ракеты, выписывая имя великого государственного деятеля, как бы сплетенное из звездочек.

А когда наступила глубокая тихая ночь, патриоты прекрасной Страдии, утомленные выполнением высокого гражданского долга, сладко заснули, видя во сне счастливое и великое будущее любимой родины.

Разбитый удивительными впечатлениями, я не мог заснуть целую ночь и только на рассвете, одетый, задремал, склонившись головой на стол; и вдруг услышал страшный, злобно хохочущий демонический голос: «Это твоя родина!.. Ха-ха-ха!..»

Я вскочил, дрожа от страшного предчувствия, а в ушах раздавался издевательский хохот: «Ха-ха-ха!»

На следующий день о празднике писали все газеты страны, и особенно подробно правительственная; в ней были также помещены телеграммы за многочисленными подписями из всех краев Страдии, в которых граждане выражали сожаление, что не смогли лично выразить свою радость по случаю благополучного выздоровления великого государственного деятеля.

Главный врач, лечивший государственного деятеля, сразу стал знаменитостью. Во всех газетах можно было прочесть, что сознательные граждане из такого-то города, округа или края, отдавая должное врачу Мирону (так его звали), приобретают для него такой-то ценный подарок.

В одной газете писали:

Газеты были забиты подобными сообщениями. По всей стране готовились для врача дорогие подарки, а в телеграммах выражалась благодарность этому счастливцу. Один город так воодушевился, что начал даже строить величественный дворец, в стену которого будет вделана большая мраморная плита с выражением народной благодарности.

И, само собой разумеется, сразу же была создана и размножена картина, на которой изображался великий государственный деятель, с благодарностью пожимающий руку врачу. Под ней текст:

Над их головами порхает голубь, держа в клюве ленточку с надписью: «Милостивый творец отводит от возлюбленной Страдии всякое зло».

Повыше голубя крупный заголовок: «В память о дне выздоровления великого государственного деятеля Симона». (Так, кажется, его звали, если мне не изменяет память.)

По улицам и гостиницам детвора разносила эти картины, оглушительно крича:

— Новая картина! Государственный деятель Симон и врач Мирон!..

Прочитав несколько газет (почти в каждой из них публиковалась подробная биография знаменитого врача-патриота), я решил пойти к министру сельского хозяйства.

Господин министр — пожилой, маленький, тщедушный, седеющий человечек в очках — встретил меня любезнее, чем я мог ожидать. Он предложил мне сесть поближе к его столу, а сам занял свое обычное место за столом, заваленным старинными книгами с пожелтевшими страницами и потрепанными обложками, и сказал:

— Спешу похвастаться. Вы и представить себе не можете, как я доволен. Вообразите только, какое я сделал открытие!

— Новый способ усовершенствования сельского хозяйства?

— Э, нет! Какое там сельское хозяйство! Хозяйство усовершенствовано хорошими законами. Об этом и думать больше нечего.

Я умолк, не зная, что сказать, а он с добродушной, блаженной улыбкой спросил меня, показывая на старую книжищу:

— Как вы думаете, что это за произведение?

Я притворился, будто что-то припоминаю, а он вновь блаженно заулыбался.

— «Илиада» Гомера!.. Но очень, очень… редкое издание!.. — проговорил он, смакуя каждое слово и с любопытством следя за выражением моего лица.

И я действительно поразился, правда совсем по другой причине; однако сделал вид, что меня удивила именно редкость этой книги.

— Замечательно!

— Ну, а если я добавлю, что это уникальное издание!

— Да, это великолепно! — восторженно воскликнул я и принялся рассматривать книгу, притворяясь, что глубоко тронут и заинтересован этой редкостью.

Разными вопросами мне насилу удалось отвлечь его от Гомера, о котором я никогда не слышал ни слова.

— Осмелюсь спросить, господин министр, о каких законах усовершенствования сельского хозяйства вы упоминали?

— Это, можно сказать, классические законы. Поверьте, ни одна страна не тратит столько средств на подъем сельского хозяйства, сколько наша.

— Так и должно быть, — сказал я, — это важнейшая основа развития любой страны.

— Именно поэтому я добивался, чтобы были созданы наилучшие законы и на подъем сельского хозяйства, и индустрии выделялся как можно больший бюджет.

— Каков же этот бюджет, разрешите узнать?

— В прошлом году, при другом составе министерства, бюджет был меньше, но благодаря моим заботам и трудам он доведен сейчас до пяти миллионов.

— Достаточно для вашей страны?

— Да, вполне… К тому же, видите ли, в закон внесен и такой пункт: «Зерновые и вообще все посевы должны хорошо вызревать и в возможно большем количестве».

— Прекрасный закон.

Министр самодовольно улыбнулся и продолжал:

— Я распределил чиновников своего министерства таким образом, чтобы в каждом селе было сельскохозяйственное управление из пяти чиновников во главе с управляющим; в каждом уездном центре — управляющий с большим числом чиновников, а над ними — управляющий округа. Таковых у нас двадцать — по количеству округов в стране. Окружной управляющий со своими чиновниками осуществляет всесторонний контроль: следит за тем, как остальные чиновники выполняют свои обязанности, и влияет на ведение хозяйства во всем округе. Через него министерство (в нем двадцать отделений, каждое из которых, возглавляемое шефом, представлено изрядным числом чиновников) осуществляет связь со всем округом. Шефы отделений министерства состоят в переписке с окружными управляющими и через личных секретарей ставят обо всем в известность министра.

— Колоссальный аппарат! — вставил я.

— Очень большой. По количеству зарегистрированных документов наше министерство стоит на первом месте. Чиновникам некогда головы поднять от бумаг.

Немного помолчав, министр продолжал:

— Моими стараниями в каждом селе организована хорошая читальня, где есть полезные книги по лесоводству, полеводству, скотоводству, пчеловодству и другим отраслям сельского хозяйства.

— Крестьяне, конечно, читают охотно?

— Это такая же повинность, как и воинская. Каждый трудоспособный крестьянин должен провести в читальне за чтением книг два часа до полудня и два часа после полудня (если он неграмотен, ему читают); кроме того, чиновники читают лекции о современных рациональных способах обработки земли.

— Так когда же они работают в поле?

— Э, видите ли, так кажется только сначала. Это новый способ, и с первого взгляда он может показаться замедленным и даже непригодным. Благотворное влияние этой крупной реформы выявится впоследствии. По моему глубокому убеждению, самое главное — внедрить теорию, а тогда все пойдет само собой, время, потраченное на изучение теории, окупится с лихвой. Необходимо, сударь мой, иметь прочную основу, крепкий фундамент, а тогда уже строить здание! — закончил министр и вытер со лба выступивший от возбуждения пот.

— Полностью одобряю ваши гениальные взгляды на способы развития сельского хозяйства! — горячо сказал я.

— Исходя из этого, я и распределил пять миллионов динаров: два миллиона на чиновников, миллион — на гонорар авторам сельскохозяйственных учебников, миллион — на библиотеки и миллион — на командировки чиновников. Вот вам и все пять миллионов.

— Удивительно!.. И на библиотеки вы тратите много.

— Кроме того, недавно я отдал распоряжение добавить к сельскохозяйственным книгам еще и учебники по греческому и латинскому языкам, дабы, изучая после полевых работ классические языки, крестьяне могли облагораживаться. В любой читальне имеются Гомер, Тацит, Плутарх и многие другие прекрасные произведения классической литературы.

— Превосходно! — воскликнул я, разведя руками, и тут же встал, попрощался с господином министром и вышел, так как от его великих реформ, которые я никак не мог взять в толк, у меня просто голова вспухла.

Министр финансов, хотя и сказал, что очень занят, принял меня сразу же, как только я пришел.

— Вы явились весьма кстати, сударь, я хоть немного передохну. Работал так, что прямо в глазах потемнело! — сказал министр и посмотрел на меня усталым, помутившимся взглядом.

— Да, нелегко вам при таком размахе работы. Вы, несомненно, обдумывали важную финансовую проблему? — заметил я.

— Вас, я уверен, во всяком случае, заинтересует полемика, которую я веду с господином министром строительства по одному весьма важному вопросу. С утра я потратил на него целых три часа. Полагаю, что смогу защитить правое дело… Сейчас покажу вам статью, подготовленную мной к печати.

Мне не терпелось познакомиться со знаменитой статьей и одновременно узнать, из-за чего ведется столь важная и отчаянная борьба между министром финансов и министром строительства. Министр с достоинством взял рукопись, откашлялся и торжественно прочел заголовок:

— «Еще несколько слов к вопросу о том, где проходила в древние времена южная граница нашей страны».

— Да, но ведь это, кажется, историческая работа?

— Историческая, — отвечал министр, несколько удивленный моим неожиданным вопросом, и посмотрел на меня поверх очков тупым, усталым взглядом.

— Вы занимаетесь историей?

