Голова сахара

Голова сахара

Не успело солнце зайти, как Радан Раданович, что живет в Крниче, выехал на пустой повозке из Ш.

То и дело он подхлестывает волов — торопится домой, далеко ему… Вдруг видит, бежит за ним низенький господин в меховой шапке и кричит:

— Постой, братец! Эй, братец, погоди! — И машет ему рукой, чтобы остановился.

Обернулся Радан и придержал волов. Подходит к нему господин, низенький, пучеглазый, с подстриженной бородкой, в зубах коротенькая трубочка, и спрашивает, кривя губы:

— Это что у тебя, братец?

— Где?

— А вот, — говорит господин и показывает пальцем на большой бурав, ввернутый в подушку передней оси.

— Не видишь разве, бурав, — отвечает Радан, не склонный попусту растабарывать, когда ему недосуг.

— А скажи, братец, для чего он тебе? — спрашивает господин.

— Сверлю ступицы, ярма, подушки и прочее, — говорит Радан, окидывая его взглядом с головы до ног.

— Наверное, вы протыкаете этим подушки, когда хотите достать шерсть, чтобы перетрясти ее? — говорит господин, полагая, что речь идет о подушках, которые кладут под голову.

— Да не те, а вот эти подушки, — говорит Радан и показывает рукой на подушки передней и задней осей.

— А старый он, братец? — любопытствует господин.

Радан, уже поняв, с кем имеет дело, говорит, чтобы отвязаться:

— Сколько богу да волам, столько и ему.

— Неужели такой старый? — удивился господин.

— А ты как думал! — подтверждает Радан и трогает волов.

— Погоди, братец, пожалуйста! — останавливает его господин.

— Чего тебе?

— Не продашь ли ты мне его?

— Не могу, самому нужен!

— Но я прошу тебя, братец, продай!

— Не могу, мне бурав самому нужен.

— Я хорошо заплачу.

— Не могу, и все, — говорит Радан и трогает.

— Но, пожалуйста, братец, погоди!

Радан опять останавливается и, словно колеблясь, говорит:

— Что ж, можно и продать, только боюсь, дороговато тебе покажется!

— Сколько же он стоит, братец? — спрашивает господин, обрадованный тем, что Радан соглашается продать.

— Два рубля.

Господин тут же достал из кармана два рубля, отдал их Радану и взял бурав. Потом заглянул в повозку и, увидев торбу с покупками, спрашивает:

— А это что у тебя, братец?

— Это торба! — потешается Радан, приметивший, что у господина не все дома.

— Знаю, знаю. А чего ты накупил?

— Опанок, соли и еще кое-чего.

— Что ж, вы соль кусками в пищу кладете? — спрашивает господин, разглядывая ком соли.

— Сначала малость толчем.

— А опанки в церковь надеваете?

— Да, в церковь.

— А так босые ходите?

— Да, босые ходим, — отвечает Радан, лишь бы сказать что-нибудь.

— А змей вы не боитесь, когда босыми ходите?

— Нет, не боимся!

Тут господин развязал один из узелков в торбе и, словно удивляясь, говорит:

— Смотри-ка! Да ведь это же голова сахара!

— Да, голова сахара!

— Для кофе, наверное?

— Да, для кофе!

— И вы делаете варенье, печенье, локум, не так ли?

— Нет, это наш уездный начальник будет делать. У нас, слава богу, этого не делают!

— Так у вас начальник есть?

— Да, есть! — отвечает Радан, уже теряя терпение.

— А детки у него есть?

— Есть.

— Так вы для него купили сахарную голову?

— Да, для него.

— Э-э, видите ли, это хорошо, когда крестьяне так любят своих начальников.

— Хорошо.

— А вы на свои деньги купили?

— Нет. Он дал.

— Значит, на его деньги купили. Прекрасно, прекрасно. Выходит, это он будет делать детям локум.

— Да, да, он будет делать! — говорит Радан и спрашивает: — Извини меня за вопрос… Кто ты такой?

— Я?

— Да, ты; кто ты такой?

— Я, понимаете ли, профессор.

— Вот как! Значит, прохвессор, учишь старших учеников?

— Да, да, — отвечает профессор.

— Э, да ты, брат, почтенный человек, — говорит Радан и с состраданием смотрит на него; в глазах Радана можно прочесть: «Господи, и этот бедняга еще учит кого-то!»

И, хлестнув волов, говорит:

— Будь здоров, господин прохвессор.

— Сервус![8] — отзывается профессор.

— Дай бог, чтобы от тебя польза была! — уже открыто издевается Радан.

— Ваш покорный слуга, — отвечает профессор.

— Иди-ка ты прямо, да не свались в яму! — говорит Радан, давясь от смеха. И погнал волов, торопясь добраться хотя бы до трактира в Дубраве, а там уж будет легче. После передышки и ехать веселей.

Время уже близится к полуночи. В дубравинском трактире сидят крестьяне из окрестных сел. Кто вино пьет, кто ракию, кто в «туза» играет, кто — в «ремешок». Перед трактиром остановилась повозка. Открылась дверь, и вошел Радан.

— Добрый вам вечер, братья! — поздоровался он сразу со всеми.

— Здорово, Радан! Откуда ты в такую пору? — спросил тот, что сунул палец в ременную петлю, и поглядел на Радана.

— Не попал! — крикнул другой, в руках которого был ремень. — Давай двугривенный!

— Где ты, там неудача, Радан! — отдергивая руку, словно обжегшись, говорит тот, что совал палец в петлю. — Только на тебя глянул, двугривенный проиграл!

— Ведь это ты играешь в «ремешок»! При чем тут я! — говорит Радан.

— Как живешь, Радан?.. Туз, туз, туз!.. Откуда ты?.. Туз, туз… В такую пору? Где туз? — почти нараспев выкликает один из игроков, держа в правой руке две, а в левой одну карту, быстро меняя их местами, как требуют того правила игры, и одновременно расспрашивая Радана.

— Из города еду, — отвечает Радан.

— Вот он туз! — кричит отгадывающий и шлепает по одной из карт.

— Завтра будет туз! — восклицает сдающий, переворачивает карту и показывает даму.

— Эх, ни дна ему, ни покрышки! — кричит неотгадавший. — А и верно, ты, Радан, неудачу приносишь!

— Сами вы, как я погляжу, неудачники, — отвечает Радан. — Ну хватит дурака валять, посидим как люди.

— Ей-богу, верно говоришь, — поддержали проигравшие, поднялись и уселись за длинный стол. Встали и другие, бросили игру и подсели к Радану. Радан заказал себе вина, остальные — кто что хотел.

— А чем ты на базаре торговал? — спрашивает тот, что проиграл в «ремешок».

— Продал малость пшеницы да шерсти. Подходит юрьев день, а с ним, прости господи, мои мучения. Надо налог платить, а тут время приспело этому поганцу процент выплачивать, хоть ты лопни.

— Не Узловичу ли? — спрашивает тот, что сдавал карты.

— Ему, скотине!

— Э, попался Узловичу в лапы, добром не вырвешься!

— А скажи, Радан, — спрашивает один из крестьян, — скажи по правде, сколько ты у него занял?

— И не говори, брат! Не дай бог никому в такие долги влезть! Помнишь, в позапрошлом году я отделился от брата. Остался с женой и детьми. Что делать? Как быть? Не знаешь, за что прежде браться: то ли за скотом смотреть, то ли плетень ставить, столбы вкапывать да оплетать. А жить-то в хлеву приходится. Дожди пойдут, куда деваться? Дом ставить надо, а не на что. Уж и стыдно, люди смеются: «Вот так работничек! До сих пор в хлеву живет!» — и нет тебе никакого выхода!

— И верно, нет, — сказал кто-то.

— Как быть? Куда податься? Э, думаю, возьму-ка деньжат взаймы, какая ни на есть, а крыша над головой будет. Да как бы не так! Денег-то в долг никто не дает, хоть плачь! Давать дают, да назад вдвойне требуют. Потом зажмурился и айда к жиду нашему, Узловичу поганому. «Дай ради бога, и по-божески!» А он видит, припекло тебя, и стрижет как хочет. Так с грехом пополам вырвал у него пятьдесят дукатов и построил домишко. Эх, господи, да кабы не дети, завтра же спалил бы его!

— И он дал тебе пятьдесят дукатов? — спрашивает тот, что играл в «ремешок».

— Дал, чтоб ему пусто было!

— И большой процент содрал? — спрашивает игравший в «туза».

