Голова сахара

Размышления о Новом годе

Жизнь — это сон, и во сне жизни мы грезим о новом годе жизни. Кто не согласится, что люди преудивительнейшие создания? Старики горюют, что времена день ото дня становятся отвратительнее и развратнее, однако с радостью ждут наступления нового, еще более отвратительного года. Девушка, которая каждый день черным называла и в ночной тишине обливала подушку горючими слезами, от того что новых годов двадцать восемь насчитала, а женихов — ни одного, радуется, что Новый год в новом, только вчера сшитом платье встретит. Каково бы ей было, коли бы то, чего она в мыслях избегает усердно, убедило ее, что она помолодела в этот день так же, как молодеют в обществе юных девиц, в котором она охотно бывает, поелику надеется груз своих лет разделить с ними; или коли бы она каким-то способом узнала, что этот год слишком стар для того, что в кругу ее надежд первое место занимает!

Откуда, стало быть, столько радости по случаю Нового года, ежели наша жизнь на триста шестьдесят пять дней короче становится? Оттуда, разумеется, что каждый своим слабостям своелюбием и тщеславием потакать умеет. Женщина, которая вчера вырвала седину из своих волос или выкрасила их черной краской, сегодня вертится перед зеркалом и радуется, что она еще довольно молода и хороша собой; старики утешаются самообманом, полагая, что Новый год спутает старые счеты и уничтожит их; девушка, о которой говорят, что она изменилась к худшему, думает, что все хорошеет, и по этой причине, дабы не утомиться и не подурнеть, еле-еле семенит жеманно; модники мечтают о новом покрое одежды, военачальники — о новых победах, честолюбцы — о новой славе, грабители — о новой добыче; словом, каждый надеется получить нечто, означенное в списке его желаний словом «Счастье». Вокруг этого и все наши поздравления крутятся. Многие ломали себе голову, откуда появился обычай поздравлений? Я объясняю его тем, что человек охотно отдает то, чего у него у самого нет и что ему ничего не стоит. Почему бы не пожелать другому мафусаилов век, златые горы, победу, славу и т. д.? Мы желаем, и точка, а он, ежели и сам того же хочет, пусть смекает, как этого достичь. Я хотел бы знать, есть ли хотя бы один бракоразводный процесс, на котором не лопнуло бы по крайности пятьсот всевозможных пожеланий. Сваты поздравляли, ели и пили, а обвенчанные через три месяца без каких-либо пожеланий разошлись.

С тех пор как у нас завелась мода спекулировать всем и вся, поздравления тоже попали в разряд атрибутов торговли. Одному надо что-то получить от другого, так он спешит к Новому году пожелать тому в сто раз больше. Этот в чести и славе, стало быть, ему мы желаем того, чего у него нет, с таким расчетом, чтобы нам он уделил то, что у него в избытке. Кто же обделен всем, и богатством и знатностью, того мы без поздравлений оставляем. А кто виноват? Почему бы и ему что-либо не заиметь, тогда мы с радостью присовокупили бы к тому наши пожелания. Стоит подумать, как бы обстояло дело, ежели поздравления были бы не просто праздным обычаем, ежели мы желали бы людям того, чего желаем им в душе. К примеру, богачу наследник его пожелал бы: «Я желаю вам скорой смерти, чтобы я мог вашим богатством распоряжаться по собственной воле!» Или если бы жена мужу или муж жене пожелали: «Ах, какое было бы счастье, если бы нас еще в прошлом году смерть разлучила!» Или коли бы к Новому году бесчестному пожелали стать честным, обманщику — не обманывать, лукавому — не хитрить, а пьянице — пореже заглядывать на дно стаканов и т. д. Мне кажется, что число поздравлений сразу бы уменьшилось, и еще вопрос — оказались бы мы от этого в прибытке или в убытке.

Впрочем, хоть мода на бумаге и подвергается осмеянию, она ходит по свету спокойно и беспрепятственно и мало находится мудрых людей, которые бы обладали такой мудростью, чтобы самим ей не следовать. Многие на установившийся обычай сердятся, иным тяжко принимать визиты, другим тяжко наносить визиты, но наносят и принимают, и тяжба завершается традиционным стаканом воды с вареньем, чашечкой кофе или рюмкой ракии.