— Я?! — высокомерно переспросил министр. — Этой наукой я занимаюсь вот уже почти тридцать лет и, не хвалясь, скажу — с успехом, — внушительно произнес он, глядя на меня с укоризной.

— Я очень ценю историю и людей, целиком посвятивших себя этой действительно важной науке, — сказал я почтительно, стараясь загладить свою бестактность.

— Мало сказать — важная, сударь мой, самая важная! — восторженно объявил министр, окидывая меня значительным и испытующим взглядом.

— Совершенно с вами согласен!

— Вы только вообразите, — продолжал министр, — какой был бы причинен вред, если бы по вопросу о границе нашей страны утвердилось, скажем, мнение моего коллеги, министра строительства.

— Он тоже историк? — спросил я.

— Псевдоисторик! Своей деятельностью в этой области науки он приносит лишь вред. Достаточно познакомиться с его взглядами по вопросу о старой границе нашей страны, и вам сразу станет ясно его невежество и даже, если хотите, его непатриотичность.

— А что он доказывает, простите за любопытство? — вновь задал я вопрос.

— Ничего он не доказывает, сударь мой! Он утверждает, что южная граница якобы в старину проходила севернее города Крадии, а это настоящее преступление, ибо наши враги со спокойной совестью смогут предъявить права на земли выше Крадии. Вы представляете, какой вред он наносит нашей многострадальной родине? — воскликнул министр срывающимся от справедливого гнева и боли голосом.

— Неизмеримый вред! — подтвердил я, взволнованный катастрофой, могущей из-за невежества и тупоумия министра строительства обрушиться на страну.

— Я этот вопрос так не оставлю, сударь, не имею права оставить, как верный сын своей дорогой родины. Я вынесу его на обсуждение Народного собрания, пусть оно дает свое решение, обязательное для каждого гражданина нашего государства. В противном случае подам в отставку, ибо это уже второе серьезное столкновение с министром строительства.

— А разве скупщина выносит решения и по научным вопросам?

— Конечно! Скупщина по любому вопросу полномочна выносить решения, немедленно приобретающие силу закона. Вчера, например, один гражданин обратился а скупщину с просьбой считать день его рождения на пять лет раньше действительного.

— Да как же это можно? — невольно вырвалось у меня.

— Можно, а что тут такого? Он родился, допустим, в семьдесят четвертом году, а скупщина объявит, что он родился… в шестьдесят девятом году.

— Вот чудеса! А зачем ему это?

— Как зачем? Ведь только при этом условии он сможет выставить свою кандидатуру в депутаты на освободившееся место, а он наш человек и энергично будет помогать укреплению существующего политического режима.

Потрясенный, я не мог вымолвить ни слова. Заметив мое состояние, министр проговорил:

— Вас это, похоже, удивляет. Такие и подобные случаи у нас не редкость. Скупщина, например, уважила просьбу одной дамы и провозгласила ее на десять лет моложе{66}. Другая дама подала прошение{67} о том, чтобы Народное собрание авторитетно подтвердило, будто она, состоя в браке со своим мужем, родила двоих детей, которые должны явиться законными наследниками ее мужа, человека очень богатого. И, так как у нее были весьма влиятельные друзья, скупщина поддержала ее наивную и благородную просьбу и провозгласила ее матерью двоих детей.

— А где же дети?

— Какие дети?

— Да те самые, о которых вы говорите?

— Так ведь детей-то нет, понимаете, но благодаря решению скупщины считается, что дама имеет двоих детей, и ее ссоры с мужем тем самым прекратились.

— Что-то я не понимаю, — протянул я, рискуя быть невежливым.

— Как не понимаете?.. Все очень просто. У богатого торговца, мужа дамы, о которой идет речь, не было детей. Ясно?

— Ясно.

— Отлично, следите дальше: так как он очень богат, то хотел иметь детей, которые наследовали бы его большое состояние; это и явилось причиной разлада между ним и его женой. Тогда его жена, как я вам уже говорил, и обратилась в скупщину с просьбой, которую та нашла возможным удовлетворить.

— А богатый торговец доволен таким решением Народного собрания?

— Разумеется, доволен. Теперь он совершенно успокоился и очень любит свою жену.

Так и протекала наша беседа; мы толковали о всевозможных вещах, но господин министр ни единым словом не коснулся финансовых вопросов.

Под конец я осмелился учтивейше спросить:

— Господин министр, как обстоят у вас дела с финансами?

— Превосходно! — убежденно заявил он и тут же добавил: — Главное — хорошо составить бюджет, тогда все идет легко и просто.

— Каков же годовой бюджет вашей страны?

— Свыше восьмидесяти миллионов. И вот как он распределен: бывшим министрам на пенсии и в запасе — тридцать миллионов, на изготовление орденов — десять миллионов, на воспитание бережливости в народе — пять миллионов…

— Извините, что прерываю вас, господин министр… Объясните, что это за статья — пять миллионов на воспитание бережливости.

— Э, видите ли, сударь, самое главное в финансовом вопросе — это бесспорно экономия. Такой статьи нет ни в одной стране, но нас нужда научила — тяжелое финансовое положение государства вынуждает нас ежегодно жертвовать солидную сумму, чтобы хоть чем-то помочь народу. Во всяком случае, теперь дела улучшаются, недаром же авторам книг о введении экономии выдан целый миллион. Я и сам намерен написать на благо народа книгу: «Экономия у нашего народа в древние времена», а сын мой уже сейчас готовит труд: «Влияние экономии на культурный прогресс народа»; дочь моя, написавшая два рассказа, в которых народу популярно объясняется, как надо экономить, теперь пишет третий: «Расточительная Любица и бережливая Мица».

— Хороший рассказ, надо полагать?

— Прекрасный, в нем рассказывается, как любовь приводит Любицу к гибели, а всегда отличавшаяся бережливостью Мица выходит замуж за крупного богача. «Бережливость лучше богатства», — такой фразой заканчивается рассказ.

— Все это окажет самое благотворное влияние на народ! — возликовал я.

— Безусловно, — согласился господин министр, — большое и значительное влияние. С тех пор как введена экономия, моя дочь, например, сэкономила себе приданое в сто тысяч.

— Так у вас это самая важная статья в государственном бюджете, — заметил я.

— Да, но не так-то легко было придумать ее. Остальные статьи бюджета существовали и раньше, до меня. Например, на народные празднества — пять миллионов, на секретные правительственные расходы — десять миллионов, на тайную полицию — пять миллионов, на поддержание правительства и укрепление его положения — пять миллионов, на представительство членов правительства — полмиллиона. В этих, как и в других, случаях мы очень бережливы. А затем идет все прочее, менее важное.

— А на просвещение, армию и чиновничество?

— Да, вы правы, на это, кроме просвещения, уходит около сорока миллионов, но они включены в постоянный годовой дефицит.

— А просвещение?

— Просвещение? О, оно идет, конечно, по статье непредвиденных расходов.

— Чем же вы покрываете такой большой дефицит?

— Ничем. Чем его покроешь? Он составляет долг. Как только наберется значительная сумма, мы делаем внешний заем, и так снова и снова. Но, с другой стороны, по некоторым статьям бюджета мы стараемся создать излишек. Я вот в своем министерстве начал вводить экономию, энергично действуют и другие мои коллеги. Экономия, я вам скажу, — основа благосостояния любой страны. В целях экономии я уволил вчера одного служителя, что даст нам до восьмисот динаров в год.

— Вы правильно поступили!

— Надо, сударь, наконец, заботиться о народном благе. Служитель плачет, умоляет взять его обратно, и неплохой ведь он, бедняга, но нельзя — значит, нельзя, этого требуют интересы нашей любимой родины. «Я согласен, говорит, и на половинное жалованье». — «Нельзя, говорю, я, конечно, министр, да деньги-то не мои, а народные, кровью добытые, и я обязан считать каждый грош». Сами посудите, сударь, имею ли я право выбрасывать на ветер государственных восемьсот динаров? — заключил министр, ожидая моего одобрения.

— Совершенно верно!

— Недавно вот по статье на секретные расходы одному члену правительства выдали значительную сумму на лечение жены, так, если не дорожить каждым грошем, сможет ли народ все оплатить?

— А каковы доходы государства, господин министр? Это важно, я полагаю?

— Хм, как раз и не важно!.. Что вам сказать? Право, я еще и сам не уяснил, каковы доходы. Читал я что-то в одной иностранной газете, но насколько там все точно, не знаю. Во всяком случае, доходов за глаза достаточно! — с апломбом знатока заявил министр.

Нашу приятную и весьма содержательную беседу прервал секретарь; войдя в кабинет, он доложил, что делегация чиновников просит господина министра принять их.

— Пусть немного подождут! — сказал министр и обернулся ко мне.

— Поверите ли, за последние дни я до того устал от бесконечных делегаций, что просто голова кругом идет. Едва вот урвал минутку для приятной беседы с вами!

— И все по делу приходят?