— Эх, брат, кабы только процент, это бы еще так-сяк; он мне в вексель восемьдесят дукатов записал, да еще процент со всего… Год проходит, надо платить, а денег взять негде. Просил его, заклинал подождать месяц-другой, пока продам ракию и поросенка, наскребу денег и заплачу. Куда там! Он и головы не повернул, только сказал: «Деньги на стол, не то в суд!..» Эх, муки мученические! К кому я только ни бегал, все напрасно. Из земли не выкопаешь. Снова молил его, молил, как самого господа бога, прости господи! Напоследок говорит: «Давай перепишем вексель». Насчитал он там и за просрочку, и за процент, и за составление, вышло ровнехонько сто дукатов. «Сейчас, говорит, перепишем вексель, но сделаем его на сто пятьдесят дукатов». Куда ни кинь, все клин! Дал я ему вексель…

— Эх, Радан, бог с тобой! Неужто дал?! — ужасается один из собеседников.

— А что делать, брат! Пошел бы мой дом с молотка, куда бы я тогда делся? Сейчас, поверь, и сам не знаю, как быть… Ополоумел совсем. Что ни заработаешь, все ему… Тебе пользы никакой. Работай, голодай, издыхай, — все отдай другому, а сам живи как скот!

— Эх, Радан! Мало ли он людей погубил! — соболезнует один. — Дай бог тебе уцелеть!

— Эх, муки наши! Кто в долги влезет, не видать тому больше светлых денечков, — добавляет другой.

— И кто только выдумал этот проклятый процент, хотел бы я знать? — замечает тот, что играл в «ремешок».

— А бог его знает! — говорит тот, что проиграл в карты. — Слышал я от старых людей, что, когда душа процентщика попадает на тот свет, ее там заливают расплавленным серебром, а тело его никогда не гниет в земле, только почернеет, окаменеет, да и остается на веки вечные как черный обгорелый пень.

— Кто дает деньги в рост и кто обвешивает, — говорит ставивший палец в ременную петлю, — тот так и затвердеет в земле. Не даст ему этот грех даже истлеть, как другим людям.

— Да, да, кто обвешивает, на того тоже ложится проклятье, — подхватывает тот, что укладывал ременную петлю. — Помнишь, лет десять тому назад, незадолго до ильина дня, поднялась сильная буря, там, на Медведнике. Сказывают, ветром тогда вырвало дуб, что рос у дороги. А было тому дубу, может, больше трехсот лет. И вот, говорят, подняло его к облакам, словно перышко, а в корнях его человек застрял. Черный как уголь. Губы и щеки проткнуты крючками от безмена, а в горло всажен безмен как есть целиком, с цепью и балансиром. Человек этот, говорят, обвешивал, вот его бог так и наказал…

— Вот это ветер! — удивляется тот, что держал карты.

— То ли еще бывает, — говорит Радан. — В позапрошлом году тут такая буря разыгралась, что чуть все градом не побило. Спасибо, ветер в горы повернул, а то бы беды наделал.

— Ушли злые духи, — добавляет кто-то. — Как раз на вершине Превоя они и подрались… Гремело, гремело… чистый содом! Пока вражья сила за горы не подалась. На другой день люди пошли посмотреть… Все дубы повалены.

— Отчаянно дерутся нечистые перед бурей. Спаси, господи!

— Ты слышал, что говорит наш Станко? Он тоже злой дух. Когда, говорит, драка начинается, хватают дуб за верхушку, выдергивают из земли, как зеленый лук, и дерутся. Я видел его летом, когда он в реке купался, — весь синий, ровно в краске вымазанный. Избили его, говорит, нечистые, но он им все равно не дал вредить.

— И так всякий год бьются на Превое, без этого не обходится, — говорит Радан.

— Самое что ни на есть проклятое место. Среди бела дня там жуть берет, что уж про ночь говорить, — подтверждает тот, что держал карты.

— Где ее нет, этой нечистой силы, — вставляет Радан, — и на том броде, что возле мельницы, и повыше, у Петрова омута… Не знаешь, где хуже.

— Ох, и страшно же у Петрова омута, — говорит тот, что ставил палец в ременную петлю. — Я и посейчас диву даюсь, откуда у Петра храбрость взялась среди ночи туда нырнуть!

— Неужто нырнул? — спрашивает кто-то.

— А как ты думал! Поднялся, говорит, ночью рыбу ловить, ну и прямо к омуту. Хорошо кругом, тишь, вода спокойная, месяц молодой чуть-чуть светит. Пришел, забросил в первый раз сеть, поймал несколько рыбин; забросил в другой раз — опять поймал; забросил в третий раз — зацепилась сеть. Дергал ее по-всякому, никак не идет. Дай, думает, нырну. Скинул одежонку, засучил штаны и нырнул в омут.

— Ночью и нырнул? — дивятся все такой смелости.

— Ну да, нырнул! Опустился на дно и видит, сеть зацепилась за большущий пень; едва распутал, потянул сеть и собрался вынырнуть, да не тут-то было! Что-то сковало ему обе ноги и тянет вниз, как свинец. Он и так и сяк, все силы напряг, а его все на дно тянет! Тогда он уцепился руками за корягу какую-то и кое-как выкарабкался на берег. И что же он видит? На ногах у него колодки, желтые как воск…

— Ой!.. — восклицают все в один голос, испуганно озираясь.

— Поглядел, в самом деле колодки! Как быть? Снять их не может. Дай, думает, поплетусь потихоньку, а там что бог даст! Взял сеть и рыбу и пошел по насыпи. Идет он так потихоньку, идет… И вдруг перед ним черный поп! Совсем черный, как обугленный; лицо до самых глаз бородой заросло. «Давай я тебе колодки сниму!»

— Прямо так и попросил? — удивляется кто-то.

— А как же! «Дай, говорит, мне эти колодки!» — «Не дам», — ответил Петр. «Ну дай же, не мучься, сниму я их с тебя!» — «Нет, не дам!» — сказал Петр и пошел. Пропал поп. Неизвестно ни куда делся, ни что с ним стало. Ни звука, ни шороха — ничего! А Петр идет себе полегоньку по насыпи и идет. И вдруг у него с левой ноги спала колодка. Он поднял ее и пошел немного быстрей. И видит — впереди, на расстоянии ружейного выстрела — зачернело что-то маленькое, как клубок. Показалось Петру, что оно из воды выскочило и упало на насыпь. Помчалось оно прямо к Петру и все растет, растет, растет и вертится, как волчок; домчалось до него и оказалось опять тем самым попом. Снова просит поп колодки. Петр никак не соглашается. Покрутился поп возле него — все колодок добивался — и снова исчез. Спала с ноги и вторая колодка. Поднял Петр и эту колодку и пошел быстрее. Идет он так, идет, и вдруг его сзади хватает кто-то за плечо. Оборачивается Петр, а это опять тот поп. «Так дай же ты мне эти колодки!» Не дает ему Петр колодок, и все тут. Поп кружит вокруг него, кружит. Но как петух запел где-то на селе, так он и исчез.

— А колодки с собой унес? — спрашивает тот, что держал карты.

— Так он тебе и отдал! Нет! Принес он их домой. Развел, говорят, большой костер, словно быка собрался жарить. А когда костер разгорелся как следует, он разгреб жар и бросил колодки в огонь! Бог ты мой, что тут началось — поднялся писк, треск, стрельба, ровно кукурузные зерна жарились. Он нагребает на колодки жар, а в костре пищит, стреляет, только уголья в стороны летят. А он знай себе нагребает да нагребает, пока не утихло. Петр потом еще сверху дров наложил, чтобы хорошенько прогорело. А как после золу-то разгреб, смотрит — колодки стали черные как уголь.

— Вишь ты, обгорела нечистая сила! — заключает Радан.

— А куда он их дел? — интересуются остальные.

— Забросил на чердак, и там они бог знает сколько валялись. Люди приходили поглядеть на них, как на чудо. А после, говорят, пропали они. То ли украл их кто, то ли сами сгинули, не знаю.

— А ты их видел? — спрашивает Радан.

— Нет, не видел, но мне говорили люди, которые видели.

Так за чаркой вина сыпались истории одна другой страшнее. На дворе была уже глухая ночь, когда Радан отъехал от трактира. А другие еще остались. Подогретому выпитым и, видимо, слегка напуганному страшными рассказами Радану все казалось, что в уши ему дует какой-то знойный ветер. А вот и брод под мельницей. Только собрался переезжать брод, как вдруг в стороне над дорогой заплакал ребенок.

«Откуда тут ребенку быть в такую пору?» — подумал Радан в тревоге.

Ребенок все плачет. Пригляделся Радан, а ребенок спускается к нему: маленький, от горшка два вершка… Чернеет в темноте, и не разглядишь.

— Ты что плачешь, малец? — спросил Радан.

— Коз потерял, боюсь домой идти.

— А чей ты?

Ребенок плачет, а говорить не хочет.

— Садись в повозку, — сказал ему Радан.

Мальчик, всхлипывая, вспрыгнул на повозку. Радан сел на передок и погнал волов в воду. Только выехали на середину реки, мальчишка стал смеяться, скаля зубы; и смех-то у него не как у других детей, не людской какой-то:

— Наша голова! Ха-ха! Наша голова! Ха-ха-ха!

