Голова сахара

Новый свет в старом Розопеке{20}

Тридцать лет тому назад в городе Розопеке с окраинами насчитывалось немногим более тысячи душ.

Жители делились на старожилов и пришлых. Старожилами считались сербы, пришлыми — «всякий сброд». И те и другие делились в свою очередь на три сословия. Сербскую аристократию представляли старые морские капитаны; среднее сословие — купцы и состоятельные ремесленники; голытьбу — бедняки рабочие, матросы да рыбаки. Пришлые делились по нижеследующим рангам: судья, комиссар, их приставы, два врача (уездный и городской), инженер, аптекарь, начальники почты, телеграфа, таможни, податной инспектор, делопроизводители, писцы, канцелярские служители, два тюремщика, жандармы, хожалые, несколько трактирщиков и рабочих на окраинах — в общем, около тридцати семей.

Кроме того, в Розопеке проживало четыре духовных наставника и два светских: протоиерей с иереем, каноник с капелланом и два учителя. Эти шесть человек также принадлежали к двум разным кастам.

Наконец, в крепости стоял батальон солдат и при нем около дюжины офицеров.

Как видите, лет тридцать тому назад Розопек кое-чем напоминал Индию.

Но что касается порядков, тогдашний Розопек мог бы служить примером. Жизнь в нем текла размеренно; пульс бился ритмично.

Чуть свет все капитаны усаживались на своих террасах и курили табак из длинных чубуков; попозже открывались лавки и мастерские; еще позже — кафана «Австрия», а еще позже в ней собирались чиновники и оттуда уже расходились на службу; позже всех, в сопровождении хожалого, шествовал в управу городской голова. Только школьники нарушали этот порядок.

Но вот все разошлись, и в городе снова воцарялась тишина. Редко когда на его четырех улицах увидишь до обеда крестьянина, прислугу либо грузчика. Ей-богу, случались дни, когда госпожа Тереза, жена податного инспектора, вечно торчавшая у окна, не видела в это время ни одной живой души.

На окраине было оживленнее.

По вторникам, в базарный день, и в городке и в пригороде поднималась суматоха, правда, только до обеда.

Однако во все дни без исключения, когда большой колокол церкви святого Франциска возвещал полдень, когда выходили из своих канцелярий чиновники, а ученики — из обеих школ, когда окна, смотрящие на городскую площадь, расцвечивались женскими головками, сердце Розопека, хоть и ненадолго, начинало учащенно биться.

После обеда снова наступало затишье; собственно, именно тогда воцарялась мертвая тишина южной сиесты, которая зимой длится два, а летом четыре часа, и в которой есть что-то торжественное и величественное, напоминающее (прости, господи!) литургию.

В эту «глухую дневную пору», как называли в Розопеке сиесту, только двое бывали заняты больше всего.

То были Бепо и Мандалина, хозяева кафаны «Австрия».

На окраинах стоял с десяток трактиров, которые тоже назывались кафанами и в которых собиралась голытьба, но «изысканное общество» признавало лишь одну кафану на единственной площади Розопека — кафану «Австрия».

Площадь представляла собой полянку, по которой могло прогуливаться около сотни людей, если каждый из них строго держался своего направления. Площадь окружали лучшие дома, принадлежавшие пришлой аристократии. Тут же находились управа и аптека, а между ними — упомянутая кафана, четыре окна которой выходили на площадь. По одну ее сторону, от управы до аптеки, был проложен тротуар в три локтя шириной, единственный тротуар в Розопеке, чистый и гладкий, как пол господской гостиной. На четырех углах площади росли четыре старые шелковицы. С противоположной стороны, как раз против кафаны, нарушая все благолепие и заслоняя вид на море, стояло безобразное, крытое соломой здание без окон. Представьте себе человека в новеньком с иголочки костюме и в замызганной шляпе — именно такое впечатление производила площадь из-за этого злосчастного строения. Приезжие постоянно упрекали горожан, а те уверяли, будто «новый голова» уж обязательно его снесет. Уверяли и сами не верили, ибо за последние сорок лет первым пунктом программы каждого кандидата на место городского головы предусматривался снос строения. Нельзя сказать, чтобы в Розопеке не выбирали энергичных начальников, нет, но каждому помехой в сем намерении являлись советники, главная задача которых и заключалась в том, чтобы помешать городскому голове осуществить свое намерение и тем самым не дать ему прославиться. Поэтому так часто и менялись городские головы, поэтому… впрочем, оставим сию печальную историю.