— Была у меня, знаете, на ноге большая мозоль, четыре дня тому назад я ее оперировал, и операция, слава богу, прошла удачно. В связи с этим чиновники во главе со своими шефами приходят поздравить меня и выразить свою радость по поводу благополучного произведения операции.

Я извинился перед господином министром за то, что оторвал его от дела, и, дабы больше не мешать ему, вежливо попрощался и покинул министерский кабинет.

И в самом деле, о мозоли министра финансов во всех газетах были свежие сообщения:

На улицах опять было полно народу и стоял такой гвалт, что хоть уши затыкай.

«Куда это валит такая пропасть народу? Что опять стряслось? Опять какая-нибудь делегация?» — размышлял я, с удивлением глядя на многолюдную разношерстную толпу, и, обратившись к первому попавшемуся человеку, спросил:

— Куда спешит народ?

Человек окинул меня сердитым, уничтожающим взглядом, видимо глубоко оскорбленный моим глупым вопросом, и повернулся ко мне спиной.

Я спросил второго, третьего, но лишь презрительное молчание было мне ответом.

Наконец я наткнулся на человека, с которым познакомился на церемонии основания одной патриотической газеты (в этой стране ежедневно основывалось по нескольку газет).

— Куда спешит народ? — задал я тот же вопрос, а сам дрожу: не оконфузиться бы и перед этим известным патриотом, как и перед остальными.

— Позор! — прошипел он презрительно — от гнева и досады у него сдавило горло.

Я смутился и едва пробормотал:

— Извините, пожалуйста, я не хотел вас оскорбить, я лишь хотел спросить…

— Хорош вопрос! Где ты живешь, как тебе не стыдно спрашивать о том, что известно и скотине? Страну нашу постигло горе, и мы все, верные ее сыновья, спешим прийти ей на помощь, а ты чему-то удивляешься и до сих пор не знаешь о таком важном событии! — разъяснял мне знакомый, и в голосе его звенела патриотическая скорбь.

Я долго оправдывался, извинялся за свой проступок, который совершил по недомыслию, и умолял о прощении.

Он смягчился и рассказал, что воинственное племя анутов напало с юга на страну и творит неисчислимые бесчинства.

— Сегодня пришло известие о том, — сообщил он, — что ночью были перебиты многие семьи, сожжены дома и угнано много скота!

— Это ужасно! — в страхе содрогнулся я и сразу решил, что надо спешить туда, на юг страны, дабы сразиться с анутами, — так близко к сердцу принял я страдания ни в чем не повинных мирных граждан. В эту минуту, совсем забыв о том, что я стар, изнурен и немощен, я почувствовал себя молодым.

— Так можем ли мы оставаться равнодушными к этому кровопролитию и зверствам?

— Нет. Не можем! — воодушевленный пламенными словами моего знакомца, воскликнул я. — Грех перед богом!

— Вот почему мы торопимся на собрание. Все сознательные граждане собираются на собрания; только каждый в своем месте, вместе со своим сословием.

— А почему так?

— Хм… Почему?.. Наши вечные разногласия! Но все равно каждое собрание вынесет единодушную, пронизанную патриотическим духом резолюцию. И чем больше их будет, тем лучше, главное, все мы едины в своих чувствах и помыслах, когда дело касается нашей любимой родины.

И верно, народ начал делиться на группы и расходиться по разным направлениям; каждая группа спешила к определенному месту, где должно было состояться собрание.

Разумеется, на все митинги я попасть не мог, а потому направился вместе со своим знакомым туда, где собирались служащие полицейского и юридического ведомств.

Мы вошли в просторный зал одной из гостиниц, в котором уже были приготовлены места для публики и покрытый зеленым сукном стол для организаторов собрания. Граждане-патриоты разместились в зале, а организаторы заняли свои места за столом.

— Братья! — начал один из организаторов. — Вы знаете, зачем мы сегодня собрались. Всех нас привело сюда благородное стремление воспрепятствовать дальнейшим нападениям анутских отрядов на южные границы нашей любимой родины и помочь страдающему народу. Но, как вы знаете, прежде всего требуется избрать председателя, заместителя председателя и секретаря собрания.

После длительных препирательств председателем выбрали начавшего собрание, а двух других организаторов — заместителем председателя и секретарем.

По заведенному порядку, члены президиума поблагодарили присутствующих за оказанную им честь, и председатель, позвонив в колокольчик, объявил собрание открытым.

— Кто просит слова? — спросил он.

Поднялся гражданин в первом ряду и предложил послать приветствие правительству и великому, мудрому государственному деятелю, который сообщит об их верности и преданности самому государю.

Собрание согласилось с этим предложением, тут же подготовили письменное приветствие и приняли под аплодисменты с условием, что в некоторых местах порядок слов будет приведен в соответствие с правилами синтаксиса.

Ораторы выступали один лучше другого. Каждая речь была проникнута патриотизмом, болью и гневом против анутов. Все ораторы, выражая согласие с предложением первого выступавшего, в один голос заявляли о необходимости, ввиду срочности дела, без всякого промедления принять резкую резолюцию, самым суровым образом осуждающую варварские действия анутов.

Тут же выбрали троих, обладающих хорошим слогом, для составления резолюции в вышеупомянутом духе.

В ту же минуту один из троих вышел с готовой резолюцией и попросил у собрания разрешения огласить ее.

Получив разрешение, он начал читать:

— «Чиновники юридического и полицейского ведомств, глубоко потрясенные трагическими, ежедневно разыгрывающимися в южных краях нашей страны событиями и варварским поведением анутских отрядов, считают своим долгом принять следующую резолюцию:

Резолюцию единогласно приняли в целом, во время же бурных дебатов по частностям постановили: во втором пункте к слову «дикие» добавить еще «отвратительные».

После этого собрания уполномочило президиум подписать резолюцию, и присутствующие в полном порядке разошлись.

На улицах опять шум и толпы людей, возвращающихся с многочисленных митингов. На лицах душевное удовлетворение, словно после выполнения тяжелого, но благородного и возвышенного долга.

Со всех сторон слышались разговоры такого содержания:

— Все-таки не было необходимости так заострять вопрос, — доказывает один.

— Как не было необходимости? Все правильно. А ты что думаешь? С такими скотами и надо обходиться круто и резко, — сердится другой.

— Да знаю я, оставь, пожалуйста, но так нельзя, нетактично! — возражает первый.

— Какой еще такт? Уж и упрекнуть нельзя таких хороших людей, что ли? Так им и надо, пусть содрогаются, читая, — настаивает второй дрожащим от гнева голосом.

— Как цивилизованные люди, мы должны быть выше их; а кроме того, надо сохранять осторожность, чтобы не задеть соседнюю державу, — объясняет миролюбивый и тактичный.

Под вечер в газетах появились многочисленные резолюции, принятые в тот день на патриотических собраниях. Не было ни одного человека, который бы не поспешил на помощь стране. Газеты переполнены: резолюция профессоров по поводу трагических событий на юге Страдии, резолюция молодежи, резолюция учителей, резолюция офицеров, резолюции рабочих, торговцев, врачей, писарей. Одним словом, никто не остался в стороне. Все резолюции в одном духе, все резкие и решительные, и в каждой есть слова «глубоко потрясенные», «самым решительным образом осуждаем» и так далее.

Вечером город опять предавался веселью, затем миролюбивые и мужественные сыны счастливой Страдии погрузились в тихий, безмятежный и спокойный сон.

На следующий день начали поступать вести из остальных округов Страдии. Не было такого уголка, где бы не была принята резкая резолюция по поводу «последних трагических событий».

Само собой разумеется, на всех граждан, на кого больше, на кого меньше, посыпались награды за помощь родине, за гражданскую доблесть и добродетели.

Меня так воодушевил этот энергичный народ, полный высокого гражданского сознания и самопожертвования, что из груди моей вырвался возглас:

— Страдия, ты никогда не погибнешь, даже если погибнут все остальные народы!

«Ха-ха-ха!» — в то же мгновение зазвенел у меня в ушах сатанинский, издевательский смех злого духа этой счастливой и благословенной страны.

Я невольно вздохнул.

Сначала я предполагал пойти к министру просвещения, но в связи с «последними трагическими событиями» мне захотелось услышать, что по этому поводу думает военный министр, и в тот же день я направился к нему.

Перед самым моим приходом военный министр, маленький, худощавый человечек с впалой грудью и тонкими ручками, закончил молитву.

В его кабинете, словно в храме, пахло ладаном и разными курениями, на столе лежали старые, пожелтелые божественные книги.

В первую минуту я подумал, что ошибся и попал к кому-то другому, но мундир высшего офицера, в который был облачен господин министр, убедил меня в противном.

— Простите, сударь, — любезно сказал он нежным, тонким голосом, — я только что кончил свою обычную молитву, которую читаю всегда перед тем, как сесть за работу. Теперь, в связи с трагическими событиями на юге нашей любимой родины, молитва имеет особенно большой смысл.