Совсем по-другому наступал бы для нас Новый год, ежели бы обычай прошлых веков возродился, когда не являлись с поздравлениями без подарка; когда клиент своего патрона, то есть младший старшего, поздравлял поросенком, а сам дома постился; когда Калигула в Новый год самолично стоял у ворот и собственноручно принимал дары, или вводил в честь Нового года налог, или когда все накопленное в старом году забирал Новый. Тогда бы Новый год был радостен только для тех, кто принимает поздравления, а для тех, кто поздравляет, печален. Все, кто это знают, опасаются, как бы опять старые времена не воротились, и поэтому радуются, что всегда новый, а не старый год наступает.

Перевод Ю. Брагина.

О моде

Все наши красавицы, от самой юной до самой старой, говорят о моде, живут по моде, одеваются по моде, но, наверное, лишь одна из десяти тысяч знает значение этого слова. Оно французское, прямо из Парижа, откуда все журналы мод приходят, и означает современность. Но поелику французы никогда своей современностью не бывают довольны и всегда о перевороте думают, то нет ничего удивительного в том, что и мода что ни день другая; по сути дела, крутится, как волчок, приводящий в восторг детей, а люди полагают, что она приносит что-то новое.

Ежели бы мы захотели обозначить моду по-сербски, мы должны были бы ее назвать эпидемией, то есть заразой, которая поражает всех людей без исключения. Да и разве мода что-нибудь другое? Самые вредные наряды, искривление тела, порча глаз, ношение очков и многие другие ущербные для здоровья вещи терпят охотно, поскольку этого требует мода.

В нынешнее время чрезвычайно модны вуали и муфты. Чудеса! Все вокруг ополчились на турок, грозятся стереть их с лица земли, а наши женщины встают на их защиту. Впрочем, истинный философ не станет торопиться и осуждать их, а, хладнокровно разобравшись, отыщет истинную причину. Туркам закон позволяет много жен иметь. Это, конечно, не такая уж хорошая рекомендация, зато ни одна девушка у них не остается старой девой; напротив, у нас многие со страшной сердечной раной умирают, поелику за всю свою жизнь так и не смогли мужа себе найти. По этой причине кто их упрекнет, что они так ревностно защищают турок и их обычаи в моду переносят. Покрывало, или, как модой предписано говорить, вуаль, что за прекрасное изобретение! Как восхитительно выглядят сквозь нее белила! Зубы как бисер сверкают! Даже черные пятнышки, что на лоб, словно мухи, садятся, придают особое очарование белому и румяному лицу! Точь-в-точь как мушки, которыми многие свое лицо украшают. Правда, вуали портят зрение, но наши красавицы гордятся, ежели могут кого-нибудь ослепить. Так почему бы и им самим немножечко не ослепнуть? Ведь эта маленькая неприятность меркнет рядом со множеством преимуществ, которые предоставляет вуаль. Например, изысканно одетая дама, в жизни довольно уродливая, уже не первой молодости или с каким-нибудь отвратительным родимым пятном на щеке, набрасывает на лицо вуаль, и цель достигнута: тот, кто ее не знает, будет обожать ее как первую красавицу.

Кроме того, говорят, вуаль защищает лицо от непогоды. Например, зимой под ней теплее, а летом солнце не так сильно припекает. Погоде, должно быть, свойственны чисто женские капризы, она токмо тогда вредит лицу, когда наши красавицы наряжаются и отправляются на прогулку; но когда они слоняются по своему двору или отправляются куда-нибудь в темноте, тогда им никакая погода нипочем. Как бы то ни было, довольно того, что у вуали есть свои хорошие стороны; и ежели она хотя бы единожды окажется кому-нибудь полезна, не нужно пытаться от нее избавляться, по крайней мере, до тех пор, пока сама мода этого не потребует.

Кроме того, вуали плодотворно воздействуют и на благопристойность: ведь как тешит взор облаченная до пят женщина! Поэтому длинные платья, хотя они давно введены, не выходят из моды, и ни одна женщина не выражает желания укоротить платье, кроме разве обладательниц особо прелестных ножек.

Равновесие есть закон природы; поэтому никто, наверное, не упрекнет наших красавиц, что они тем глубже делают вырез на груди, чем усерднее прячут ноги и лицо.