Обернулся Радан, а мальчишка вытащил из торбы голову сахара, отломил сверху кусок и грызет.

— Не трогай сахар! — закричал Радан, а сам подумал: «Тут дело нечистое!»

Ребенок вздрогнул и сунул голову сахара в торбу. Радан, глядя вперед, стал погонять волов. И тут вдруг навалилось что-то ему на плечи и тянет назад все сильнее и сильней: хочет повалить его на спину. Схватился он рукой за плечо, а на нем… лапа! За другое — лапа! Обернулся с трудом — нет ребенка в повозке. Волы напряглись, хрипят, ровно повозка камнем гружена, а Радану все тяжелее и тяжелее. Чувствует, что когти уже пропороли ему гунь и вот-вот до кожи доберутся. Повел он плечами, стараясь стряхнуть нечистую силу, да не тут-то было — еще крепче прижало! Волы из сил выбиваются, а повозка еле движется. Хотя бы до берега добраться! Хлестнул Радан волов изо всех сил, и те еле-еле вытащили повозку на берег.

Слез Радан потихоньку с повозки, чтобы волам легче было… Слез, а двинуться не может… валит его на землю, и все тут. Гнет, аж кости трещат. На повозку взобрался — волы не могут с места двинуться. Подушка под Раданом скрипит, словно на нее жернов навалили. Хоть помирай! Холодный пот прошиб мужика. Целый час провозился он так с нечистой силой. Тут, к счастью, петухи запели.

Соскочил малец со спины и в сторону… Оглянулся и сказал:

— Благодари бога, Радан, что петух запел, а то бы ты так дешево не отделался! Но все равно, голова сахара здесь остается!

И исчез. Радан перекрестился, достал из-за пазухи платок, вытер пот и тронул волов. Петухи стали кричать чаще. На самой заре он доехал до дому.

Ей-богу, не знаю, чем только бедняги уездные начальники насолили тем, кто пишет в газетах и сочиняет книги! Кто ни обмакнет перо в чернильницу, непременно проедется насчет уездного начальника и чего только про него не напишет: и голова у него повязана турецкой красной чалмой с хвостиками, и мотня у штанов до земли свисает, и трубку курит, сидя на молельном коврике, скрестив ноги, и взятки берет. А уж о носе, голове, шее, животе и ногах и говорить не приходится! Такое изобразят, что боже сохрани и помилуй. Из здорового и нормального человека урода сделают! Такого во сне увидеть страшно, а не то чтобы с ним дело иметь. По правде говоря, я их нисколечко не защищаю: есть среди них и уроды. Мир полон горя и уродства. Ну так что же — все и писать об уродствах, ни за что ни про что пугать честной народ? А почему бы не изобразить хорошего начальника?! Вот я, например, знаю одного такого весьма красивого и превосходного начальника, некоего Максима Сармашевича.

Вот уже два года, как он ходит в уездных начальниках. Думаю, что вы видели его, если вам случалось бывать на пасху или успение во время службы в н-ской церкви. Уездная управа находится поблизости; меньше часа ходу. Когда в н-ской церкви бывает торжественная служба, то приезжают даже господа из Владимирацев. Начальника вы легко узнаете. Из всех мундиров, в каких приезжают владимирацкие господа, его мундир самый новый. В трех шагах за ним всегда следует долговязый стражник с пистолетами и ятаганами за поясом, а на поясе висит целая гирлянда из кожаных кисетов, пузырьков, огнива и прочих жандармских побрякушек. Начальник очень любит этого стражника и даже прихватил его с собой, переезжая в другой уезд. Кроме мундира и стражника, у начальника есть и другие приметы: прекрасная выправка, благообразная внешность. Да что и говорить: любой поглядит и скажет, что сама природа предназначила его в начальники. А как он официально держится! Могу побиться об заклад, что никогда не доводилось вам видеть начальника, у которого и в смехе, и во взгляде, и в любом самом незначительном движении сквозила бы такая строгая официальность, как у Максима Сармашевича, нашего славного уездного начальника.

А вот, например, каков был Яков Яковлевич, стоявший во главе уезда до Максима. Никогда, бывало, не придет с утра в канцелярию, не выпив в трактире пять-шесть шкаликов водки; а потом вылупит глаза и плюется, и икает, и ставит кляксы на всех бумагах, которые попадают ему в руки, в канцелярии у него пахло, как в бурдюке из-под ракии.

Этот же начальник — нет!.. Придет с утра трезвый, опрятный, аккуратно причесанный, умытый; сядет за стол и попросит у своего стражника стакан холодной воды и кусочек сахара, и тот сразу же подаст все на чистом подносе. Начальник отопьет немного воды и почистит ногти, опять отопьет и опять почистит ногти — пока выпьет воду, ногти в порядок приведет. Потом ему приносят кофе. Он закурит сигару, затянется не спеша и прогуляется по канцелярии, отхлебнет кофейку и снова покурит, прогуляется и отхлебнет. Потом сделает замечание стражнику, если увидит какой непорядок, возьмет бумаги и приступит к работе…

А вот, например, каков был Сима Симеунович, что служил здесь еще до Якова. Канцелярия при нем всегда была загажена, непроветрена, пахло в ней бумагами, летом к тому же он разувался в канцелярии и держал на полке между бумагами бутылку с сывороткой, которую «пил от груди»… Прямо-таки не дождешься, бывало, когда вырвешься на свежий воздух.

Этот же начальник — нет! У него после обеда, особенно летом, окна раскрыты, на столе непременно цветы; зимой пахнет ладаном или жженым сахаром — любо-дорого войти. Так бы, кажется, и судился каждый день, только бы приходить в такую чистую, проветренную и надушенную канцелярию и к такому хорошему начальнику!

Да и жена и дети у Максима все какие-то учтивые, все у них как надо. И дети его ведут себя по-господски, хоть, правда, и шаловливы немного. Один из его сыновей давно уже в Белграде: учится в гимназии.

Теперь вы сами видите, что редко где найдется такое милое и приятное начальниково семейство. И вот этот превосходный начальник собрался в одно прекрасное утро объехать свой уезд.

— Ты готов, Джюко? — спросил он стражника, своего любимца.

— Да, господин начальник! — ответил стражник, сдвинув левой рукой феску с кисточкой на самый затылок.

— Ты тоже поедешь со мной. Вели подавать бричку.

Бричку подали, начальник сел и махнул рукой Джюко:

— Садись!

Джюко сел в бричку напротив начальника.

— А сейчас, Джюко, прямо в Вучевицу, — сказал начальник, когда бричка уже выехала со двора и покатила по дороге. — Она всех ближе, и там удобнее всего позавтракать… Ты уже знаешь… Да, кстати, ты захватил что надо? — спросил начальник, чуть понизив голос, чтобы не слышал кучер.

— Голову? — так же тихо спросил Джюко.

Начальник кивнул.

— Захватил… Эх, господин начальник, разве я могу забыть про это.

— Жаль только, подпортил ее этот пьяница.

— Ничего, господин начальник. Такая большая голова… Я этаких и не видывал… Он мне тут заливал, будто его что-то испугало и отломило кусок. Словно я не знаю, что он сам по пьяному делу и отломил. Изуродовал такую голову!

— Не беспокойся… Может, и так сойдет. Как ты думаешь, Джюко?

— И еще как, господин начальник! Народ глупый, чего он понимает? Настоящие скоты!

— Только, Джюко, чтоб все было по-умному! Никому ни слова… Не хочу, чтобы обо мне говорили, будто я взятки беру. Смотри и сам не бери. Если возьмешь хоть яблоко, я с тебя при всех семь шкур спущу… Я их другим манером пообстригу!.. Только действуй по-умному. А уж третья деньга — твоя и божья!

— Спасибо, господин начальник! — поблагодарил Джюко, слегка приподнявшись и приложив руку к шапке. — Об этом не сомневайся. Я из них денежки повытрясу. Увидишь, какие чудеса я стану творить, как приедем в Вучевицу. Там мы сделаем почин, авось у вучевичан окажется легкая рука…

Итак, наш превосходный начальник пускается в долгий разговор со своим верным Джюко. Составляются грандиозные планы, взвешиваются все обстоятельства и средства, подсчитывается капитал, строятся дома; словом, дело началось с малого, с головы сахара, запрятанной в торбе у Джюко, а разрослось до неимоверных размеров… Так беседуя и составляя планы, они приехали в Вучевицу.

Начальник остановился у сельского старосты Степана Стенчича.

Давно не было такой суматохи при встрече, как в тот день в Вучевице. Староста Степан и его помощник с ног сбились, отдавая распоряжения и стараясь как можно лучше принять и угостить своего начальника. Режут цыплят, поросят, ягнят; пекут слоеные пироги, пышки, цицвару, тащат свежий каймак, брынзу, молоко, выдержанную ракию, что хранится уже несколько лет. Начальник сел в тени на разостланных ковриках, вокруг него собрались пожилые, избранные люди и ведут с ним разговор.