В длину Бепова кафана имела шагов двадцать, в ширину десять — двенадцать, а до потолка не достал бы даже самый высокий из посетителей. В ней и перед ней стояли пять мраморных и с десяток обычных столиков. В Розопеке почти три четверти года можно сидеть на воздухе, вот почему большая часть столиков и стульев выставлялись на тротуар. Позади стойки на пяти-шести полках красовались бутылки с ликерами. Над ними, между портретами царя и царицы, висела небольшая икона богоматери, перед которой постоянно теплилась лампадка.

В год, когда в Розопеке началась новая эра, Бепо пошел уже семидесятый. Был он низенького роста, с бледным одутловатым лицом, весь какой-то дряблый. Ходил в неизменном темном сюртуке до колен и в круглой капе на манер черногорской, только с серебряной кисточкой. Главная обязанность Бепо заключалась в том, чтобы вести счета и гонять с тротуара собак да уличных мальчишек. Вот почему он всегда держал за дверью палку и кучу камней, и стоило только Бепо услышать шлепанье по тротуару босых ног либо постукиванье собачьих лап, он, не обращая внимания на то, что кафана полна народу, выбегал с палкой или камнем.

Мандалина, двадцатью годами моложе мужа, была ядреная, широкоплечая, чуть раскосая женщина, малость простоватая с виду, старательная и прилежная.

Хозяева держали в услужении мальчика, который не смел и носа высунуть из кухоньки; ни один из них не мог выдержать и полугода.

Как уже сказано, у Бепо и Мандалины «в глухую дневную пору» дел было по горло. Следовало приготовить подносы, сахар, воду, лимоны, соки и разложить по столам карты — ведь потом свободного времени будет мало.

Господа приходят почти одновременно. У каждого свое место. Судья, комиссар и их ближайшие по рангу друзья тотчас принимаются за бришкулу — старинную, весьма несложную итальянскую игру, во время которой партнеры подают друг другу знаки подмигиваньем, надуванием губ, высовыванием языка, разумеется, стараясь проделывать все это незаметно для противника. Столоначальники и прочие мелкие чиновники из уважения к чинам толпятся вокруг игроков до конца первой партии, чтобы потом, в свою очередь, тоже усесться за бришкулу. Поначалу игра идет спокойно, потом за столиком начальства поднимается негромкий говорок, постепенно он нарастает и переходит в гомон, и вскоре вся кафана дрожит от галдежа. На одном столе кто-то ошибочно бросил карту или подал неправильный знак, вследствие чего игра проиграна и партнеру обидно платить за кофе из-за чужого промаха. В этих случаях спорщики призывают для арбитража Бепо, хотя и наперед знают, что он вывернется, как истый дипломат, а тому опять же заранее известно, что за «спорный» кофе никто не заплатит до тех пор, пока вопрос не решится, а решаться он будет так же долго, как и восточный. Если случай окажется очень запутанным (о чем можно судить по отборной ругани), то подходят другие игроки и все сбиваются кучей, не обращая внимания на касты, настолько картежная лихорадка уравнивает людей. Бывают происшествия, привлекающие общее внимание и без особого шума. Вот комиссар вынул изо рта сигару и поднял брови; старик судья иронически поглядывает на комиссарового секретаря, а тот, весь в поту, кусает губы; пристав высоко взмахнул картой, да так и застыл с поднятой рукой в нерешительности. Наконец он хлопает картой по столу, и противники прыскают. Да и как, ей-богу, удержаться! Выиграть совершенно безнадежную партию, невиданную в истории бришкулы! Об этом стоит всем рассказать, всем без исключения, и подробнейшим образом, и вот все снова собираются…

В домино играли гораздо меньше. А в шахматы — только два врача, да к то не часто. В таких случаях Бепо отправлялся за аптекарем, который очень любил следить за ходом игры, хотя, по уверению врачей, понимал в шахматах столько же, сколько и все прочие жители Розопека, то есть ровно ничего.