Мужчины, которые ополчаются на экстравагантности женской моды, сами гоняются за модой, токмо другой, и не по чему иному, как потому, чтобы соблюсти равновесие, которое, как утверждают газеты, основа европейского благосостояния. Но поелику мужчины сильно отличаются от женщин и заняты разными делами, то и моды у них самые различные: мода на ученость, благородство и т. д. Мода на ученость! Никто этому не поверит. Но когда посмотришь, как порою, читая ресторанное меню, к самым глазам его подносят или за едой склоняются низко над тарелкой, как многие без очков не могут даже через дорогу перейти, тогда ничего другого не остается, как поверить, что глаза от постоянного чтения и писания испортились. Правда, я видел, как один господин в очках, идя по улице, споткнулся и снял очки, чтобы рассмотреть, за что он зацепил ногой; но очки и служат не для того, чтобы в них лучше видеть, а для того, чтобы показать свою ученость. Возможно, очки и сберегают глаза; поэтому я с нетерпением жду, когда наши умники пойдут на костылях, чтобы сберечь ноги.

Ну а ежели человек благородного происхождения и, следовательно, может ничего не делать, самое подходящее завести себе длинные ногти, которые у китайцев давно в моде.

Китайцы самый благопристойный народ на свете. Так, по крайней мере, они утверждают, а, судя по длинным платьям, в это легко поверить. Хотя и принято считать моду вредной или по меньшей мере излишней, данную моду нельзя не признать весьма пользительной, ибо в противном случае наши досужие молодые люди погибли бы от скуки; но, шлифуя и холя ногти, они несколько часов в день в прекраснейшем занятии проводят; а кто посмеет сказать, что это занятие не полезно?

Что же касается мужского платья, то портные мне кажутся мошенниками, а мы — детьми. Они преследуют свою корысть, а мы, увидев что-нибудь необычное, яркое, позволяем себя одурачивать. Поэтому они нам говорят, что епанча никуда не годится, а следует носить одежду верхнюю и еще одну — исподнюю; а ведь по старинке одной епанчи хватало на пять-шесть лет, теперь же две одежды сразу изнашиваются, и редко встретишь человека, который проходит в одном пальто две зимы. Точно так же и панталоны лучше выглядят, когда они внизу со штрипками, причем не из кожи, чтоб подольше не протирались, а из той же материи, так что стоит два раза ступить в грязь, как они уже приходят в негодность и надо другие заводить.

Мода вообще есть следствие просвещенности, а просвещенность не должна стоять на месте, а должна меняться! например, не вечно же есть правой рукой, надо немного и левой, поклоны делать не только движением головы, но и стана, в один глаз стеклышко вставлять, а другой не трогать и т. д. и т. п.

Поэтому восточные народы, которые неизменно придерживаются старых обычаев, одно и то же платье много лет носят, едят правой рукой и не думают об очках, коль нужда не заставит, справедливо считаются как непросвещенные и сожаления достойные.

Перевод Ю. Брагина.

Слезы

Первая слеза, капнувшая на лицо земли, принадлежит Адаму. Когда оный пробудился ото сна и увидел Еву, данную ему богом, чтобы она сопровождала его повсюду, он облился слезами; поэтому слезы — самый старый капитал человека, ибо они появились раньше, чем прибыль, просвещение, театры, зонтики, поварихи, книгопечатание, модистки и т. д. Были ли эти слезы слезами умиления или предчувствием того, что несет с собою женщина, еще не решенный вопрос. Известно лишь, что, получив Еву, Адам тотчас же оказался в убытке, так как потерял одно ребро. Но ничто не обходится без жертв.

Адаму в раю было очень скучно; одна тишина и тишина, кругом одно и то же; поэтому слезы его были, по всей вероятности, слезами радости — все-таки он получил собеседника, готового развлекать его разговорами. Поначалу все шло великолепно. Первое слово было всегда за ней, а последнее — за ним, но когда женщина со временем завела знакомства, когда змея, наподобие наших так называемых друзей дома, стала наведываться в гости и Ева, вкусив от древа познания, осознала, что она хозяйка в доме, а Адам всего лишь муж, слезы его сразу приняли другое течение, ибо и последнее слово отныне принадлежало ей. Это право сохранили за собой и все ее наследницы.

Пусть никто не думает, что Адам по доброй воле вкусил яблоко, которое ему дала Ева. Где тот муж, который не сделает того, что жене угодно? Балы, дорогие наряды, пирушки и другие увеселения наносят вред ничуть не меньший, чем яблоко Евы, но в доме ведь не спрашивают, что полезно, а что вредно, спрашивают, как жена распорядилась. Поэтому мы и представляем своих жен: «Моя госпожа супруга». И страх она такой внушает, что и в отсутствие ее мы не смеем говорить о ней иначе, как с высочайшим почтением. Ну а жены бросают небрежно: «Мой муж!», как говорят обыкновенно большие господа о своих лакеях.