— Если набеги продолжатся, это может привести к войне? — спросил я.

— О нет, такой опасности нет.

— Мне кажется, господин министр, уже то опасно, что ежедневно разоряют целую область вашей страны и убивают людей?

— Да, убивают, но мы ведь не можем быть такими же некультурными и дикими, как… Холодно, сквозит откуда-то. Сколько раз я говорил этим несчастным служителям, чтобы в моей комнате температура всегда была шестнадцать с половиной градусов, но все без толку… — прервал господин министр начатый разговор и позвонил в колокольчик.

Служитель вошел, поклонился, при этом ордена зазвенели у него на груди.

— Скажите, ради бога, разве я не говорил, чтобы в моем кабинете всегда была температура шестнадцать с половиной градусов? Опять холодно; да еще сквозняк, просто хоть замерзай!

— Но, господин министр, термометр показывает семнадцать градусов! — вежливо ответил служитель и поклонился.

— Тогда хорошо, — довольный ответом, произнес министр. — Можете идти.

Служитель вновь низко поклонился и вышел.

— Поверьте, проклятая температура доставляет мне массу хлопот, ведь температура для армии — это все. Если не поддерживается нужная температура, армия никуда не годится… Все утро я готовил приказ всем войсковым подразделениям… Вот он, могу вам прочесть:

— Если приказ придет вовремя, он, видимо, принесет пользу.

— Я поэтому и торопился, и, слава богу, приказ заблаговременно, за целый час до вашего прихода, полностью передан по телеграфу. Если бы я не сообразил направить его вовремя, могла бы произойти масса неприятностей.

— Вы правы! — чтобы хоть что-то сказать, проронил я, не представляя себе, что, собственно, могло произойти плохого.

— Да, сударь мой, прав. Если бы я, военный министр, не поступил так, то на юге страны кто-нибудь из военачальников мог оказать вооруженную помощь нашим соотечественникам и пролить кровь анутов. Все наши офицеры считают, что так и следовало бы поступить, не желая взглянуть на вещи более широко. Но мы, нынешнее правительство, стремимся проводить миролюбивую, богоугодную внешнюю политику и не хотим по отношению к неприятелю быть дикарями; за зверское поведение бог его накажет вечными муками в адском пламени. Есть и нечто другое, дорогой мой, не менее важное. Наше правительство не имеет в народе поддержки, а потому армия нужна нам главным образом для урегулирования наших внутренних политических дел. Если, например, община в руках оппозиционеров, то вооруженные войска используются для того, чтобы наказать предателей нашей измученной родины и власть передать своему человеку…

Господин министр закашлялся, и я не преминул спросить:

— Все это так, ну, а если вторжение анутских отрядов примет более крупные размеры?

— О, тогда мы предпримем более решительные меры.

— А какие именно, разрешите узнать?

— Мы предприняли бы экстренные меры, но опять-таки тактично, мудро, продуманно. Для начала мы приказали бы по всей стране вновь принять резкие резолюции; ну, а если и это не помогло бы, тогда, бог ты мой, мы вынуждены были бы спешным порядком, не теряя ни минуты, основать газету исключительно патриотического направления и поместить в ней целый ряд острых, даже язвительных статей против анутов… Но не дай бог, чтобы дело дошло до этого! — сокрушенно качая головой, сказал министр и принялся креститься, шепча молитвы своими бледными, сухими губами.

Должен сознаться, что блаженное религиозное чувство отнюдь не коснулось меня, но компании ради и я начал креститься, думая при этом:

«Поразительная страна! Гибнут люди, а военный министр составляет молитвы и мечтает об основании патриотической газеты! Армия у них дисциплинированная и храбрая, что доказано столькими войнами: так почему же не вывести части на границу и не пресечь опасность, которую представляют анутские отряды?»

— Может быть, вас удивляет мой план? — прервал мои мысли министр.

— Действительно, удивляет! — невольно признался я и тут же пожалел о своей неосторожности.

— Вы, дорогой мой, плохо разбираетесь в нашей ситуации. Для нас самое важное не страну удержать от разорения, а как можно дольше власть удержать в своих руках. Бывший кабинет продержался месяц, а мы правим лишь две-три недели. И вдруг так позорно пасть! Положение у нас шаткое, и мы должны принять все меры, чтобы продержаться как можно дольше.

— И что вы делаете?

— То же, что делали и до нас! Устраиваем каждый день сенсации, организуем торжества; теперь, когда дела особенно плохи, надо будет придумать какой-нибудь заговор. В нашей стране это нетрудно. Главное, люди так привыкли, что, когда мы на несколько дней задерживаемся с этим первейшим средством укрощения оппозиции и кругом водворяется раболепная тишина, они с удивлением спрашивают: «Что такое? Разве не вскрыто никакого заговора?» Армия и нужна нам для внутренних дел, для всех этих сенсаций, праздников и заговоров. Эх, сударь мой, то, что гибнут люди, — дело второстепенное, главное для меня выполнить нечто более настоятельное и важное для страны, чем это явно сумасбродное желание сражаться с анутами. Ваше мнение, как оно мне представляется, не оригинально, так думают, к сожалению, и наши офицеры, и наша армия; но мы, члены нынешнего кабинета, смотрим на вещи гораздо глубже и трезвее!

— Но разве может быть у армии более важное назначение, чем защита родины, защита семей в южных краях, страдающих от иноземного насилия? Ведь и южные округа посылают в армию своих сыновей, и посылают охотно, видя в ней свою опору, — сказал я довольно раздраженно, хотя этого совсем не следовало делать; но вот ведь приспичит что-то сказать или сделать, словно муха какая укусит.

— Вы думаете, сударь, что у армии нет более важного назначения? — спросил господин министр тихим, но полным укоризны голосом, печально и немного презрительно качая головой и окидывая меня с головы до ног уничтожающим взглядом. — Вы так думаете? — повторил он с болезненным вздохом.

— Но простите… — начал я; кто знает, что я хотел сказать; так как я и сам этого не знал, то министр прервал меня, задав мне вопрос значительным и убежденным тоном:

— А парады?

— Какие парады?

— Неужели и это не понятно? Такое важное для страны дело! — рассердился смиренный и набожный господин министр.

— Простите, я не знал…

— Не знали?! Чепуха! Я все время вам твержу, что нужны сенсации, праздники, парады. А как при этом обойтись без армии? По крайней мере, сейчас это ее основная задача. Пусть себе нападают вражеские отряды, это не так уже важно; главное, чтобы мы под звуки труб маршировали по улицам; ну, а если внешняя опасность для страны увеличится, то соответствующие меры должен будет принять министр иностранных дел, если, разумеется, он не окажется в это время занятым домашними делами. У него, бедного, много детей, но наше государство не оставляет без внимания заслуженных людей. Его сыновья, знаете ли, очень плохо учатся, и никакого иного выхода, как взять их на казенное содержание, не было. Это и справедливо. И о девочках государство позаботится; или сделает приданое за государственный счет, или предоставит молодому человеку, пожелавшему жениться на дочери министра, высокий пост, которого он при других обстоятельствах не получил бы.

— Как это замечательно, когда так ценятся заслуги!

— Мы единственные, в этом равных нам нет! Какой бы министр ни был, хороший ли, плохой, благодарное отечество всегда заботится о его семье. У меня, например, нет детей, так государство пошлет учиться живописи мою свояченицу.

— У вашей свояченицы есть талант?

— До сих пор она не рисовала; но, кто знает, может быть, ее ждет успех. С ней поедет и ее муж, которому также назначена стипендия. Он человек серьезный и трудолюбивый, и мы многого ждем от него.

— Они молоды?

— Да, молодые еще, крепкие; свояченице моей пошел пятьдесят четвертый год, а мужу ее шестьдесят.

— Он, разумеется, занимается наукой?

— О, еще как! Вообще-то он зеленщик, но романы читает охотно, а газеты, как говорится, просто проглатывает. Он читает все наши газеты, а фельетонов и романов разных прочел свыше двадцати. Его пошлют изучать геологию.

Господин министр замолчал и принялся глубокомысленно перебирать висящие у него на сабле четки.

— Вы, господин министр, упомянули о сенсациях, — сказал я, чтобы вернуть его к прежней теме, так как меня вовсе не интересовали ни его свояченица, ни ее муж.

— Да, да, вы правы, я увлекся второстепенными вещами. Вы правы. Мы подготовили крупную сенсацию, которая будет иметь большое политическое значение.

— Чрезвычайно важную, должно быть? И ничего нельзя узнать, прежде чем это произойдет? — полюбопытствовал я.

— Почему же, пожалуйста. Она уже объявлена народу, и он готовится к торжествам и с нетерпением ждет этого важного события.

— Видимо, оно принесет стране счастье?

— Редкостное счастье. Благодарный народ ликует и восхищается мудрой и патриотичной политикой правительства. В нашей стране только и говорят, что о предстоящем счастливом событии.