Из сербов в «Австрию» приходили немногие зажиточные молодые торговцы, капитаны никогда в нее не заглядывали.

Из кафаны всяк шел по своим делам. Неповоротливый Бепо снова брался за подсчеты, и снова вплоть до вечерней прохлады воцарялась тишина.

В сумерки на площади появлялись дамы и девицы, чтобы встретиться там с господами. И в самом деле, на пятачке не оставалось ни одной пяди земли, которую бы не топтали каждый вечер тысячи ног, ибо, если не шел дождь, гулянье продолжалось часа два-три подряд. Гуляли, следуя итальянской моде, не только молодые люди и девушки, вдовцы и вдовушки, но и женатые, и замужние, и пожилые, и старые. Всяк выбирал себе по душе и по вкусу предмет обожания, на ходу томно переглядываясь и обмениваясь с ним сентиментальными фразами. Однако постоянства во взаимных симпатиях не требовалось; напротив, долгая привязанность считалась признаком невзыскательности, и потому в продолжение месяца кавалер, добившись успеха у всех дам, начинал сначала. Сей странный обычай сохранился со времен венецианского владычества, когда не оставалось никакой другой свободы, кроме этой. Толстая синьора Тереза заходила так далеко, что увлекалась одновременно двумя или тремя, что, конечно, не простилось бы другой женщине. Нагулявшись досыта, все отправлялись посидеть перед кафаной. Каждому кавалеру полагалось угостить свою даму. Считалось зазорным, особенно для девушки, остаться без кавалера и тем самым заставить платить за себя отца или брата. Вот почему несчастный начальник таможни просто не знал, что делать со своими шестью дочерьми, из которых средняя, Вица, была красива, две ничего себе, а три страшны, как смертный грех. Вица никогда не оставалась без кавалера, но, если на площади появлялись все шестеро, Вицын кавалер давал тягу — в конце концов, ради нескольких ласковых слов и взглядов платить за шесть пирожных, шесть лимонадов или мороженых — это уж слишком! Если же начальник таможни являлся с Вицей или с половиной своей семьи, то ухаживаний и прозрачных намеков было столько, что он опять терялся! Поэтому он единственный из пришлой аристократии не радовался вечерней прохладе.

Наконец, когда крепостной горнист трубил вечерний сбор, расходились и гулящие. Наступал последний вздох жизни Розопека, площадь снова оживала; слышался топот шагов по тротуару, завывали собаки, стайки уличных бездельников весело неслись к городским воротам, навстречу им спешили по домам служанки, которые до сих пор амурничали на свой лад.

Ворота замыкались, зажигались свечи, звякала столовая посуда, раздавался серебристый смех Маргариты, Амалии, Милевы, Станы, клекотала докторова флейта… Потом захлопывались подряд все ставни, и Розопек дружно засыпал.

Вот так изо дня в день проходила жизнь в Розопеке, кроме…

Конечно, кроме дней, когда и в Розопеке были треволнения. Вы должны согласиться, что даже самого мирного и самого исправного человека не минуют невзгоды; одни из них можно предвидеть, другие же совершенно неожиданны. А что случается с отдельным человеком, может произойти и с группой людей, даже если они розопекчане.

Не берусь утверждать, что все без исключения розопекчане были искренне верующими, однако они все до единого посещали службы божьи. По праздникам на утрени, на литургии, на весперу[9] на матутину[10], на малую и большую мессу, на проповеди в великий пост и т. д. обе церкви были битком набиты. Старые морские капитаны, которые обычно неохотно покидали свои террасы и садики, являлись первыми; прекрасным примером для окружающих служили также судья, комиссар и столоначальники. Больше того, доктор Зането (уездный врач, игравший по вечерам на флейте), еще неженатый молодой человек, который постоянно твердил в своем кругу, что он атеист и называл церковные обряды «поповскими комедиями», этот самый доктор Зането, обладавший прекрасным баритоном, каждый праздник пел в церкви. Особенно хорошо исполнял он «Санктус», а на страстной «Стабат матер». Вот почему набожность жителей Розопека и той и другой веры была широко известна во многих городах. И вот почему, когда бы православный владыка ни посетил с церковной миссией Розопек, ему всегда хотелось воскликнуть: «Неужто я снова в своем малом Сионе! Наконец-то я опять в своем малом Сионе!»