— Как нынче урожай? — спрашивает начальник.

— Так себе, господин начальник! Не то, что в старые годы.

— Да, не стало прежних урожаев. Помню, в бытность свою практикантом я на шестьдесят талеров жил лучше, чем сейчас, когда начальником стал.

— Верно, господин начальник, — поддакивают крестьяне.

— Не те нынче урожаи, не те! И народ не тот пошел. Не уважают ни стариков, ни чиновников, ни священника, никого. Никто богу не молится, в церковь не ходит.

— Верно, господин начальник, правильно говоришь! — хором подтверждают крестьяне.

— А раньше-то как бывало? Каждый праздник сходится в церковь тьма народу. Как следует помолятся богу, а потом усядутся за стол, пригласят своих начальников и пируют, веселятся до глубокой ночи.

— Так, ей-богу, так, господин начальник, — снова возглашают вучевичане.

— Служил я младшим писарем у покойного Вула Ивича, уездного начальника. Так когда мы возвращались с престольного праздника, два стражника полные мешки подарков несли. Тут тебе и чулки, и полотенца, и яблоки, и материя всякая, и шерсть, и ковер, и ягненок даже… А теперь никто ничего не дарит. Нет, братцы, нет, ничего нет; прошли старые годы, когда были урожаи…

— Верно говоришь, господин начальник, ей-богу, верно! — изрекает один из крестьян. — Эти нынешние совсем от рук отбились, обнаглели — господи помилуй нас, грешных… Что творится… удивительно, что и эту-то малость еще бог дает.

— И как обнаглели! — продолжает начальник. — Бывало-то, в прежние времена, завидев начальника, крестьянин, хоть из другого уезда, за пушечный выстрел остановится и шапку скинет; даже с коня слезет, чтобы начальнику честь оказать. А ныне — нет! Пройдет мимо тебя, почитай плечом заденет — и глазом не моргнет!.. Вызываешь его, брат, по официальному делу в канцелярию — а он не идет; по десять раз приходится посылать стражника, пока заставишь явиться… Вот какой нынче народ! Вот оно какое нынешнее поколение. И мы еще на что-то надеемся! Пустой голове все трын-трава!.. А вдруг завтра освободится Босния или Герцеговина, кому управлять тем народом, как не нам — чиновникам да начальникам. А как ты, черт побери, будешь управлять, ежели он тебя не боится! И опять же все эти юристы, лицеисты, что учатся там, в Белграде, думают, все так — шуточки; думают, здесь пироги сами в рот лезут. Только и знают орут: «республику», «коммуну», «социальную демократию» и еще черт-те что… А не думают, несчастные, что бы тогда с нами сталось! Пришел бы сюда немец или англичанин, собрали бы всех нас и угнали бы на море — корабли на себе тянуть. Республику им, коммуну?! Плетку, вот что им надо, плетку!

Итак, пока готовилось угощение, наш превосходный начальник вел примерно такие разговоры и досыта наговорился. Он дал наказ скромным вучевичанам уважать своих начальников, слушаться их и помогать во всяком деле. Далее напомнил крестьянам, что они должны остерегаться «республиканцев» и вообще бунтовщиков, беспокойных и подозрительных людей и, заметив кого-либо, сразу же заявлять своему начальнику, а уж он знает, что делать дальше. Так он надавал им много, много наставлений. Да и нужно было наставить их. В Вучевицу он заехал впервые с тех пор, как его назначили начальником над этим уездом. Он часто объезжал села, но всегда так получалось, что не попадал в Вучевицу: не было подходящего случая заглянуть туда.

Подоспело угощение. Ели и пили почти до самых сумерек. Вино в Вучевице доброе, мало-помалу начальника разобрало, и полились нескончаемые поучения на все случаи крестьянской жизни… Угощались долго и обильно.

Пришло время ехать. Начальник намекнул об этом старосте и незаметно подмигнул верному слуге Джюко. Джюко прекрасно понял своего господина. С безразличным видом он побрел в сторону и завернул за сарайчик. За ним пошли двое из сельской общинной управы.

— Что-то ты, Джюко, ничего не ешь? — спросил один из них.

— Ел бы, да больше некуда… Молодцы! Какую встречу устроили! Не ударили в грязь лицом! — принялся хвалить их Джюко, похлопывая обоих по плечу.

— Вот только не знаем, как начальник… Пришлось ли ему по душе? — сказал другой.

— А как же! — продолжал расхваливать Джюко. — Ни в одном уезде ни одного начальника не встречали так, как вы встретили своего. Уж я по разговору чую, когда он весел и в хорошем настроении! Никогда не видел я его таким довольным. В других селах рассердят его, разозлится он и весь день ходит мрачнее тучи. А сегодня, вы только посмотрите, какой разговорчивый, смеется как… Он вроде бы первый раз здесь. Раньше-то не приезжал, а? — спросил Джюко, стараясь улучить минуту для осуществления своего плана.

— Нет, не приезжал. Это первый раз. Другие приезжали чаще, — ответил один из крестьян.

— Надо бы, — заметил другой, — приготовить для него ягненочка, а? Что скажешь, Джюко?

— Не шути с огнем! — сделав вид, что сердится, закричал на них Джюко. — Нет! Ни в коем случае! Сразу испортите ему настроение…

— Да мы только хотели, — смущенно сказал один из крестьян, — чтобы он не уехал от нас так… с пустыми руками.

— А вы знаете, — начал доверительно, почти шепотом уговаривать их стражник, — что это похоже на взятку? Вы, может быть, и не помышляете об этом, а оно все равно выходит так. Самое же главное, да будет вам известно, что начальник и слышать не хочет о взятках. Ничто не может разозлить его больше, чем какой-нибудь подарок, смахивающий на взятку. Поверьте моему слову, он так всегда сердится на это, что потом два дня в рот ничего не берет от тяжкой обиды. Вам-то незачем подкупать его, я знаю. Вы хотите просто так, знакомства ради подарить что-нибудь начальнику, который в первый раз приехал к вам в село. Но если он подумает, что вы даете взятку, нехорошо может получиться…

— Нет! Ей-богу, у нас и в мыслях не было давать взятку, — начал уверять один из крестьян. — Но раз он впервой к нам приехал, неловко отпускать его так, безо всего.

— Да-да, — продолжал Джюко лить воду на свою мельницу. — Это все верно, а вдруг промашка какая получится, что тогда?

И, немного подумав, добавил:

— Однако вы можете сделать так, чтобы это и на взятку не было похоже и чтобы он не с пустыми руками уехал.

— Да скажи ты, Джюко, не томи, как это сделать? — спросил крестьянин, придвинувшись, поближе, чтобы лучше слышать.

— Приготовьте что-нибудь такое… для детишек, — шепотом наставлял крестьян Джюко. — Так будет лучше!

— Верно. Ей-богу, правильно говоришь! Только вот что?

— Гм-гм, что? — будто бы раздумывая, сказал Джюко. — Ну что бы это такое ему подарить, сразу и не придумаешь! Для детишек если… что-нибудь такое… хорошее!

— Поросеночка, может?

— Нет, нет! Это не пойдет. Да и есть у него поросята. Третьего дня свинья опоросилась.

— А козленок не подойдет? Дети любят козляток…

— Они-то любят, да вот опять же, это как-то не совсем хорошо. Лучше всего купить бы вам что-нибудь такое… Но тут у вас лавки нет нигде поблизости, вот какое дело. Неладно получается. А то могли бы купить для детишек лимонов или сахарку немного.

— Эх, знать бы! — пожалел один из крестьян. — Ведь намедни я в городе был, мог бы купить.

— А знаете что? — словно вспомнив о чем-то, воскликнул Джюко. — Кстати, о городе… я как раз сегодня утром из города, по пути встретил начальника и поехал с ним. Я для своих купил немного сахара. Могу вам уступить, если хотите. Хоть мне и придется снова в город ехать.

— А хороший сахар?

— Конечно, хороший! То, что я покупаю, и начальнику предложить не стыдно. Такую большую голову и в Белграде нелегко найти.

— Спасибо тебе, Джюко! Сейчас позовем других членов управы.

— И старосту пригласите, — сказал Джюко, — а то еще обидится, что его не спросили.

— Да, да, и старосту позовем! — согласились с ним крестьяне и пошли звать других, а улыбающийся Джюко остался на месте. Он был доволен, что все идет как по маслу. Выглянув из-за сарая, он посмотрел на начальника и подмигнул ему, как бы говоря: «Угощайся, господин начальник, угощайся! Недолго ждать осталось. Твой верный Джюко знает, что делает. Не беспокойся!..»

Все четыре члена сельской общинной управы и староста пришли к Джюко за сарай.

— А ну, покажи голову, Джюко, — сказал один из тех, кто недавно утрясал с ним дело.