— Вами уже, конечно, все подготовлено, чтобы обеспечить наступление этого события?

— Мы еще не очень думали на этот счет, но не исключена возможность, что какой-нибудь счастливый случай и подвернется. Вы, наверное, знаете старую-престарую сказку о том, как правительство объявило недовольному народу, что скоро появится великий гений, настоящий мессия, который спасет страну от долгов, плохого управления и всяких зол и бед и поведет народ по лучшему пути к счастливому будущему. Народ, раздраженный и недовольный плохой властью и порядками, успокоился, и повсюду началось веселье… Разве вы никогда не слышали этой старой сказки?

— Нет, но она любопытна. Простите, а что же было дальше?

— Как я сказал, в стране наступило ликованье. Общенародное собрание решило приобрести на богатые пожертвования большие поместья, построить многочисленные дворцы, на которых написать: «От народа великому Гению и Избавителю!» За короткое время все сделали, все подготовили, оставалось только ждать мессию. Больше того, открытым голосованием народ выбрал и имя своему избавителю.

Господин министр остановился и вновь принялся неторопливо перебирать четки.

— И мессия явился?

— Нет.

— Совсем?

— По-видимому, — равнодушно сказал министр, как-то сразу охладев к этой сказке.

— Почему?

— А кто его знает!

— И ничего важного так и не случилось?

— Ничего.

— Странно!

— Вместо мессии в тот год выпал крупный град и погубил все посевы! — смиренно произнес министр, рассматривая свои янтарные четки.

— А что же народ?

— Какой?

— Да тот, о котором рассказывается в этой увлекательной сказке?

— Ничего!

— Совсем ничего?

— А что?.. Народ как народ!

— Это поразительно!

— Ха, если хотите знать правду, то народ все-таки имел от этого пользу.

— Пользу?

— Ну да!

— Не понимаю!

— Очень просто… Народ хоть несколько месяцев пожил в радости и счастье!

— А ведь в самом деле! — смутился я оттого, что не смог догадаться о такой простой вещи.

Мы еще поговорили о том о сем, и, между прочим, господин министр упомянул, что в связи с ожидающимся радостным событием, о котором шла речь, в один день произведут в генералы еще восемьдесят человек.

— А сколько их сейчас?

— У нас их, слава богу, много, но этого требует престиж страны. Вы только вдумайтесь: восемьдесят генералов в один день.

— Внушительно.

— Еще бы! Главное — как можно больше помпы и шума!

В министерстве просвещения собрались самые маститые ученые. Работа здесь ведется основательно и продуманно. Пятнадцать, а то и двадцать дней шлифуется стиль даже самой незначительной бумаги, вплоть до языковых мелочей, всяких там падежей с предлогами и без предлогов.

Я познакомился с некоторыми делами.

Один директор гимназии пишет, например:

На загнутых полях заявления помечено:

Ниже — другим почерком — заключение:

(Эти слова в заявлении подчеркнуты красным карандашом.)

Еще ниже рукой министра написано (почерк плохой, неразборчивый, каким он обычно становится у всякого, как только он попадает в министры):

Под этим опять другим почерком начертано:

(Можно подумать, что, помимо Главного совета, существовало, по крайней мере, тридцать второстепенных, хотя он был один-единственный).

Не прошло и пятнадцати дней, как Главный совет по делам просвещения, ввиду срочности дела, собрался на заседание. Рассмотрев в числе других вопросов и этот, Совет решил послать заявление директора на отзыв двум специалистам. Назначили двух человек, записали решение и поручили секретарю проследить за его выполнением. Далее шли письма специалистам:

Письмо такого же содержания было направлено и второму специалисту.

Через два месяца в Совет по делам просвещения пришло подробное заключение о заявлении директора, над которым совместно трудились оба специалиста. Заключение начиналось так:

И так далее. Да кто же может все это запомнить? Слава богу, если я хоть что-то запомнил правильно.

Ниже приводилась разработка каждого раздела и пункта приведенного плана, и наконец после многих, очень многих исписанных страниц очередь дошла до слова «продолжаться». Вот что было написано дальше:

Подобным же образом было разобрано слово «необходимый» и сделан такой же вывод.

После этого ученые перешли к порядку слов вообще и к порядку слов в заявлении директора в частности и сделали по этому поводу тоже глубокие замечания.

И, наконец, раздел: «Стиль и его особенности в заявлении», а в заключение на нескольких страницах излагается: «Сравнение языка и стиля заявления директора и стиля «Илиады» Гомера». (Тут специалисты пришли к выводу, что стиль Гомера гораздо лучше).

Через месяц собрался Совет, рассмотрел заключение экспертов и принял решение вернуть директору заявление, чтобы он исправил его по замечаниям специалистов, а затем снова послал в министерство для дальнейшей работы. Господам экспертам назначили по кругленькой сумме в двести пятьдесят динаров каждому, которые выплатили не то из пенсионного фонда вдов чиновников отдела просвещения, не то из средств, предназначенных на жалованье низшим служащим.

Свое заключение Совет с почтением направил господину министру для дальнейшего прохождения.

Заявление вместе с заключением экспертов было возвращено директору для исправления по замечаниям специалистов…

Так основательно, со знанием дела рассматриваются там все заявления, по полугоду ведется переписка, пока не будет исправлена в них и малейшая грамматическая ошибка, и лишь посте этого приступают к дальнейшей работе.

В результате обширной переписки даже из самой маленькой бумаги вырастает такое огромное дело, что человек едва может взвалить его на плечи.

Все чиновники министерства — писатели, так как они пишут книги; только господин министр ничего не пишет. К нему я не посмел явиться, потому что все меня отговаривали от этого шага, если мне дорога голова. Господин министр, сказали мне, целыми днями занимается гимнастикой, человек он очень вспыльчивый и любит драться.

Рассказывают, что однажды он подрался с главой церкви. Глава церкви, хороший спортсмен и страстный наездник, тоже был человек вспыльчивый и тоже любил драться. Как-то в церкви, неизвестно почему, он ударил священника во время богослужения палкой по голове. По общему мнению, вспыльчивым он стал из-за постоянного чтения святых книг, поэтому выходки его оправдывают. Первое его столкновение с министром произошло из-за конных состязаний, что обнажило многие другие разногласия по вопросам религии и просвещения, от которых зависело правильное воспитание молодежи. Глава церкви настаивал, например, на том, чтобы в учебник закона божьего во что бы то ни стало был включен раздел о выращивании жеребят, а министр требовал включения раздела о плавании. В этих важных вопросах не уступал ни тот, ни другой, и дело дошло наконец до того, что они не могли больше видеть друг друга. Чтобы отомстить своему противнику, министр приказал исключить раздел о лошадях даже из зоологии, а вместо этого отвратительного животного изучать в школах плавание.

Но ведь изменить какое-то место в учебнике — это пустяк, у нас не то что учебники, а целые программы меняются через день.

Из работающих на ниве просвещения не было ни одного, который не писал бы школьных учебников, не говоря о том, что каждый являлся автором поучительной книги, предназначаемой для награждения учеников и для чтения примерным детям.

Учебники, точнее их авторы, ждали своей очереди. Деньги нужны многим, а поэтому учебники или закупают по распоряжению министра, или рекомендуются школам для обязательного пользования. Прежде всего министр обеспечивает своих родственников и ближайших друзей. Не успеют школьники приобрести рекомендованный учебник, глядишь — закадычный приятель министра уже тащит другой. И этому, разумеется, тоже надо пойти навстречу. И в тот же день выходит приказ:

«Длительное пользование учебником (по такому-то предмету, такого-то) выявило его непригодность, а посему в интересах дела существующий учебник из употребления изъять и ввести учебник… (имя автора забыл)».

Я хотел посетить министра юстиции, но он был за пределами страны. Правительство Страдии имело серьезное намерение основать несколько школ для глухонемых детей, чтобы тем самым поправить тяжелое финансовое положение государства, и министр юстиции отправился за границу познакомиться со школами такого рода.

Это такое важное и значительное дело не терпело отлагательства, и поэтому сразу были приняты самые срочные меры. Помимо того что министр юстиции (с очень большой надбавкой к жалованью) отправился за границу изучать организацию школ для глухонемых, был назначен с большим окладом и надбавкой на представительство управляющий школами для глухонемых, подобрали наставников; еще раньше приступили к строительству огромного дома для управляющего. Разумеется, срочно были назначены заведующий хозяйством, врач, начальник местного контроля, кассир, помощник кассира, писарь, три-четыре переписчика и несколько служителей. Все они, от управляющего до служителя, неукоснительно получали жалованье, с нетерпением ожидая часа, когда можно будет вступить в новую должность; правда, управляющий кое-кому доверительно сообщил, что с помощью одного родственника министра он добивается разрешения принимать в школы совершенно здоровых детей.

Новым учреждением, вернее его служащими, — учреждения-то ведь еще не существовало, — ведал господин министр юстиции, поскольку министр просвещения заявил, что не желает иметь дело «с глухими тетерями».