Словом, розопекчане соревновались в набожности.

Но самое заядлое соперничество возникало между звонарями. На церкви святого Франциска висело четыре колокола, а на церкви святого Николы — одним больше, и стоило затрезвонить одной церкви, как тотчас отзывалась другая; того и гляди, оглохнешь! Офицеры всячески «поминали бога» и открыто выступали против бесконечного трезвона. Порою весь Розопек напряженно ждал, который из звонарей одержит победу.

По большим праздникам, если они не совпадали, католики шли в православную церковь, а православные — в католическую, шли с единственной целью найти что-нибудь, к чему можно было придраться. Войдет, скажем, в церковь святого Франциска сербская знать — капитан Марко, капитан Йова, синьор Глиша, синьор Сима, — станут, начнут креститься по-своему, кланяться налево и направо, причем каждый состроит такую физиономию, что невольно скажешь: «Ну, если эти не набожны, значит, нет набожности на свете!» Умные латиняне уступают им место, вежливо отвечают на поклоны, но внимательно следят за выражением лиц «неверных греков». Несчастный капеллан вдруг до смешного запутается, произнося с кафедры проповедь, точно человек, который хочет понравиться даже тем, кто его ненавидит и кто готов придраться ко всякой безделице. То же самое случалось и с протоиереем и иереем, когда приходили латиняне. Поэтому не удивительно, что священники постоянно нервничали, но уж когда они были уверены, что в церкви только их паства, тогда… понятно, о чем они проповедовали.

Впрочем, все это мелочи. Главная загвоздка заключалась в литиях. После ухода французов из Приморья{21} латиняне ввели три литии: в день святого Франциска, в день празднования тела Христова и в великую пятницу. Если православные в прошлом ходили «с крестом» лишь раз в году, на спаса, то позднее и они завели три крестных хода: на богоявление, в николин день и на успение. И во всем подражали латинянам. По каким улицам проходили католики, по тем же шли и православные; какого порядка придерживались те, старались держаться и эти, — впереди девочки, потом ученики с рипидами, священники под «небом», начальство со свечами, подразделение солдат, опять начальство и народ… Года два-три спустя латиняне ввели четвертую литию, а православные — пятую. Через два года «цесарская вора» добавила еще одну, православные же добавили две. Дальше добавлять было невозможно, так как солдаты решительно отказались участвовать больше чем в двенадцати литиях, а без войск какой уж парад!

Эти двенадцать молений доставляли жителям Розопека двенадцать неизменных беспокойств, потому что каждая лития должна была затмить «ихнюю», каждая требовала по меньшей мере неделю подготовки и после каждой еще несколько дней спорили и бахвалились.

Впрочем, все они, вместе взятые, не лишали розопекчан сна в той мере, как два ежегодных бала.

В Розопеке два раза в год устраивались балы.

Городская знать давала свой бал в четырехкомнатной квартире Бепо, на втором этаже. По сему случаю за три дня до бала Бепо и Мандалина выносили всю лишнюю мебель и переселялись к кому-нибудь из родственников. Вслед за тем к капитану Йовану К. — самому богатому сербу Розопека — являлись члены комитета с просьбой ссудить кое-что из мебели и экзотические цветы, выращиваемые им в огромных горшках. Комитет украшал одну из четырех комнат; ее называли залой, хотя она была не больше прочих. Пока расходы были незначительные, все шло гладко, но, когда наступало время посылать в уездный город за музыкантами, обязательно поднимались споры: «Как брать деньги — с человека или с семьи? И по скольку?» Разумеется, вопрос поднимал кто-нибудь из холостяков, и, разумеется, первым восставал начальник таможни (тот, у которого шесть дочерей), и к нему тотчас присоединялись все женатые, то есть большинство упомянутых горожан.