После яблока Евы, которое Адам должен был проглотить так же, как и мы много чего глотаем единственно спокойствия ради, слезы превратились в самую дешевую вещь на свете, а плач стал чем-то таким привычным, что мы особенно и не стараемся утешить плачущих. Новорожденный плачет, ибо заранее знает, как много тумаков суждено ему получить в школе; если же рождается девочка, она плачет, ибо не знает, скоро ли выйдет замуж или ей придется долго этого ждать. Юноша плачет оттого, что отец не умирает и он не может сорить деньгами; старики плачут, что не способны повесничать, как в молодые годы. Бедняк плачет, что не богат, а богатей, что недостаточно богат. И, наконец, перед смертью мы все плачем оттого, что глупо жили.

Говорят, что у человека нет ничего более благородного, чем слезы, и что человек от животного отличается токмо способностью плакать и смеяться. Это правда. Ибо во всем прочем он подобен животному. Поэтому говорят: ест, как свинья, пьет, как вол, ленив, как скотина, злой, как пес, здоров, как бык, хитрый, как лисица, мудрый, как змея, упрямый, как осел, быстрый, как белка и т. д. Лишь для смеха и плача нет сравнения в царстве животных. Человек умеет смеяться и смехом своим терзать сердце ближнего; животное этого не умеет; человек умеет плакать и выцарапывать глаза умеет; и этого животное не умеет. Смех — дитя радости, и посему иные охотно смеются, причинив своему ближнему какое-нибудь зло; слезы суть порождение печали, поэтому иные плачут, когда видят, что другие лучше их. Источник и смеха, и слез — в сердце; но у многих сердце не на должном месте, и поэтому они смеются, когда нужно плакать, и слезы проливают, когда время смеяться. И смех и слезы суть следствие живого человека; поэтому флегматики и не смеются, и не плачут. Слезы суть следствие слабости, поэтому дети и женщины по каждому пустяку плачут; смех же — порождение легкомыслия, поэтому свадьбы вершатся под смех и веселье.

Слезы и слабость по природе своей женского рода; но с тех пор, как просвещение преобразило природу и мы стали целовать женщинам руки, уступать им лучшие места, позволять, чтобы чужой мужчина провожал их домой, и слезы и слабость сделались мужского рода. То есть вначале плакала жена, когда ей угрожала опасность, а теперь плачет муж оттого, что не может уберечь ее от опасности.

Слезы представляют собой своеобразный вид оружия; поэтому женщины, которые боятся прикоснуться к ружью и сабле, к данному оружию охотно прибегают. Но удивительно, каким огромным даром командовать они располагают! Я не буду распространяться о том, что каждому известно: во многих домах мужья послушно исполняют приказания своих жен; укажу лишь на женское умение пускать в ход бесчисленные батальоны слез и вести сражения удивления достойным способом. В девичестве они плачут о потерявшейся собачонке, о своей подруге, о кошке — в сущности, о пустяках. Это первый маневр, с помощью которого они добиваются сочувствия к своим целям. На венчании они со слезами расстаются со своей родней. Это парад, который не имеет какого-либо военного значения, хотя его охотно смотрят дети и ротозеи. Когда они выходят замуж и в доме начинает командовать муж, они опять-таки пускают в ход несколько батальонов слез, которые борются за свободу и равноправие и побеждают, ибо кто может противостоять пламенному стремлению к свободе и равноправию. Однако поднявшие знамя равноправия, как водится, загораются желанием закабалить других; поэтому и жены вводят в бой новые батальоны слез и открывают канонаду слов и воплей, пока, наконец, и сам Севастополь не сдастся{1} и муж не ретируется на задний план.

Но Севастополь не так легко завоевать; зачастую самые яростные атаки не дают никаких результатов. В таком случае жены, которые обычно вцеплялись в мужнины волосы, нападали, всуе потеряв несколько батальонов слез из-за того, что в боевых действиях им не сопутствовала удача, отдают приказ к отступлению, берут в союзники притворство и нежность и новым маневром в конце концов цели достигают; но и на этот раз слезы главнейшую роль играют.