Министр юстиции был поглощен попечительством над школами для глухонемых; дела же министра юстиции взялся выполнять военный министр, а обязанности последнего исполнял министр просвещения, ненавидевший книги и школы, так что за него всегда работала его жена; а она, как всем известно, обожала детективные романы и мороженое с шоколадом.

Обойдя все министерства, я решил побывать в Народной скупщине. Народной она зовется по старой традиции, на самом деле депутаты назначаются министром полиции. Как только сменяется правительство, тотчас объявляются новые выборы. И такое происходит, по крайней мере, раз в месяц. Слово «выборы» в данном случае означает назначение депутатов, а сохранилось оно со времен патриархального общества, когда у народа, кроме других бед, была еще и скучная обязанность думать и беспокоиться о том, кого избрать своим представителем. Но так примитивно проходили выборы когда-то, а в современной, цивилизованной Страдии эта глупая и бессмысленная процедура упрощена. Министр полиции взял на себя все заботы народа и вместо него назначает и выбирает депутатов, а народ не тратит даром времени, не беспокоится и ни о чем не думает. Понятно поэтому, что выборы называются свободными.

Избранные таким образом представители народа для решения и обсуждения государственных вопросов собираются в столице Страдии. Правительство — разумеется, патриотическое правительство — заботится, чтобы решения были разумными и отвечали духу времени. Оно и тут взяло на себя все обязанности. Собравшись, депутаты, прежде чем приступить к работе, должны несколько дней провести в подготовительной школе, которая называется «клуб». Здесь они готовятся и упражняются, чтобы лучше сыграть свою роль.

Все это напоминает репетицию в театре.

Правительство само пишет текст, который депутаты должны разыграть в Народной скупщине. Подобно режиссеру, председатель клуба обязан изучить текст и для каждого заседания скупщины распределить между депутатами роли — разумеется, в соответствии с их способностями. Одним доверяется произносить длинные речи, другим — покороче, новичкам — совсем куценькие, а некоторым поручается сказать только одно слово: «за» или «против». (Однако последнее слово произносится очень редко, лишь в целях соблюдения формы, когда подсчитываются голоса и определяется победившая сторона; в действительности же вопросы решаются задолго до того, как начинается заседание скупщины.) Кого нельзя использовать и для этого, тот наделяется немой ролью, которая состоит в голосовании путем вставания. После столь продуманного распределения ролей депутаты расходятся по домам и начинают готовиться к заседанию. Я был крайне удивлен, впервые увидев депутатов, разучивающих свои роли.

Встал я однажды рано утром и пошел прогуляться в парк. Там было полно учащихся — и школьников, и студентов. Одни, прохаживаясь взад и вперед, вслух читали учебники — кто историю, кто химию, кто закон божий. Другие же, разбившись на пары, проверяли друг друга. Среди детворы я заметил и пожилых людей. Заучивая что-то по бумажкам, они также бродили по парку или сидели на скамьях. Я подсел к старику в национальном костюме и прислушался: он монотонно повторял одно и то же:

— Господа депутаты, в связи с обсуждением этого важного проекта закона, после прекрасной речи уважаемого господина Т. М., подчеркнувшего значение и все хорошие стороны предложенного закона, и я считаю своим долгом сказать несколько слов, дабы немного дополнить мнение моего уважаемого предшественника.

Прочтя эту фразу свыше десяти раз, старик отложил наконец бумажку в сторону, поднял голову и, зажмурившись, начал повторять наизусть:

— Господа депутаты, после уважаемого господина, в котором… — Тут он остановился и долго молчал, наморщив лоб и пытаясь вспомнить. Затем опять прочел вслух по бумажке ту же фразу и снова попытался произнести ее на память, но опять сбился. Процедура повторилась несколько раз, и с каждым разом все хуже. Судорожно вздохнув, старик со злостью отшвырнул бумагу и печально поник головой.

На противоположной скамейке сидел школьник и вслух повторял урок по ботанике, держа в руках закрытую книгу.

— «Эта полезная травка растет в болотистых местах. В народе корень ее используют как лекарство…»

Старик поднял голову. Когда мальчик выучил урок, старик спросил:

— Выучил?

— Выучил.

— Желаю тебе успеха, сынок! Учись, пока хорошая память, а доживешь до моих лет, ничего не получится!

Я никак не мог понять, почему эти почтенные люди оказались среди детей и на кой черт, дожив до седых волос, они еще что-то учат. Что это за школа в Страдии?

Любопытствуя узнать, что это за новое чудо, я в конце концов обратился к старику и из разговора с ним выяснил, что он депутат и в клубе ему поручили выучить речь, первую фразу которой он только что повторял…

После разучивания ролей происходит проверка, а затем и репетиция.

Депутаты, придя в клуб, занимают свои места. Председатель клуба и два его помощника восседают за особым столом. Рядом стол членов правительства, а немного подальше — секретаря клуба. Вначале секретарь проводит перекличку, и после этого приступают к серьезной работе.

— Встаньте все, кто играет роли оппозиционеров, — приказывает председатель.

Подымаются несколько человек.

Секретарь насчитывает семь.

— А где восьмой? — спрашивает председатель.

Ответа нет.

Депутаты начинают оглядываться по сторонам, словно говоря: «Это не я, кто восьмой — не знаю!»

Оглядываются и те семеро, разыскивая глазами своего восьмого товарища. И вдруг один из них вспоминает:

— Да вот же он получил роль оппозиционера!

— Нет, не я, что ты выдумываешь?! — потупившись, злобно отвечает тот.

— Так кто же? — спрашивает председатель.

— Не знаю.

— Все ли здесь? — обращается председатель к секретарю.

— Все.

— Черт возьми, кто-то ведь должен быть из вас!

Ответа нет. Депутаты вновь начинают оглядываться, даже и тот, на кого показали.

— Признавайтесь, кто восьмой! Никто не признается.

— А ты почему не встаешь? — говорит председатель тому, что на подозрении.

— Он, он! — кричат остальные и вздыхают с облегчением, словно сбросили со своих плеч тяжелый груз.

— Я не могу исполнять роль оппозиционера, — с отчаянием восклицает грешник.

— Как не можешь? — удивляется председатель.

— Пусть кто-нибудь другой будет оппозиционером.

— Да ведь это все равно.

— Мне хочется с правительством.

— Ты и так с правительством, но ведь должен кто-то представлять оппозицию.

— Я не буду представлять оппозицию, я с правительством.

Председателю с большим трудом удалось уговорить его, и то после того, как один из министров обещал ему выгодный заказ, на котором можно хорошо заработать.

— Ну, слава богу, — воскликнул вспотевший, измученный председатель, — теперь все восемь!

Но пока председатель и правительство уламывали восьмого оппозиционера, сели остальные семеро.

— Пусть встанут все оппозиционеры! — сказал довольный председатель и вытер со лба пот.

Стоял только один восьмой.

— Что это значит, где остальные? — в бешенстве заорал председатель.

— Мы за правительство! — забормотала семерка.

— Эх, оскудела оппозиция! — горестно воскликнул министр полиции.

Наступила тишина, гнетущая, мучительная тишина.

— Так вы за правительство? — сердито начал министр полиции. — Да если бы вы не были за правительство, я бы вас и не выбирал! Вы что же, хотите, чтоб мы, министры, играли роль оппозиции? На следующих выборах вы у меня не пройдете. В семи округах я предоставлю возможность выбирать народу, и тогда у нас будут настоящие оппозиционеры!

Наконец, после долгих уговоров и после того, как каждому было что-то обещано, семерка согласилась взять на себя такую неприятную роль. Всем — кому высокий пост, кому большие барыши — посулили награду за столь крупные услуги правительству, которому хотелось, чтобы скупщина хоть немного походила на настоящий парламент.

Когда самое главное препятствие было благополучно устранено, председатель начал проверять оппозиционеров.

— Какова твоя роль? — спрашивает он первого.

— Я должен потребовать у правительства разъяснения, почему разбазаривается государственная казна.

— Что ответит тебе правительство?

— Правительство ответит, что делает это из-за нехватки средств.

— Что скажешь на это ты?

— Я отвечу, что объяснением правительства вполне удовлетворен, и попрошу человек десять депутатов поддержать меня.

— Садись! — говорит председатель, довольный ответом.

— Какая у тебя роль? — обращается он к другому.

— Я сделаю запрос, почему некоторые чиновники вне всякой очереди получили крупные посты, имея и без того по нескольку высоких окладов и дотаций, тогда как другие, более способные и старые чиновники, остаются на маленьких должностях и не продвигаются в течение стольких лет.

— Что ответит тебе правительство?

— Министры разъяснят, что вне очереди продвигали только своих ближайших родственников и людей, за которых ходатайствовали их близкие друзья, и больше никого.

— Что ты скажешь?

— Я отвечу, что полностью удовлетворен ответом правительства.