Задолго до последних приготовлений из уездного города приезжала старая портниха с двумя швеями и останавливалась у судьи. Их прибытие вызывало среди женщин чрезвычайный переполох. Швеи только по вечерам выходили немного погулять, да и то чуть не украдкой. Во время их пребывания хозяйка никого не принимала. Через несколько дней швеи переходили под арест к комиссару, от него к приставу и так далее по иерархической лестнице. Поскольку всякая дама или девица требовала, чтобы ее платье по цвету и крою как можно меньше походило на платья других, то можете себе представить, в каком трудном положении оказывалась старая портниха. К тому же она была озабочена и тем, как бы не выдать доверенные ей чужие тайны. Сколько хитроумных ловушек ей готовилось, сколько предпринималось ловких разведок, сколько вкладывалось женской дипломатии во все эти дела, не приходится и говорить. И вот наконец наступал знаменательный вечер, и новехонькие блистательные туалеты появлялись в кафане «Австрия». Музыка гремела задолго до начала, у двери толпились, загораживая путь, уличные мальчишки и всякая голытьба. Вход был через кафану. Члены комитета, вылощенные, во фраках, восседали у двери. Они без труда угадывали по поведению толпы перед входом о приближении группы приглашенных. Шлейфы, точно павлиньи хвосты, волочились по полу, заметая узкую и крутую лестницу Бепо. Наверху гостей встречала прежде всего удушливая жара, смешанная с запахом капитанских цветов и табачным дымом курительной комнаты; в передней они натыкались на дам, жаждущих как можно скорее увидеть чужие туалеты. Под перекрестные «ах!» и «ох!» между пожатием рук и крепкими объятиями скрещивались быстрые, точно молнии, взгляды, взаимно-безжалостно отыскивающие малейшие изъяны в нарядах, что вызывало особое веселье среди офицеров. Наконец раздавался мерный и дробный стук каблуков, пол Беповой квартиры начинал дрожать, и дрожь передавалась всему дому — плясала лампада перед мадонной, бутылки, будто зубы при лихорадке, выбивали дробь. Голытьба отступала к середине площади и глазела в окна. И вскоре прислуга окружающих площадь господских домов могла при желании точно установить, когда какая пара проносится перед окнами, потому что мальчишки то и дело кричали: «Гляньте-ка, синьора Тереза с майором!», «Вон, таможникова Вица с Анзулетом!», «Ого! Даже старый судья пустился в пляс!»

После вальса выстраивались для кадрили. Дирижировал тощий пристав. Его скрипучий голос доносился до городских окраин, так что каноник и капеллан могли ясно различать французские слова команды: «а во пляс!», «мосье, медам!», «шен англез!», которые пристав, как истый южанин, произносил: «ан плаш», «мошье», «аглеж».

В полночь все спускались в кафану ужинать. Наверху отворялись окна. Ужинали наспех, но много времени отнимали здравицы. Их было три: первую — за доблестное воинство — провозглашал городской голова; вторую — за горожан — майор; третью — за молодежь — судья. После первой члены комитета и несколько девушек пели гимн; за второй следовало громкое «ура!», за третьей Тереза пела романс под аккомпанемент флейты доктора Зането. Потом все снова поднимались наверх, снова плясали половицы и весь дом ходил ходуном, и… так до рассвета.

На другой день Розопек казался вымершим от чумы. Выходящие на площадь окна целый день были закрытыми, не открывалась и Бепова кафана, нигде ни души, ни уличных мальчишек, ни собак. Но эта бурная ночь оставляла глубокие и неизгладимые следы не столько на плоти, сколько в душах! По меньшей мере дней пятнадцать бал являлся главным предметом разговоров в семейном кругу, среди «бришкулантов» в кафане, в канцеляриях, а особенно по вечерам на площади. К сожалению, бал служил также источником ссор и раздоров, поводом к разрывам старых сердечных привязанностей и колебал в самой своей основе глубокие убеждения и установившиеся взгляды на общество — общество Розопека. Горожане ревновали к военным и болезненно относились к наносимым ими обидам, и как-то всегда получалось, что спустя два-три дня вдруг обнаруживались оскорбленные. А горожанки думали о военных совсем обратное. Вот почему между женами и мужьями начинались раздоры, и те и другие, разделившись на бесконечные партии, грызлись, как собаки. Впрочем, когда приходило приглашение на офицерский бал, дрязги на время затихали, чтобы возникнуть затем с новой силой.