Если слезы хороши в наступлении, то еще лучше они в обороне. Редко когда слезы не помогали жене, которую бранил муж, доказать свою безусловную невиновность.

Когда жена плачет об умершем муже, она разворачивает знамя доброты, и удивления достойно, сколько людей она умеет этими слезами повергнуть к своим стопам, особенно ежели она молода и красива.

Но не всегда слезы — оружие, вне войны и торговли слезы обладают ангельски дивной, восхитительной силой. Слезы тоски и печали, слезы обиженного, скорбящего сердца, слезы обманутой, оскорбленной или проданной невинности, слезы сирот на могиле родителей, слезы чувствительности и умиления на подмостках милосердия и благодеяния, доброты и человечности, наконец, слезы брачной верности и жертвенности, слезы сожаления, любви, соболезнования — будто роса на цветах, которую утренние солнечные лучи превращают в драгоценные бриллианты. Блажен тот, у кого этот источник не замутнен злобой, завистью, притворством и мщением; еще блаженнее тот, кто слезы чужой беды и несчастья умеет смешать со слезами соучастия, утешения и помощи.

Перевод Ю. Брагина.

Детские балы

Без основания хвалится нынешний свет, а особенно некая часть Европы, своей просвещенностью и укоряет прежние века и прочие народы в варварстве и глупости. Будь это так, не научились бы мы у варваров многим вещам, которых не знали и без которых наша цивилизация сильно хромала бы.

Просвещенные испанцы считали американские народы дикарями, однако они научились у них курить. Китайцев мы должны благодарить за чай, который поначалу мы токмо в болезни да по совету врача пили; а балы, как известно, ведут свое происхождение от древних греков, а может быть, от еще более древних народов. Но и то, истины ради, надо признать, что варвары развлекаются по-варварски, грубо; а просвещенный мир все, что переймет, сразу же старается развить, пригладить и всячески облагородить. Ежели американские индейцы курят одним способом, то у нас имеется около сотни видов курительных трубок и чубуков, да еще разных сигар и сигарет и, наконец, даже нюхательный табак. Ежели древние люди устраивали свои балы по полям да лесам, то мы завели прекрасные залы, великолепно освещенные и украшенные, устраиваем балы и маскарады и, конечно, не могли успокоиться, пока не стали проводить балы и для маленьких детей.

Обычно наши старики и старухи спрашивают: к чему эти балы детям? Невежи! Разве просвещенные люди вырастают сразу, за одну ночь, как грибы после дождя? Утенок учится плавать, пока еще не вырос; котенок, который не ловил мышей, пока был маленьким, так и не научится их ловить до самой смерти. Точно так же и ребенок, коль в нежном возрасте не привыкнет блистать, трудно ему будет потом добиться успеха. Каждая мать знает, как ей, шестнадцатилетней, впервые пришедшей на бал, трудно было подражать другим, лучше воспитанным, то есть умевшим без умолку болтать, свободно глядеть в глаза любому и всегда добиваться превосходства. То, чего ее родители по простоте душевной упустили дать ей, она стремится дать своим детям; вот вам и разумная основа для детских балов.

Ах, давайте посмотрим вон на этих маленьких, нежных, невинных деток. Сама безмятежность цветет на их щечках; природа не могла их лучше украсить. Однако матери их полагают, что этого недостаточно, они наряжают их в шикарные платья и панталончики, и нежная девочка, разряженная как обезьянка, приходит на бал. Еще дома старшая сестра учила ее, как смотреть, как стоять, как складывать губки; но на балу и другие считают себя обязанными что-то присоветовать или поправить. Теперь каждая начнет выделывать реверансы, демонстрируя, как хороши у нее панталончики; а стоящие вокруг взрослые не могут наглядеться на них и беспрестанно восклицают: «Либе фрац!»[1] А почему фрац? Почему, если скажешь: «безобразница», могут и обидеться, а если говоришь, как принято, то дамы умиляются и готовы тебя расцеловать.

Но и мальчики не уступают девочкам, правда, они несколько по обыкновению старше. Тщательно прилизанная прическа, белые перчатки, лорнет, фрак и лакированные штиблеты. «Шпицбуд[2] эдакий, как он кек![3] Уж этот сумеет найти свое счастье!»