Джюко подошел к бричке, вытащил торбу и, заслоняя ее словно бы от взоров начальника, принес крестьянам. Но начальник зорко следил за тем, что делал Джюко, и если бы здесь нашелся человек с еще более острым зрением, чем у начальника, то он мог бы заметить, как довольно тот усмехнулся, когда увидел, что Джюко взял торбу из брички. Джюко подробно и так толково объяснил все двум другим членам управы и старосте, что они тут же согласились, выразив лишь одно пожелание: «Только бы не слишком дорого».

— Разве я могу с вас дорого взять! — ответил Джюко на их пожелание. — Да подавиться мне вашим хлебом-солью! Ей-богу, три талера за нее отдал.

— Эх, и дорого же ты заплатил, брат Джюко! — заметил староста. — Дорого, нет такой цены!

— Верно, дороговато, зато и товар по цене! Вы только посмотрите, какая голова!

— Дай, Джюко, поглядеть! — попросил староста. Он взял голову, повертел в руках, осмотрел со всех сторон и сказал: — Слов нет, хорошая голова, жаль только — подпорчена.

— Это ничего не значит. Ей-богу, уплатил за нее ровно три талера. Отдаю без запроса.

— Может, и стоила бы столько, — заметил один из крестьян, — не будь она подпорчена.

— Ну, Джюко, хватит с тебя дуката, — сказал староста. — Не торгуйся. В самом деле, не была бы подпорчена, дали бы и три талера.

— Джюко, поедем, Джюко! — крикнул начальник, и кто-то из стоящих с ним рядом крестьян побежал за Джюко к сараю.

— Я здесь, господин начальник! Иду! — отозвался Джюко и нагнулся к крестьянам: — Ладно, берите за дукат. Свои люди, сочтемся, а три двугривенных не бог знает какие деньги… Ну, давайте, а то меня начальник зовет. Да и вы поторопитесь. Теперь уже полный порядок. Как будем уезжать, вы ему и преподнесете…

Староста вынул из кошелька золотой дукат и отдал Джюко.

— На, брат Джюко, и будь здоров!

— Будь здоров и ты, брат! — сказал Джюко, передавая голову старосте. Потом он подошел к начальнику и спросил:

— Что прикажете, господин начальник?

— Готовь бричку! — распорядился тот. Джюко пошел к бричке и стал возиться возле нее.

Не успело начальство закончить разговор с людьми, как бричка была готова. Кучер держал в руках вожжи и ждал приказания трогать. Джюко, тоже в полной готовности, стоял возле брички.

Наконец начальник встал, поблагодарил крестьян за встречу, произнес несколько весьма поучительных слов и направился к бричке. Тут к нему подошел староста, а за ним два члена общинной управы с головой сахара.

— Господин начальник, — начал староста, — нехорошо уезжать от нас с пустыми руками. — И протянул ему голову сахара.

Начальник, сделав недовольный вид, строго спросил:

— А что это у вас?

— Да так, сахарку немного; отвези детишкам, дай бог им здоровья! — сказал староста.

— Не нужно этого… Не нужно! — жалобным голосом проговорил начальник. — Я ни у кого ничего не беру. Разве…

— Возьми, возьми для детишек, господин! — поддержали старосту остальные. — Дети ведь, пусть кофеек подсластят…

— Что ж, разве вот только для детей, но все же не надо было, правду вам говорю, не по душе мне это. У других бы не взял, а у вас… — оправдывался начальник, а Джюко только усмехался себе в ус.

— Не суди уж нас, господин начальник, — промолвил староста. — Мы люди простые… Не взятка же это… Боже сохрани…

— Взятку бы я не принял! — перебил его начальник. — Дай вы мне этот сарай, битком набитый дукатами, я бы на него даже не взглянул, будь это, конечно, взятка… А так… в знак любви и ради доброго знакомства могу взять для детишек немного сахара. — Тут он обернулся к Джюко и сказал: — А ну, Джюко, положи-ка ты голову в бричку!

Джюко подхватил голову и положил ее на то же самое место, где она только что лежала.

Начальник распрощался со всеми, сел в бричку и уехал, а вучевичане остались очень довольны тем, что сумели так хорошо принять своего начальника.

Из Вучевицы начальник двинулся в другие села уезда. В Куявице он рассудил межевой спор, и обе тяжущиеся стороны по очереди купили у Джюко голову сахара, которую «он для своих купил, когда утром из города ехал», и вручили ее уездному начальнику, чтобы он «захватил ее для детишек».

В Звезде начальник рассудил спор из-за колодца, прочитал людям наставление, чтобы они слушались властей и помогали им; и здесь тоже тяжущиеся стороны подарили ему по голове сахара «для детишек».

В Крниче он снова рассудил межевой спор, а заодно внимательно выслушал священника Перо Поповича, который жаловался ему на учителя Сретена Павловича и уверял, что тот мутит воду, поносит закон и веру, развращает детей — дает читать непристойные книжки, говорит им, что наверху нет ни неба, ни рая, а лишь пустота, что властям не нужно подчиняться. Начальник все это «принял к сведению» и, конечно, опять получил голову сахара «для детишек».

Оттуда он двинулся в Прхово, Драгоевац, Мрдженовац, Миокус и далее по всем пятидесяти четырем селам своего уезда. Всюду у него были какие-нибудь неотложные дела: здесь рассудит спор, там отдаст распоряжение, в третьем месте расследует, нет ли бунтовщиков, и тому подобное — словом, он выполнял все, что входит в служебные обязанности такого превосходного начальника, который только прилежанием и старательностью, а также глубоким почитанием старших возвысился до своего звания. Всюду он произносил замечательные речи, полные назиданий, какие может давать только такой ревностный и усердный уездный начальник. Всюду его радушно принимали и угощали. И напоследок всюду он получал в подарок одну и ту же голову сахара из торбы Джюко — «для детишек». Целую неделю мытарился наш превосходный начальник, объезжая уезд по своим «служебным надобностям».

Уже на обратном пути, подъезжая к Владимирацам, где была уездная канцелярия, он с удовлетворением спросил своего верного Джюко:

— Ну как, Джюко, легкая рука у вучевичан, а?

— Легкая, господин начальник, легкая! — улыбаясь, ответил Джюко. — Только могло бы еще лучше быть. Жаль, этот паршивец голову подпортил, а то везде можно было бы получить по три талера.

— А так за сколько она шла?

— Еле-еле дукат давали.

— И сколько ты уже насобирал?

— Столько, сколько сел объехали.

— Да, большой убыток от этой порчи, — сказал начальник и, подсчитав в уме, добавил: — Знаешь, Джюко, какой мы убыток понесли?

— Какой, господин начальник?

— Пятьдесят четыре села — ровно десять дукатов и два талера!

— Ух ты, как много! — удивился Джюко такому большому убытку. — И все из-за Радана.

— Ничего, Джюко! Он дорого заплатит мне! — пригрозил начальник.

В это время бричка подъехала к уездной канцелярии, и он вылез из нее вместе со своим бесценным Джюко и богатой жатвой.

Все пошло своим чередом: дела в уезде вершились, как и до этого, только теперь в комнате Джюко при входе в канцелярию появилась торба с головой сахара да начальник, прохаживаясь утром по канцелярии и прихлебывая кофе, шепотом произносил какие-то цифры и часто углублялся в расчеты. Однажды он так увлекся, что на деловой бумаге вместо требуемого номера написал: «№ 54 дук. С 12 %…»

Боже мой, что за шум в Крниче? Бьют барабаны, звенят бубны, пищат зурны, визжат скрипки. Давно не было такого шума и веселья даже во Владимирацах, где находится уездная канцелярия, а в Крниче и подавно. Но не надо удивляться: в Крниче пир горой!

Празднует славу Давид Узлович, делопроизводитель общинный. Гости к нему съехались все избранные. Я уж не говорю о видных людях из самого Крнича, например, о новом учителе Симе Стоиниче, заменившем Сретена Павловича, того самого, которого в прошлом году загнали куда-то в окрестности Мироча в наказание за то, что детей развращал и скверно отзывался о властях. Я не говорю и о самом хозяине, который, поучившись малость в начальной школе, ушел от отца и занялся бумагомарательством в сельских канцеляриях, за что отец проклял его и лишил полагающейся ему доли наследства, оставив все другим сыновьям, после чего он сделался заправским писцом и ходатаем по делам, изучил как свои пять пальцев все, что запрещено и что дозволено законами, потом стал общинным писарем и в этой своей должности «бережливостью и стараниями» нажил за десять лет кое-какие деньги, и сейчас, слава богу, у него было чем встретить своих друзей и знакомых.