Тут многого не скажешь. Главное заключалось в том, что большинство дам менялись друг с дружкой платьями и, таким образом, без расходов и затраты времени представали перед офицерами в свежих туалетах. Офицеры были гостеприимными хозяевами, гарнизонный зал — настоящим залом, боковые комнаты — просторными и удобными, музыкантов — больше (на четверть военные), да притом играли они лучше.

Последствия офицерского бала почти ничем не отличались от последствий гражданского.

Вот в основном те неизменные волнения, которые потрясали мирный Розопек.

Среди внеочередных потрясений, нарушавших мирное течение городской жизни, в первую голову следует упомянуть посещения города владыкой и епископом, приезд генерала для проведения смотров или еще какой-либо знатной особы, сватовства и свадьбы, непредвиденные и предвиденные смерти и их последствия. Но так как каждый из этих случаев ничем не отличается, даже в деталях, от подобных случаев во всех захолустных городках мира и так как читатели уже давно насытились описаниями, в которых повествуется о стрельбе из прангий, о реющих знаменах, о торжественных обедах, о военных смотрах, о женских хитростях при сговорах, о фальшивых слезах молодых вдовушек и т. д., то я ограничусь здесь только двумя происшествиями из жизни Розопека, которые, как мне кажется, заслуживают особого внимания.

Некий юноша, капитанский сын, без памяти влюбился в сестру важного чиновника — молоденькую девушку. Она отвечала ему такой же пылкой любовью. И эта любовь, видимо, была такова, что молодые люди стали подумывать о свадьбе, не страшась великого препятствия, которое им предстояло преодолеть, — разницы вер. И, видимо, они так ловко скрывали свою любовь, что даже синьора Тереза не подозревала о ней до того самого дня, когда старый капитан огорошил чиновника сватаньем. Капитан с мрачным выражением лица вкратце объяснил цель своего прихода.

В первую минуту чиновник не мог прийти в себя от удивления. Первой его мыслью, после того как он несколько опомнился, был решительный отказ, однако, как человек вежливый и осмотрительный, после нескольких «Гм… э-э… ха!.. Не ожидал! Извините, я поражен, хотя это большая для меня честь!» стал отговариваться тем, что следует сначала спросить девушку.

— Это и мое первоочередное желание! — мгновенно подхватил старый морской волк, посмеиваясь в ус. — Несмотря на все уверения моего повесы, я вовсе не убежден, что она даст согласие. Поэтому мне хотелось бы тотчас услышать, что скажет ваша сестра. Так или иначе, на том и порешим, больше я приходить по этому поводу не собираюсь, тем паче сами знаете, в чем еще загвоздки!

Чиновника только и беспокоила эта «загвоздка», в остальном он не мог упрекнуть ни жениха, ни его семью. Видя, что капитану брак тоже представляется сомнительным, он решил поскорей с этим делом покончить, позвал сестру и заговорил обиняками.

Но старый капитан перебил его:

— Я пришел просить вас стать супругой моего сына. Правда ли, что вы дали друг другу слово?

Девушка побледнела, но подтвердила.

— Правда ли, что вы перейдете в нашу веру?

Девушка опустила голову перед ошеломленным братом.

— Прошу вас, скажите «да» или «нет» — и делу конец! — торопил капитан.

— Что? Как? — начал было растерянно чиновник.

— Извините, но мой сын уверял меня, будто они и об этом договорились, иначе меня бы здесь не было… Итак, милая барышня, скажите одно слово: станете ли вы моей снохой или нет?

— Да! — едва выговорила девушка.

— Что? Как? Перейдешь в…

— Простите, простите, — снова прервал его моряк, не скрывая улыбки, — о том, что они себе втемяшили в голову, узнаете после, а сейчас ясно одно — девушка согласна и готова переменить веру. Значит, через несколько дней дадите мне ответ. До свидания! — И, не дав чиновнику вымолвить слово, пожал ему руку и весьма довольный удалился.

В Розопеке словно бомба разорвалась.