Начинается музыка. Многие спрашивают, почему, когда играют вальс, то сначала звучит печальная мелодия, а потом ее сменяет настоящая музыка. Это совершенно естественно, ибо все мы знаем, сколько юношей и девушек разболелось от балов и погибло; поэтому музыка сначала оплакивает их, чтобы потом ее никто не мог упрекнуть. А не вредят ли детям такие танцы? Нет, детям угрожает не чахотка, а только последствия балов и одежды, стесняющей дыхание, и не мудрено, что когда они достигают четырнадцатилетнего или пятнадцатилетнего возраста, мамочки удивляются, отчего у их детей кровохаркание.

Дети, как правило, неутомимы в танцах, они легкие, и чем ребенок младше и больше танцует, тем безграничнее гордость матери. Разумеется, старшие тоже приходят на детский бал и при этом позволяют себе строить куры с юными существами. «С невинными детками?» А почему бы и нет?! Если дети в нежном возрасте учатся танцевать, то почему бы им не научиться и делам любовным? Зато потом будет проще, ибо стыдно молодой девушке не знать самого для себя необходимого.

Кто бы мог подумать, что и стыд бывает разный! Прежде считалось срамом, ежели девушка много говорит; сейчас стыдно, ежели она не умеет переговорить всех. Прежде считалось срамом, ежели девушка не вышла на зорьке по воду; сейчас девушка стыдится не воду, а хотя бы что-нибудь нести по улице. Прежде было величайшим срамом, ежели девушка не умела прясть, ткать, месить хлеб и так далее; сейчас же считается постыдным, ежели она занимается этими делами, а в игре на фортепьянах не виртуоз.

И коли от нашего воспитания мы не получили ничего иного, то, по крайней мере, добились того, что горничные стали явлением весьма редким и дорогим.

Перевод Ю. Брагина.

Перчатки

Одним из величайших доказательств того, что человек вылощен, разбирается в правилах хорошего тона и не преступает законы учтивости, являются перчатки. Нет нужды знать, что у него в голове, умно ли он говорит или глупо, учтиво или грубо, достаточно только посмотреть на его одежду, особенно на руки, и ты сразу же определишь, относится он к просвещенным людям или непросвещенным.

Родословная перчаток окутана тьмой древности, ибо люди в еще не просвещенные времена стремились защитить руки от морозов, дождя и снега; средневековые рыцари употребляли перчатки прочные, чтоб меч не натер им рук; но утонченный французский вкус сумел даже перчаткам придать изящество, они стали изготовляться из тончайшей кожи, из шелка и другой дорогостоящей материи, чтобы их даже летом можно было бы носить и чтобы они полностью соответствовали прочим украшениям.

Сербы, которые неохотно мирятся с ролью последних в просвещении, и этой моде натурально уделяют внимание. Я думаю, что только благодаря перчаткам несколько лет тому назад и нас назвали не варварами, а полуварварами, а стоит нам напялить еще брюки-гольф и гамаши, мы сразу же превратились бы в европейский цивилизованный народ. Поэтому, молодые сербы, поскольку вы охотно заимствуете у чужеземцев всякую всячину, старайтесь, чтобы ни одна модная новинка не ускользнула от вас. Просвещения в наше время достигнуть легко и дешево, и каждый торговец, каждый портной и сапожник, каждая модистка распространяют цивилизацию.

Сейчас принято много писать, и пишут тем больше, чем меньше думают. В том, что это истина, вас убедят газеты, не только нынешние, но и прошлогодние. Восемьсот печатных листов выпускается в год газет и приложений к ним, а попробуйте отыскать в них хотя бы восемьдесят умных слов. Но книгопечатание — главная колыбель просвещения; а что самые ничтожные побасенки часто становятся предметом литературных дискуссий, объясняется известной пословицей: «И из мухи можно слона сделать». Из пустой книги можно почерпнуть много знаний. Какой занимательной была бы, например, книга, в которой доказывалось бы, что кожа кошачья или какая-нибудь другая, идущая на изготовление перчаток, более красива и более благородна, чем естественная кожа руки человеческой. Подобная книга могла бы оказаться не только важной, но и пространной, ибо она объяснила бы многие вещи, недоступные нормальному разуму; например, почему человек, отправляющийся с визитом, должен натянуть перчатки, а хозяин дома не должен; почему без перчаток обедают и ужинают и почему это правило не соблюдают дамы, неотступно следующие за модой; почему клятвы дают без перчаток, а не в перчатках и т. д.