Председатель вызывает третьего.

— Я резко выступлю против правительственных займов на невыгодных условиях, в то время как финансовое положение страны и без того тяжелое.

— Что скажет правительство?

— Правительство ответит, что ему нужны деньги.

— А ты?

— Я скажу, что такие серьезные доводы для меня убедительны и я удовлетворен ответом правительства.

— Что у тебя? — спрашивает четвертого.

— Я должен сделать запрос военному министру, почему голодает армия.

— Что он ответит?

— Ей нечего есть!

— А ты?

— Вполне удовлетворен.

— Садись.

Так он проверил всех оппозиционеров и только после этого перешел к большинству скупщины.

Тех, кто выучил свою роль, похвалил, а невыучившим запретил приходить на заседание скупщины.

Принимая во внимание тяжелое положение в стране, народные представители с первых же заседаний приступили к решению неотложных дел. Правительство тоже правильно поняло свои обязанности и, не теряя ни минуты на мелкие вопросы, прежде всего вынесло на обсуждение закон об укреплении морского флота.

Услышав это, я спросил одного из депутатов:

— У вас много военных кораблей?

— Нет.

— Сколько же все-таки?

— Сейчас ни одного!

Я был просто поражен. Заметив это, он удивился в свою очередь:

— Что вас удивляет?

— Я слышу, что вы обсуждаете закон о…

— Да, — перебил он меня, — обсуждаем закон об укреплении флота, и это необходимо, так как до сих пор у нас такого закона не было.

— А Страдия имеет выход к морю?

— Пока нет.

— Так зачем же вам этот закон?

Депутат рассмеялся.

— Некогда наша страна, сударь, граничила с двумя морями, и народ мечтает восстановить ее былое могущество. Как видите, мы этого и добиваемся.

— О, тогда другое дело, — сказал я, как бы извиняясь. — Теперь я понял и могу с уверенностью заявить, что под таким мудрым и патриотическим управлением Страдия станет воистину великой и могущественной державой, если вы и впредь будете печься о ней столь же искренне и энергично.

На следующий день я услышал, что кабинет пал. Всюду — на улицах, в кофейнях и чайных домах — раздавались веселые песни. Со всех концов Страдии прибывали делегации, чтобы приветствовать новое правительство. Многочисленные газеты были забиты телеграммами и заявлениями преданных граждан. Все заявления и поздравления, как две капли воды похожие одно на другое, различались лишь именами и подписями. Вот одно:

Заявления были примерно такого рода:

Во многих газетах, еще вчера восторгавшихся каждым шагом ныне павшего правительства, я читал статьи, резко его порицающие и до небес восхваляющие покое правительство.

Просмотрев комплект газет с начала года, я убедился, что то же самое происходит при всякой новой смене кабинетов. Каждое новое правительство приветствовалось как единственно достойное, а бывшее обзывалось предательским, вредным, страшным, гнусным.

Причем заявления и приветствия были от одних и тех же лиц, так же как одни и те же лица входили в состав депутаций.

Особенно торопились с выражением преданности новому правительству чиновники, в противном случае они поставили бы себя в опасное положение и рисковали бы потерять место. Таких чудаков находилось мало, и в обществе сложилось о них весьма нелестное мнение, ибо они нарушали хороший, твердо установившийся в Страдии обычай.

Я говорил с одним весьма уважаемым чиновником о его приятеле, который не пожелал приветствовать новое правительство с приходом к власти и был уволен с должности.

— Он производит впечатление умного человека, — заметил я.

— Сумасшедший! — ответил тот холодно.

— Я бы не сказал!

— Оставьте, пожалуйста! Этот фанатик, видите ли, предпочитает с семьей голодать, вместо того чтобы, как все добропорядочные люди, делать свое дело.

Все, к кому бы я ни обратился с расспросами о таких людях, отзывались о них точно так же, и, более того, общество смотрело на них с презрением, хотя и жалело их.

Поскольку у нового правительства были срочные дела, а приступать к выполнению их оно могло только после того, как народ через своих депутатов выразит ему полное доверие, осудив в то же время деятельность бывшего правительства и скупщины, оно оставляло старых депутатов на местах.

Это меня очень удивило, и я, разыскав одного из депутатов, повел с ним такой разговор:

— Кабинет, несомненно, падет, ведь скупщина осталась старая?

— Нет.

— Но как же правительство получит доверие скупщины?

— Проголосуем!

— Тем самым вы осудите деятельность бывшего правительства, а значит, и свою собственную!

— Какую нашу деятельность?

— Которая протекала при бывшем правительстве!

— Мы и осудим бывшее правительство!

— Хорошо, но как же сделаете это вы, депутаты, только вчера помогавшие старому правительству?

— Какая разница?

— Не понимаю!

— Все очень просто и ясно! — сказал он равнодушно.

— Странно!

— Ничего странного. Ведь кто-то должен это сделать: мы ли, другие ли депутаты. Правительству важна формальность. Видимо, это заведено у нас по примеру других стран, а на самом деле скупщина и депутаты делают только то, что хочет правительство.

— Зачем же тогда скупщина?

— Так я же сказал вам: ради формы, чтобы можно было сказать, что и у нас, как в других странах, и чтобы власть выглядела парламентарной.

— Вот теперь понял! — сказал я, опешив от такого ответа.

И депутаты действительно доказали, что для родины им ничего не жаль, потому что жертвовали для нее и гордостью, и честью.

— Наши предки жизнь отдавали за отчизну, а мы еще раздумываем, отдать ли нам за нее всего лишь честь! — воскликнул один из депутатов.

— Правильно! — отозвались со всех сторон.

Дела в скупщине вершились быстро. Проголосовали за доверие новому правительству и осудили деятельность старого, после чего правительство предложило Народному собранию внести изменения в некоторые законы.

Предложение приняли единогласно, изменения в законы внесли, поскольку без этих изменений и дополнений эти законы мешали кой-каким министерским родственникам и приятелям занять более солидные посты на государственной службе.

Заранее одобрили все расходы, которые правительство совершит сверх бюджета, после чего скупщина была распущена, депутаты, уставшие от государственных дел, разъехались по домам отдыхать, а члены правительства, благополучно преодолев все препоны, довольные всеобщим народным доверием, организовали дружескую вечеринку, чтобы отдохнуть за стаканом вина от тяжелых забот по наведению порядка в стране.

Несчастные новые правители сразу же должны были начать думать, а это ремесло дается им плохо. Несколько дней, надо сказать, они держались гордо, прямо-таки героически; пока в кассе оставались деньги, они по целым дням с бодрыми и радостными лицами принимали депутации и произносили трогательные речи о счастливом будущем их дорогой измученной Страдии, а по ночам устраивали роскошные пиршества, пили, пели и провозглашали патриотические здравицы.

Когда же государственная казна опустела, господа министры принялись всерьез обсуждать, что можно предпринять в таком отчаянном положении. С чиновниками легко — они уже привыкли сидеть без жалованья по нескольку месяцев; пенсионеры — люди старые, пожили достаточно; солдатам на роду написано геройски переносить муки и страдания, а посему нет ничего плохого в том, если они и поголодают героически; поставщикам, предпринимателям и прочим добрым гражданам счастливой Страдии очень просто объявить, что оплата их счетов не вошла в государственный бюджет этого года. Но вот как быть с министрами? За то, чтобы о них хорошо говорили и писали, надо платить. Нелегко и с другими важными делами, есть дела поважнее и самой Страдии.

Подумали… и пришли к мысли о необходимости поднять хозяйство, а ради этого решили обременить страну еще одним крупным долгом, но так как для заключения займа нужна порядочная сумма — на заседания скупщины, на разъезды министров по заграницам, то решили собрать все депозиты государственных касс, где хранятся деньги частных лиц, и таким образом помочь родине, попавшей в беду.

В стране наступил невообразимый хаос: одни газеты пишут о правительственном кризисе, другие о благополучном завершении переговоров о займе, третьи и о том и о другом, а правительственные газеты утверждают, что благосостояние страны сейчас на такой высоте, какой не достигало никогда ранее.

Все больше толковали о спасительном займе, и газеты все шире освещали этот вопрос. Интерес к нему возрос настолько, что почти прекратилась всякая работа. И поставщики-торговцы, и пенсионеры, и священники — все в лихорадочном, напряженном ожидании. Всюду, в любом уголке страны только и говорили, спрашивали, гадали что о займе. Министры направлялись то в одно, то в другое иностранное государство; ездили по одному, по два, а то и по три человека сразу.

Скупщина в сборе, и там обсуждается, взвешивается и наконец одобряется решение любой ценой получить заем, после чего депутаты разъезжаются по домам. Отчаянное любопытство в обществе разгорается все сильнее и сильнее.

Встретятся двое на улице и, вместо того чтобы поздороваться, сразу:

— Что слышно о займе?

— Не знаю!

— Ведутся переговоры?

— Наверное!

Министры все чаще отбывали в иностранные государства.