Ибо, несмотря на все старания скрыть дело, — чиновник еще надеялся, что сестра передумает, — синьора Тереза узнала о тайне в тот же день и отправилась из дома в дом удивлять людей. Может быть, ей нарочно «донес» кто-нибудь из родственников жениха или вообще из «греков», чтобы она об этом разболтала.

Вот бомба и разорвалась.

— Что? Выйти за грека? Перейти в ихнюю веру! Неслыханно! Невозможно! Стыд! Позор!

— Что «неслыханно»? Что «невозможно»? Чем ваша вера лучше нашей? Вам позор!.. — возражали православные.

И распря достигла таких размеров, что в Розопеке все пошло кувырком.

Несчастный чиновник оказался между молотом и наковальней. Он сообщил в канцелярию, что болен, но затворить дверь перед каноником, посетившим его на следующий же день после малой мессы, не мог. За каноником увязалась гурьба женщин во главе с Терезой. Женщины столпились перед домом чиновника. Ждали долго. Наконец толстый каноник вышел красный как рак и, потупив взор, прошел мимо женщин, махнув руками. Все поняли, что это значит. И в то же время восприняли этот жест как призывный клич ко всему католическому Розопеку.

На третий день капеллан уехал в уездный город. Стало известно, что он повез епископу подробное донесение о неслыханном происшествии. Рассказывали также, будто девушка твердо заявила в присутствии каноника, что не изменит своего решения.

Капеллан вернулся, и в город уехал чиновник. Предполагали, что также к епископу, однако, вернувшись, он сообщил, что переведен в Истрию, и стал собираться в дорогу.

Между тем прибыло епископское послание ко всем правоверным католикам с приказом читать «новены» (особые вечерние молитвы) во спасение заблудшей души, которая стоит на пороге вечной гибели. Капеллан огласил послание после мессы, а каноник сопроводил его несколькими напутственными словами. А в то же самое время православный священник поучал свою паству, какими порою неисповедимыми путями пользуется бог, чтобы обратить заблудшую овцу в истинную веру; советовал отцам семейств тщательно выбирать невест для сыновей, однако иноверку, пожелавшую перейти в лоно православия, следует принять даже радушнее, чем единоверку, и т. д.

Наставления духовных отцов действовали на оба лагеря, словно масло на огонь. Они ускорили отъезд чиновника, который оставил сестру у одной из теток жениха. В доме этой тетки состоялось обручение, а спустя три недели девушку повели прямо в церковь святого Николы, — можете себе представить, под какой гвалт…

Много времени потребовалось, чтобы в Розопеке воцарилось прежнее спокойствие.

Другое происшествие оказалось менее веселым.

В крепости покончил с собой офицер.

Несмотря на письменные свидетельства врачей, что несчастный поднял на себя руку в припадке внезапного безумия, католическое духовенство и слышать не хотело о проводах и отпевании. Возмущенные друзья покойного не знали, что делать, так как военного священника не было даже в уездном городе. Обратились к епископу, но тщетно. Между Розопеком и Веной заработал телеграф. Наконец из Чехии пришла длинная депеша от родственников офицера настоятелю православной церкви. Родные просили его отпеть покойного.

Протоиерей тотчас согласился и немедля отправил родственникам еще более длинную депешу с утешением.

Подобной развязки никто не ожидал, и весь Розопек в чрезвычайном волнении ждал, чем это кончится. Не шутка, слуга императора и вдобавок католик, а хоронят, как нехристя! Даже пришлая верхушка ворчала на своих упрямых священников.

И состоялось такое погребение, какого Розопек не помнил!

Протоиерей с иереем и еще шестью священниками из ближайших сел шествовали, между двумя шеренгами школяров, впереди; за гробом шел весь офицерский состав; за ними — все морские капитаны; за капитанами — две шеренги барабанщиков и почти весь крепостной гарнизон; за солдатами — прочие розопекские старожилы. Когда умолкла похоронная трель перевязанных крепом барабанов, все (кроме солдат) дружно, во всю мочь, запели «Святый боже». И так попеременно. Процессия прошла по всем улицам, где обычно проходили литии. А так как дом каноника стоял на перекрестке, протоиерей остановил шествие на углу и завел поминальные подлиннее иной панихиды.