Я, будь мне предоставлено слово, распорядился бы, чтобы перчатки надевали хотя бы те, кто дает клятву и не собирается ее исполнять, а также клятвопреступники. И я не просто рекомендовал бы надевать в этих случаях перчатки, но и определил бы, какие когда необходимо использовать — из кожи лисьей, собачьей или волчьей, в зависимости от привычек и склонностей человека.

Возникает вопрос, войдут ли когда-нибудь в моду перчатки для лица, подобные тем, что предназначены для рук? Я думаю, что это необходимо не только из-за холода, так как какие холода летом, а еще и по той причине, что они были бы весьма полезны. Шутники, конечно, сразу подумают: чтобы скрыть изъяны лица. Но боже сохрани шутить с цивилизацией, которая есть основа приятности и удовольствия! В пользу таких перчаток для лица (или как мы их там назовем) говорит другое. Фасон их можно было бы выбирать по желанию: круглые, продолговатые, чисто белые или с румянцем, ярко красные, с маленьким или большим носом, словом — на любой вкус. И подобно тому, как перчатки скрывают руки и нет нужды их белить, отпадет необходимость в белилах и румянах — достаточно будет затянуть лицо в белую или розовую кошачью кожу.

Наконец, польза таких перчаток для лица состояла бы также и в том, что они закрыли бы нам лицо и таким образом не было бы видно, когда нас заливает краска стыда, поелику образование до такой степени поднялось, что человек представляется нам настолько просвещеннее, насколько в нем бесстыдства больше.

Впрочем, мода идет своим путем, не обращая внимания на то, что Петр или Павел говорит и пишет. Даже и умные люди, которые перчатки и другие в одежде пустяки высмеивают, потихонечку поспешают за модой, чтобы самим не быть осмеянными.

Цивилизацию и роскошь можно рассматривать как жену и мужа. Всегда недовольные друг другом, они все-таки непременно прогуливаются под руку.

Ежели справедливо, что люди за дом, виноградники, землю платят налог, то еще справедливее, чтобы и мода облагалась налогом, размер которого должен возрастать в зависимости от степени ее излишества и роскоши. Что получило бы от этого государство, пусть подсчитают те, кто занимается государственными науками. Например, каждый ежегодно расходует на перчатки по крайней мере десять форинтов, так почему бы ему не заплатить еще один форинт в качестве налога? Что из того, если за вуаль придется платить в год по два форинта и где та женщина, которая бы сказала: нет, это дорого? За каждую модную шляпу, как женскую, так и мужскую, пусть установят налог только в тридцать крейцеров. Какую бы это огромную сумму составило! А все эти кареты, дорогая упряжь, амазонки или маленькие собачки, которые лучше питаются, чем многие люди? А всевозможные платья из немыслимых тканей, которые появляются и исчезают как кометы? Разве дамы, отдающие сто форинтов за какое-нибудь прозрачное платье, чтобы один или два раза его надеть и потом выбросить, не заплатили бы еще пять форинтов как налог?

Однако ученая голова требуется для определения таких налогов, ибо подход должен быть весьма различным. Например, когда девушка говорит, что она потому носит шляпку, что не переносит солнца, она должна платить небольшой налог, хотя ее мать и бабка ходили с непокрытой головой в девичестве и им солнце не вредило. Но ежели девушка в наше время только затылок прикрывает шляпкой, а передняя часть головы голая, она должна платить в двойном размере — во-первых, из-за моды, а во-вторых, за обман.

Когда мода на головные уборы меняется, каждая женщина должна заплатить небольшой налог, но когда девушка в головном уборе высунется в окно, она должна платить в двойном размере — во-первых, за намеренное желание показать себя женщиной, когда она еще ею не стала, а во-вторых, за то, что после замужества охотнее будет появляться с непокрытой головой. Когда многие мужчины без нужды носят очки, они тоже должны платить двойной налог — во-первых, за то, что деньги тратят на безделицы, а во-вторых, за то, что портят этим глаза. Когда у женщины или девушки волочится хвост платья, она должна оплачивать сумму, на какую ее платье испачкается и порвется, хотя прекрасно, если женщина одета до пят. Но когда платье сзади непомерной длины, а на груди глубокий вырез, надо платить вдвойне — поелику покрывают то, что позволительно видеть, и показывают то, что следует скрывать.

Самое же главное: если обычный налог кому-то кажется обременительным, то предлагаемый налог на моду можно было бы взимать без всякого труда.

Перевод Ю. Брагина.