Не говорю и о попе Перо, том самом, который верхом на коне на полном скаку может удержать на голове кувшин вина, не пролив ни капли, и который всегда водит с собой огромную черную собаку. Однажды он запер ее после вечерни в церкви; всю ночь несчастная собака носилась по церкви, вскакивая на все аналои, которые там были; люди все поразбежались, думая, что это какая-то чудесная сила, посланная в наказание за грехи их, а когда на другой день со страхом подошли и отворили двери, к их великому удивлению, из церкви выскочил пес попа Перо. В храме божьем все было опрокинуто, изгажено; три дня и три ночи трое попов служили молебен, пока церковь не очистилась.

Итак, я не буду говорить о постоянном окружении Узловича, а расскажу о тех дальних гостях, которые не сочли за труд приехать к нему на пир. Замечательные, редкостные гости! Здесь учитель Иво из Скуплена, и другой Иво, учитель из Яловика, и Станое, учитель из Муратоваца, и поп Еротие, тот, косой, из Миокуса, что гоняется за бабами, когда немного хватит лишнего, и поет вместе с цыганами похабные песни. Здесь даже сам уездный начальник Максим Сармашевич. Остальные — общинные делопроизводители и им подобные, все гости избранные, пользующиеся уважением и любовью хозяина.

На начальнике довольно потертый мундир; правда, он еще отличается от мундиров других лиц, съехавшихся сюда по своей должности, но все же потрепанный… Да и пора ему быть потертым, вот уже третий юрьев день наступил с тех пор, как вучевичане сделали свой знаменитый «почин». И в самом деле, необыкновенно легкая рука оказалась у этих вучевичан! Сколько раз наш начальник по долгу службы объезжал уезд! Сколько раз его верный Джюко торговал все той же головой сахара и ни разу не продал ее за три талера, а всегда, как назло, за дукат!

Словом, как сами видите, Давид Узлович устроил большой пир. Здесь и едят, и смеются, и поют, и играют, и танцуют, и пьют за здоровье всех подряд! Пьют за здоровье господ и того, кто придумал господ; пьют за здоровье «добрых людей», которые почитают господ, приглашают их к себе в дом и угощают на славу, пьют за здоровье хозяина Давида, который трудом своим нажил дом — полную чашу — и может теперь с честью принять избранных гостей своих. Раздаются здравицы, одна цветистее другой; учителя, попы и писари соревнуются между собой, кто лучше, витиеватей и замысловатей скажет свою здравицу. А после каждого тоста Джюко стреляет из пистолета; учителя и попы подхватывают на сотни ладов свое протяжное «Многая лета», а цыгане, присев на корточки, как орлы возле падали, рявкают изо всех сил: «Берегись! Бе-ре-ги-и-ись!» — и играют тот самый, всем известный, цыганский туш.

Здравицы, пение и музыка прерывались только тогда, когда гости наваливались на жаркое да закуски. Жирные яства сдабривались приятной беседой. Все здесь были добрыми знакомыми, и разговор велся в открытую…

— Угощайтесь, господин начальник! — уговаривает с какой-то безудержной радостью пьяный Давид Узлович своего самого почетного гостя, нашего отменного уездного начальника. — Угощайтесь, пожалуйста, чем бог послал да хороший год принес.

— Гм-гм, Даша! — подшучивает солидно набравшийся начальник. — Для тебя, сдается мне, каждый год хорош, а?

— Ты за него не беспокойся, господин начальник, — ввязывается в разговор поп Перо. — Он жнет хорошо и без серпа! Ха-ха-ха! Правда, Даша?

Эту шутку гости встретили таким хохотом, что даже цыгане рассмеялись.

— А ты, поп, что ли, серпом жнешь? — шуткой на шутку ответил Давид и хотел было уже добавить что-нибудь еще более едкое, как начальник перебил его:

— Ну, а в этом году, Даша, будет добрая жатва, а?

— Благодаренье господу и властям предержащим, господин начальник! — угодливо ответил Узлович, униженно прикладывая руку к груди. — Даст бог, все хорошо будет! Только вот с Раданом хлопот много.

— Что? Хочешь с молотка его хозяйство пустить? Ха-ха-ха! — засмеялся начальник, поднося ко рту кусок жирного цыпленка. Поп Перо схватился за бороду и заблеял, как козел: «Ме-е!» Гости так и покатились со смеху.

— Геть, поп, в кусты! — крикнул учитель Сима, и все опять расхохотались: «Ха-ха-ха!» — а цыгане прямо валились от смеха и били друг друга бубнами по голове.

— Ну как, Даша, с молотка, а? — допытывался начальник, отдавший должную дань закускам.

— Да оно вроде бы еще рановато, господин начальник, — сказал Узлович, понизив голос и пододвигаясь к начальнику, — всему свой черед. С процентами заминка. Не платит в срок. На три месяца всякий раз опаздывает. Говорит: «Не могу», — а сам не работает и пьет к тому же…

Поп Перо с учителями занялись болтовней, а Давид и начальник продолжали свой разговор.

— Дело твое, Даша, а по-моему, лучше было бы продать его имущество с молотка. Очень уж у меня глаза разгорелись на его виноградник в Прлинах…

— Да и я давно держу на примете его луг, что возле реки… Во всем уезде нет такого.

— А такого виноградника, Даша, и в трех уездах не сыщешь. Не уступишь ли его мне?

— С великим удовольствием, господин начальник, только бы прибрать к рукам…

— Гм, тебе ли говорить об этом?! Нажми на него: «Деньги нужны, подай-ка их сюда!» У него их не будет, ты пустишь его имущество с молотка, вот и приберешь все к рукам. А сколько ты возьмешь за виноградник, давай сейчас сговоримся.

— Не могу, господин начальник, делить шкуру неубитого медведя.

— Брось чепуху городить, Даша! Шкура шкурой, медведь медведем, а нам сейчас, когда тут столько вина и хороших закусок, нет никакого дела ни до шкуры, ни до медведя. Мы должны думать, как Радана с молотка пустить и как получить тебе луг, а мне виноградник… Скажи лучше, сколько возьмешь?

— Насчет этого мы легко договоримся, господин начальник. Только бы у него из рук вырвать…

— Ну вот еще! Дело уже сделано. Сделано еще тогда, когда ты дал ему взаймы пятьдесят дукатов! Мне это известно! Давай лучше договариваться. Сколько?..

— Восемьдесят, господин начальник!

— Чего восемьдесят? — переспросил начальник, отшатнувшись и нахмурив брови.

— Восемьдесят дукатов, — ласково улыбаясь, сказал Узлович. — Думаю, недорого?

— Почему восемьдесят? — медленно сказал начальник, собираясь поторговаться. — Я бы не…

— Нет, нет, господин начальник! — спешно перебил его Узлович. — Я шучу… Мы договоримся без труда. В другой раз…

— Ладно, ладно. Я тебя, Даша, знаю, — начальник похлопал Узловича по плечу. — Ты не будешь упрямиться, мы столкуемся. Кстати, а как поживают твои остальные должники? Как Стоян Павлович и Обрад Ешич? Как Иван, Вуксан, Джюрач, Невад и другие? Сможешь ли ты справиться с ними?

— Да уж как-нибудь, — скромно ответил Давид.

— Ну, ежели что не так, мне скажи. Я живо с молотка их пущу! С молотка! Зачем, брат, деньги берешь, коли возвратить не можешь? Со мной, Даша, шутки плохи!

И начальник потянулся за наполовину отпитой чаркой.

— А, пожалуйста, пожалуйста, — заторопился Узлович, хватая бутылку, чтобы подлить ему вина. — На моей славе нельзя пить неполную!

— Эй, Даша, и нам, и нам! — заорали остальные гости, заметив, что подается вино. — Что мы, не люди, что ли? Погляди-ка на него! Шепчется все время с этими блестящими пуговицами, а про нас забыл!

На Узловича посыпались упреки за шушуканье с начальством.

— Бес попутал! — извинялся Давид, наливая вино.

Начальник поднял чарку и чокнулся с попом Перо.

— А ну, поп, старый пьяница! Знаю я тебя, бочонок ты винный. А как три дня молебен служили, а? А ну давай еще по одной! — И снова чокнулся.

Все подняли чаши, чокнулись и закричали:

— За здоровье начальника! Выпьем за здоровье начальника! Скажи здравицу, поп Перо!

Гости стали уговаривать попа Перо произнести тост.

— Пусть учитель Иво провозгласит здравицу, — сказал поп. — Давай, Иво, у тебя лучше получается.

— Нет, нет, — отнекивался Иво, — у тебя, поп, складнее выходит… Твоя очередь.

Все стали кричать:

— Поп Перо! Перо! Говори же, поп!