— Министр вернулся, не слышали?

— Как будто.

— А что сделано?

— Все в порядке, должно быть.

Наконец правительственные газеты (правительство всегда имело по нескольку газет, — точнее, каждый министр — свою газету, а то и две) сообщили, что завершены переговоры с одной иностранной фирмой и результаты их весьма благоприятны.

Чуть народ немного успокоился, как правительственные газеты оповестили, что на днях в Страдию приедет уполномоченный фирмы г. Хорий для подписания договора.

Вот когда страсти достигли апогея! В устных и письменных препирательствах сказались и нетерпеливое ожидание, и истерическое любопытство, и непоколебимая вера в иностранца, который должен был спасти страну.

Ни о ком другом не говорили и не думали, кроме как о Хории. Пронесся слух, что он приехал и остановился в гостинице, и любопытная толпа — мужчины и женщины, старики и молодые — обезумело ринулась туда, давя упавших.

Появится на улице заезжий иностранец, сейчас же один толкает другого.

— Гляди-ка, иностранец! — И оба значительно смотрят друг на друга, всем своим видом спрашивая: «А не Хорий ли это?»

— Пожалуй, он?

— И я так думаю.

Оглядят еще раз иностранца с ног до головы и приходят к выводу, что он. И понесут по городу весть: «Видели Хория!» Она молниеносно проникает во все слои общества, и через час-другой весь город с уверенностью повторяет, что Хорий здесь, его видели своими глазами и с ним лично разговаривали. Забегает полиция, забеспокоятся министры: скорее увидеться с ним и оказать ему почет!

А его нет.

Наутро газеты извещают, что вчерашний слух о приезде Хория не соответствует действительности.

До чего дошло дело, можно судить по такому событию.

Однажды я оказался на пристани, когда причаливал иностранный корабль. Корабль пристал, и начали выходить пассажиры. Я беседовал с одним своим знакомым, как вдруг хлынувшая к сходням толпа чуть не сбила меня с ног.

— Что случилось?

— Кто это? — спрашивают со всех сторон.

— Он! — отвечают.

— Хорий?

— Да, приехал!

— Где же он?!

Толпа зашумела, началась давка, толкотня, драка, каждый старался протиснуться вперед и что-нибудь увидеть.

И я в самом деле увидел иностранца, умолявшего отпустить его, потому что он спешил по срочным делам. Он едва мог говорить, прямо стонал, сдавленный плотным кольцом любопытной толпы.

Полицейские сразу смекнули, в чем состоит их долг, и бросились оповещать о его приезде премьер-министра, всех членов правительства, председателя городской управы, главу церкви и остальных сановников страны.

Прошло немного времени, и в толпе раздались голоса:

— Министры, министры!

И правда, появились министры и высшие сановники Страдии — в парадном одеянии, при всех своих регалиях (в обычное время они носят не все ордена, а лишь по нескольку). Толпа расступилась, и иностранец оказался в центре, перед лицом встречающих.

На почтительном расстоянии министры остановились, сняли шляпы и поклонились до земли. То же повторила за ними толпа. Иностранец выглядел смущенным, испуганным и в то же время удивленным, но с места не двигался, а стоял неподвижно, как статуя.

Премьер-министр шагнул вперед и начал:

— Дорогой чужеземец, твое прибытие в нашу страну будет золотыми буквами вписано в историю, ибо оно составит эпоху в жизни нашей страны и принесет счастливое будущее нашей любимой Страдии. От имени правительства, от имени всего народа приветствую тебя как нашего спасителя и восклицаю: «Ура!»

— Ура! Ура! — разорвал воздух рев тысячи глоток.

Глава церкви запел псалом, и в храмах столицы Страдии зазвонили колокола.

По окончании официальной части министры с любезными улыбками на лицах направились к иностранцу, по очереди с ним здоровались и, отступив назад, продолжали стоять с непокрытыми, склоненными головами. Премьер-министр заключил в объятия чемодан, а министр финансов — трость знаменитого человека и несли их как святыню. Чемодан, разумеется, и был святыней, так как в нем, видимо, находился решающий судьбу страны договор: да, в этом чемодане было заключено не больше не меньше как будущее, счастливое будущее целого государства. И премьер-министр, сознавая, что держит в своих руках будущее Страдии, выглядел торжественно и гордо, словно преображенный.

Глава церкви, человек, богом наделенный великой душой и умом, тотчас оценив все значение этого чемодана, присоединился со своими священниками к премьер-министру и затянул священное песнопение.

Процессия двинулась. Он с министром финансов впереди, а чемодан в объятиях премьер-министра, окруженный священниками и людьми с обнаженными головами, за ними. Идут они плавно, торжественно, медленно и поют божественные песни, а кругом звонят колокола и пушки палят. Медленно пройдя по главной улице, они направились к дому премьер-министра. Дома и кофейни, храмы и канцелярии — все опустело; все живое высыпало на улицу, чтобы принять участие в этой знаменательной встрече великого иностранца. Даже больные не остались в стороне: их на носилках вынесли из жилищ и больниц, чтобы дать возможность и им посмотреть на редкое торжество. Боль словно рукой сняло при мысли о счастье дорогой родины. Вынесли и грудных младенцев, и они не плачут, а таращат глазенки на великого иностранца, будто чувствуют, какое счастье для них готовится.

Когда подошли к дому премьер-министра, уже спустился вечер. Иностранца скорее внесли, чем ввели, в дом, за ним вошли все министры и сановники, а толпа все не расходилась, продолжая с любопытством глазеть в окна или просто стоять, уставившись на дом.

На следующий день с поздравлениями к великому иностранцу начали стекаться депутации народа, а еще на заре к дому премьер-министра медленно подъехала тяжело нагруженная разными орденами карета.

Само собой разумеется, иностранец тут же был избран почетным председателем министерств, почетным председателем городской управы, президентом Академии наук и председателем всевозможных благотворительных обществ и товариществ, а в Страдии их было множество, имелось даже Общество основания обществ. Все города избрали его почетным гражданином, ремесленники провозгласили своим покровителем, а один из полков был в его честь назван «могучий полк Хория».

Все газеты приветствовали его пространными статьями, многие поместили и его фотографию. В честь именитого гостя чиновники получили повышения, полицейские — и повышения, и награждения; были также открыты многочисленные новые учреждения, в которые приняли много новых чиновников.

Двое суток продолжалось бурное веселье. Гремела музыка, звонили в колокола, стреляли из пушек, звенели песни, рекой лилось вино.

На третий день одуревшие от веселья министры, вынужденные жертвовать своим отдыхом во имя счастья страны и народа, в полном составе собрались на заседание для завершения переговоров с Хорием и подписания эпохального договора о займе.

Вначале велись частные разговоры. (Я забыл сказать, что во время веселья чемодан находился под сильной охраной.)

— Надолго ли вы задержитесь здесь? — спросил его премьер-министр.

— Пока не кончу дела, а оно еще потребует времени!

Слова «потребует времени» встревожили министров.

— Вы полагаете, что потребуется еще время?

— Конечно. Такое уж дело.

— Нам известны ваши условия, вам — наши, и я думаю, что никаких помех не должно возникнуть, — сказал министр финансов.

— Помех? — испугался иностранец.

— Да. Я уверен, что их не будет!

— И я надеюсь!

— В таком случае мы можем сейчас же подписать договор! — продолжал премьер-министр.

— Договор?

— Да!

— Договор подписан, и завтра с утра я отправлюсь в путь, но навсегда сохраню благодарность за такую встречу. Говоря откровенно, я очень смущен и не совсем понимаю, что со мной произошло. Правда, я в этой стране впервые, но мне и во сне не снилось, что неизвестного могут так встречать. Мне кажется, что это сон.

— Так вы подписали договор? — воскликнули все в один голос.

— Вот он! — сказал иностранец и, вынув из кармана листок бумаги с текстом договора, принялся читать на своем языке. Договор был заключен между ним и продавцом слив, живущим в глубине Страдии, который с такого-то числа обязывался поставить ему такое-то количество слив для изготовления повидла.

После оглашения такого глупого договора иностранец был тайно изгнан из Страдии. А как еще могло поступить столь мудрое и цивилизованное государство? Через три дня правительственные газеты поместили такую заметку:

Народ поговорил немного о Хории и перестал. Все пошло своим чередом.

Размышляя над последним событием, я пришел в восторг от всеобщей гармонии в Страдии. Здесь не только министры симпатичные и достойные люди, но, как я заметил, и глава церкви остроумный и талантливый человек. Кто бы мог догадаться в час, когда решается судьба государства, запеть над чемоданом торговца божественный гимн, оказав тем самым огромную помощь трудолюбивому правительству в его великих подвигах. Как не быть удаче при такой слаженной работе?

Я решил при первом же удобном случае посетить мудрого отца, главу церкви, чтобы поближе познакомиться с этим великим страдианином…

Перевод Г. Ильиной.