Поп Перо встал и провозгласил действительно хорошую здравицу в честь начальника. Приукрасил все так, что, ей-богу, лучше быть не может! Мол, во Владимирацах и во всем уезде с прибытием начальника наступило благоденствие. Урожаи пшеницы повысились; овцы по двойне приносят; пчелиные рои не улетают; не стало ни гусениц, ни ворон, ни галок, которые губят сады и посевы. Прекратились пожары, наводнения, град, засуха, и водворились «благодать и изобилье вина и плодов земных». И все это с тех пор, как в этот край приехал «благородный, трудолюбивый, усердный и редкостный начальник-патриот, — да продлится долгие годы его правление на счастье верных сынов нашей страны, которые умеют ценить и уважать заслуги людей. Многая лета!» И все хором повторили «многая лета»; Джюко выстрелил из пистолета, а цыгане так неистово закричали и заиграли туш, что даже в другом селе квочки вскочили с навозных куч, на которые они беззаботно улеглись, и испуганно закудахтали, а цыплята прижались к ним и, пряча свои, еще голые, головенки, запищали… Даже живности домашней ясно было, что творятся какие-то чудеса.

Так они пировали у Давида почти до сумерек. Некоторые гости стали понимать, что выпито уже достаточно, и говорили другим, что пора по домам. Давид предлагал выпить еще по одной на дорожку. Поп Перо произнес еще одну столь пылкую здравицу, что цыгане охрипли, крича свой клич, а гости подняли такой шум, какого, наверно, не бывало даже на цыганских пирах, а не то что на христианских. Тут Джюко должен был выстрелить из пистолетов, да так громко, как никогда на своем веку не стрелял и стрелять не будет, но именно в эту минуту пистолеты молчали. Начальник из себя вышел от злости, что Джюко не поддержал веселья. Нахмурив брови, он бросился к окну и завизжал: «Куда он делся? Стреляй, эй!» А Джюко в эту минуту прощался с каким-то крестьянином; крестьянин пошел вдоль сливового сада, закинув за спину торбу, из которой выглядывала голова сахара. С начальника мигом слетел весь гнев, хотя он еще для вида хмурился.

— Эй, ты что там делаешь?! — крикнул он и погрозил Джюко пальцем.

— Сейчас, сейчас, господин начальник, я здесь! — ответил Джюко, кивнув и сторону крестьянина, потом поднял оба пистолета и, крикнув изо всей мочи, выстрелил в воздух.

— Да здравствует Джюко! — заорали гости.

— Выпьем за здоровье Джюко! — подойдя к столу и взяв чарку, сказал начальник.

Все схватили свои чарки и выпили за здоровье Джюко. Снова заговорили, что пора идти.

И снова Давид предложил выпить еще по одной «на дорожку». Так, собираясь разойтись, гости выпили за здоровье Симы, учителя, за здоровье одного и другого Иво, за здоровье попа Перо и попа Еротия и опять за здоровье начальника, и так продолжалось, пока не подоспел ужин. После ужина провозгласили здравицы в честь всех присутствующих от начальника до Джюко и от Джюко до начальника, пока гости не пришли в такое состояние, что уже не понимали друг друга.

Повинуясь инстинкту, все вдруг стали расходиться. Каждый что-то бормотал, еле ворочая языком.

— А… а ты, — втолковывал Узлович, валясь на попа Перо. — Ты слышишь, начальник!.. Знаешь, луг…

— Вино, — бормотал начальник, держась за своего Джюко, чтобы не упасть, — вино… ты, Даша… да… виноградник… не беспокойся… Я молоток… Да, я… молоток!

Наконец и этот шум затих. Стихло в доме Давида; все в Крниче успокоилось. Слабо светила луна. Крестьянин с торбой за плечами подходил к мосту, к тому самому мосту, который, быть может, и до сих пор стоит над рекой в Крниче. Только дошел до середины моста, как навстречу ему показался слегка покачивавшийся Радан.

— Это ты, Радан?

— Кого я вижу! Кум Мато! — вздрогнув, сказал Радан. — Это я… видишь! Вот так! Немножко я того… что поделаешь.

— Опять, кум? — укоризненно заметил Мато.

— Тсс, кум, а что же? — начал оправдываться пьяный Радан. — Эх, жизнь! — И махнул рукой, мол, все пропало.

— Э-хе-хе, бедняга ты, кум! — сочувственно сказал Мато. — Иди домой, кум, иди! Завтра рано вставать…

— Гм, домой! — перебил его Радан и горько усмехнулся. — В какой дом? Думаешь, он мой?.. Эх, кум! Узлович, Узлович! Вот он у меня где сидит! — И показал пальцем на темя.

— А дети, кум?

— Дети… мои дети? — Радан уныло потупился и, заметив торбу с головой сахара, которую Мато положил на землю, живо спросил: — Что это, кум?

— Ничего особенного, сахар.

— Какой сахар? Дай погляжу!

Он вытащил из торбы голову сахара, осмотрел ее и кивнул головой:

— Эх, кум, неужто и ты?.. Зачем она тебе?! Ну, конечно, та самая — вон кусок отломлен! Кум, зачем она тебе понадобилась?

— Хочу завтра сходить к начальнику скрепить купчую… вот и взял…

— Не у Джюко ли?

— Да, он где-то достал.

— Кум, брось ее, пожалуйста! Купчая!.. Какая купчая?.. Пускай пропадет! Брось ее, ради бога, коли ты мне кум.

— Зачем бросать? Я заплатил за нее.

— Эх, кум, — окончательно рассердившись, сказал Радан. — Я за нее уже девять раз платил!

— За эту голову?!

— За эту самую — я ее хорошо знаю! Сам и купил ее для начальника. Вот где ее обгрыз тот черный ребятенок на броде выше Петрова омута!.. Девять раз, кум, и вот до чего дошел, — сказал Радан, невесело качая головой. Потом вдруг, увидев что-то внизу, в воде, он потянул кума за рукав и зашептал: — Кум, кум! Гляди, вот, вот!

— Что, кум? — спросил перепуганный Мато.

— Вон там… внизу, видишь… Видишь, сидит?.. Да вот он, вот — чернеет!

— Да что это?

— Тот ребятенок, кум! Разве ты не видишь? Да стой же! — крикнул Радан и выругался так страшно, что Мато затрясся от страха; потом схватил голову сахара и изо всех сил швырнул ее в воду. Под мостом послышался всплеск. Радан как-то неестественно засмеялся:

— Ха-ха-ха! Кум, видишь? Пропал!

У Мато волосы встали дыбом.

— Пошли, кум, домой! Пошли, я тебя до ворот доведу! — позвал Радана Мато.

Прощаясь у калитки, Радан кашлянул и сказал:

— Девять раз, кум, это не шутка!..

— Эх, бедняга Радан! — прошептал Мато и пошел тропинкой к своему дому.

Если у тебя неприятности и плохое настроение, заверни — особенно зимой, когда бушует метель, — в трактир «У петуха». Это самое быстродействующее и верное лекарство. В театр не ходи, ибо потом, возможно, будешь всю ночь плеваться и настроение у тебя испортится еще больше. Лучше иди в трактир «У петуха». Тут тебе будет и драма и комедия! Всякий, кто показывается в дверях, выглядит так, словно собирается сыграть роль из какой-то комедии, причем у каждого своя роль…

В трактире народу — яблоку негде упасть… Собрался сюда весь свет да еще, как говорится, «три села вдобавок». Общество разношерстное. Здесь не найдешь двух одинаковых носов, глаз, лиц, сюртуков, башмаков. У каждого все свое, особенное!

Нужно только сесть и смотреть на представление.

Подойдет к тебе один и станет вежливо угощать ломтиком редьки, другой — соленым миндалем, третий пожалуется на музыкантов, которые играют чардаш, тогда как он заказал им «Помнишь ли ты то времечко», и так будет жаловаться, что тебе самому станет жалко, что не играют «Помнишь ли ты то времечко», пятый подойдет, поднесет тебе к самому носу шкварку или чевапчич, весь вывалянный в соли, и попросит: «Только попробуй», — из любви к нему. А вон там мадьяр пришел в неистовство от музыки, поднял ногу и барабанит каблуком о стол. За круглым столом посетители положили друг другу руки на плечи, и стучат ногами, и раскачиваются, сидя на стульях, словно танцуют коло. За другим столом плачут и хныкают дети, хихикает какая-то бабенка и кричат солдаты…

И разносятся во все стороны гул, выкрики, стук, музыка и пение, сливаясь в страшный шум. И так почти каждый зимний вечер.

Однажды вечером на улице бушевала метель. Свистел ветер, сухой снег бил в лицо и слепил глаза. В трактире «У петуха» было полно народу. За крайним столиком сидел долговязый человек в куртке, суконных штанах и феске набекрень и, размахивая руками, рассказывал что-то юноше, сидевшему рядом. Половой принес им еще по кружке пива. Долговязый взял кружку, чокнулся с юношей, отпил половину, вытер ладонью губы и сказал:

— Вот из-за этого-то, мой Пайо, и заварилась вся каша!

— Скажи ты мне, ради бога, кто выдумал эту чертовщину?

— Кто? Он, вот кто! — ответил долговязый. — Откровенно говоря, и я парень не промах, могу почище него что-нибудь придумать, хоть он и начальник, а я всего лишь простой стражник, но до таких тонкостей и я бы не додумался! Ему легко, он сидит по целым дням сложа руки и выдумывает… Так было и с этой головой сахара! Вхожу как-то утром к нему в канцелярию, а она стоит у него на столе. Я удивился… «Откуда, думаю, раз наш начальник не берет взяток?» А он заметил мое удивление и рассказал мне, как он эту голову купил и что надумал делать с ней. Мне посулил каждую третью монету… И поверь, если бы не я, он ни гроша бы не получил!..

— А тебе-то он по крайней мере отдал третью часть? — спросил Пайо.

— Дал малость, но обманул на целых двадцать дукатов! Понимаешь, когда бросили ту первую голову в воду, а бросил ее тот самый крестьянин, я поехал в Белград и купил другую, точно такую же голову. И эту мы уже не возили по селам, я хранил ее в своей комнате перед канцелярией…

— Торговля-то у вас, наверное, хуже пошла? — заметил Пайо.

— Это еще как сказать! Теперь-то она и пошла как полагается! Приходит, к примеру, какой-нибудь Милета из Миокуса заверить оценочную опись своего имущества. Нужда у человека, хочет взять деньги под заклад, кредиторы совсем одолели. Грустный такой, невеселый. Впускаю его в канцелярию, а сам ухо к двери, слушаю.

«Откуда ты?» — сердито спрашивает начальник.

«Из Миокуса, господин».

«Чего тебе?»

«Да вот опись заверить бы».

«Приходи завтра», — говорит начальник.

Выходит бедняга, жалуется мне, а я только плечами пожимаю. На другое утро опять является. И опять начальник откладывает: «Завтра!» Так он отказывает ему несколько раз. А человеку хоть в петлю лезь! Выходит он из канцелярии, чуть не плачет. Спрашиваю, что с ним, а сам уже наперед все знаю, начальник мне объяснил, что делать.

«Эх, горе мое, видно, не дойдет до меня очередь!»

«А ты принеси что-нибудь детишкам начальника в подарок, — говорю я, — увидишь тогда, что будет!»

«Надо, так принесу — была бы польза».

Я ему предлагаю голову сахара и объясняю, как удобнее поднести ее. Купил он голову и отнес жене начальника как бы в подарок. Начальник сразу переменился — узнать нельзя. Заверяет опись, да еще учит, как побыстрее достать денег. Только ушел человек, голова снова в комнате. Приходит другой со своей просьбой — та же картина. И так каждый день кто-нибудь покупает у меня голову сахара.

— А разве люди не заметили, что вы делаете?

— Не заметили!.. Живо пронюхали, только молчали! А что поделаешь? Не знаешь разве наших начальников. Он просто и слушать-то тебя не станет, пока ему на лапу не положишь. Когда-то взятки давались в открытую, а теперь исподтишка. Люди знают их привычки и, хочешь не хочешь, платят. Видят — не подмажешь, не поедешь… А жаловаться… Плетью обуха не перешибешь!

— Ох, и много же вы заработали!

— А ты как думал!.. Видишь этот трактир? Так вот, начальник его построил на ту голову сахара. Эх, Пайо, деньги здесь дождем лились!

— Ты все еще не рассказал, как вы поссорились.

— Подожди, расскажу… Когда мы начали торговать новой головой, он стал записывать, сколько раз ее покупали. Думал, я его обманываю. Коли так, стал и я отметки делать на голове; как кто купит, так я сейчас отметочку карандашом и поставлю. Стали рассчитываться, — а мы это делали каждый месяц, — по его счету выходит на один раз больше, чем по моему. Я и теперь могу какую угодно клятву дать, что правильно отмечал. Из-за этого мы и поссорились. Он мне: «Вор!» — а я ему: «Обманщик! Вор из воров!» Чуть было друг друга за грудки не взяли. Я рассердился и ушел от него. И когда рассчитывались, он меня обсчитал на целых двадцать дукатов!..

Тут в трактир вошел каторжник, из тех, с которых уже сняты кандалы, но которые продолжают находиться под надзором полиции. Из окна был виден оставшийся у двери жандарм. Каторжник взял большую бутылку пива и направился к выходу. Взглянул на него наш долговязый и словно бы узнал каторжника; вгляделся еще пристальнее и наконец окликнул:

— Это ты, Радан?

Каторжник остановился, посмотрел на него и вскрикнул:

— Джюко, как ты сюда попал?

— Ветер принес, Радан. Видишь ли, я со своим начальником рассчитался!

— Давно из Владимирацев?

— Позавчера приехал.

— Скажи, ради бога, что с моими бедными детьми? Где они сейчас…

— Эй, пошли! Чего ты там? — открыв дверь, прикрикнул на Радана жандарм, и Радан вышел, не дождавшись ответа.

— Бедняга! — сказал Джюко, глядя ему вслед. — Это, Пайо, тот самый крестьянин, который купил начальнику первую голову сахара.

— А почему он на каторге оказался? — удивленно спросил Пайо.

— Почему? А как бедняк в беду попадает! Был он честным человеком, да в долгах запутался. Задолжал одному ростовщику, некоему Узловичу, и тот его вот до него довел. Пробовал выпутаться, — все напрасно. Поначалу взял немного, потом, как проценты набежали, вексель сменил, ну и завяз. Ты же знаешь, как у нас должников процентами обирают. А как увидел человек, в какое болото его засасывает, он и работать стал спустя рукава. Да и к чему стараться, раз другие все забирают? Стал пить. Говорят, даже свихнулся.

— Эх, бедняга, а разве не нашлось порядочного человека, который бы выручил его из беды?

— Нашел он такого человека, да только испортили ему все дело. Начальник на него озлился, приглянулся ему Раданов виноградник. А Узлович на луг нацелился, вот они и сговорились и давай ему козни строить. Когда назначили распродажу, нашел бедняга одного честного человека и тот обещал ему дать денег. Уж было выпутался, да черт не дремлет… Пронюхали об этом начальник с Узловичем и бросились к тому человеку. К несчастью Радана, он оказался двоюродным братом начальника. Насел на него начальник: «Не сходи с ума! Неужто ты станешь выручать этого прохвоста и пьяницу? Ведь он в долгу как в шелку. Плакали твои денежки!» — и уговорил не давать денег. А как было бедняк обрадовался! Словно заново на свет родился… И мне все хвалился, как он скинет с себя это ярмо…

— Ты лучше скажи, как он на каторгу попал.

— Подожди, не спеши! Все расскажу… Когда Радану испортили дело с этим торговцем, Узлович потребовал устроить распродажу. Опять же эту распродажу так быстро провернули, что никто и глазом моргнуть не успел. Я и то удивлялся, как это они так быстро, без всякого объявления в газетах сделали. Только однажды утром зовет меня начальник, а сам смеется: «Ну, Джюко, собирайся, поедем на распродажу!» Поехали. Когда проезжали мимо виноградников неподалеку от Крнича, он показывает мне пальцем на виноградник Радана: «Как тебе, Джюко, нравится этот виноградник?» — «Хороший, говорю, лучше вряд ли найдешь». «К чему бы это он меня спрашивает?» — думаю. А когда мы повернули к дому Радана, я сразу понял, в чем дело. Тут и Узлович, и крестьяне, и торговцы сельские столпились. Бедняга Радан прямо позеленел от горя. Жена и дети стоят как побитые. Началась распродажа. Почти все покупает Узлович. Крестьяне мнутся: и цену хочется предложить, и человека жаль. Доходит очередь до дома. Ребятишки Радана в слезы, жена причитает. Бедняга как бешеный влетает в дом. Все переглянулись: что с ним? Слышим только, как из слухового окна грохнул ружейный выстрел, наш Узлович упал на землю и сразу кончился, даже ногой не дрыгнул!..

— Убил! — удивился Пайо.

— Конечно, убил. Озлился человек. Не шутка — остаться с малыми детьми под открытым небом, как нищему! Поднялся тут шум, набежало еще народу из села. А он, бедняга, сам вышел и отдал себя в руки властей. И его сразу же отправили в тюрьму…

— Ну и чем кончилась распродажа?

— Все, что выручили, пошло на оплату долгов и судебных издержек, да и то не хватило. Следствие было, потом суд, и суд отправил его на каторгу. До сих пор бедняга срока не отбыл. Начальник снова за свое принялся. Виноградник получил. Сейчас, наверное, опять кто-нибудь помогает ему торговать головой сахара. Сироты Радана скитаются, по найму работают, а жена от горя вскоре же и померла. Вот, Пайо, как может человек погибнуть!..

— Прошу расходиться — закрываем! — крикнул половой, расставляя по местам стулья.

Джюко и Пайо вышли. Остальные посетители уже давно разошлись. За столиком в углу дремал хозяин. Тускло горела одна лампа. На улице свистел ветер, мелкий и сухой снег хлестал по окнам. Издалека доносилась пьяная песня.

Перевод Д. Жукова.