Никто до сих пор и подумать не смел, что такое может случиться.

Чувствовалось, что приближаются предсказанные в Апокалипсисе «последние времена».

Огромной империи дарована была конституция{22}, взволновались и зарукоплескали народы, но волны радости не докатились до Розопека, не достиг туда и шум рукоплесканий.

В Розопеке о конституции говорили мало. Люди постарше и поученее толковали, будто это всего лишь новый порядок избрания людей, которые будут сочинять законы. Розопек тоже выберет человека, и он поедет со всеми остальными в Вену писать законы. И не все ли равно, будут ли это делать те, кто раньше делал, или другие! А если и придется кого выбирать, то выберут синьора судью, кого же больше!..

Таким образом, в Розопеке конституция не была вестником каких-либо перемен. Этот вестник появился во всей империи осенью; тот же, который провозгласил наступление новой эры в Розопеке, прибыл только весной.

В одно весеннее утро, в первый год конституции, перед розопекской кафаной показался чужеземец странного вида. Представьте себе Бахуса в одежде XIX века! Подлинное Бахусово лицо, откормленное, веселое, под стать ему и остальные части тела. Было ему лет сорок пять. На нем новый костюм пепельного цвета, на голове мягкая широкополая шляпа. Судя по массивному золотому перстню на указательном пальце и золотой цепочке, обвивавшей шею и спускавшейся пониже широкой груди, иностранец был богат.

Он постучал кольцом по мраморному столику.

— Сейчас! — отозвался Бепо, отрывая глаза от книги счетов. — Мандалина! Кофе синьору судье!

— Мальчик, кофе синьору судье! — повторила Мандалина; мальчик подал ей кофе, она передала его Бепо, тот осторожно поднес к столу, но, увидав на месте судьи Бахуса, едва не выронил поднос и чуть было не брякнул: «Извините, это стол судьи!» — но вовремя спохватился, видя, что перед ним приезжий, не знающий розопекских порядков, и делать ему замечание неудобно. Да в конце концов еще слишком рано; пока судья придет, все как-нибудь уладится. Поэтому Бепо только произнес:

— Пожалуйте!

Бахус удивленно взглянул на него, все его тридцать два крупных белых зуба ослепительно сверкнули. Теперь лицо его напоминало полную луну.

— Вы еще живы, синьор Бепо! А я-то думал, вы уже давненько… так сказать… давненько на том свете! — Он выпил одним глотком кофе и вынул портсигар, набитый сигарами и соломинками. — И по-прежнему ходите в капе с кисточкой, точь-в-точь как тридцать лет толу назад! Ха-ха-ха! — Бахус захохотал во все горло, цепочка запрыгала на животе.

Бепо нахмурился; замечание и вообще слишком панибратское обращение незнакомца ему не понравилось, и он сухо процедил:

— Выходит, вы не фурешт[11], ежели так давно меня знаете?

— И да и нет, так сказать! — ответил Бахус, аккуратно раскладывая на столе соломинки. — Принесите-ка рюмку, да побольше, хорошего коньяку, и мы поговорим.

Видимо, это «так сказать» было излюбленной присказкой неизвестного, но она, казалось, подчеркивала пренебрежение к Бепо, который, отправившись за коньяком, буркнул:

— Принесу какой есть.

Однако когда Бахус, опустив соломинку в рюмку, стал потягивать коньяк, Бепо вытаращил глаза, постучал в дверь, к которой стоял спиной, и махнул рукой. Так он обычно поступал, когда просил жену подать камень, чтобы запустить в собаку; поэтому Мандалина быстро сунула ему голыш в карман, но тут же разинула от удивления рот, увидав, что делает необычный гость.

— Годем![12] — вымолвил иностранец, переводя дух. — Никуда не годится этот ваш коньяк.

— Не хотите ли мадеры? — спросила Мандалина, чтобы привлечь внимание гостя.

— О, гляди-ка! Синьора… так сказать, синьора Мандалина! Очень мало изменились! Постарели, так сказать, но держитесь молодцом! — сказал он, закуривая толстую сигару.

— Выходит, вы нас давно знаете? — спросил Бепо.

— Еще как! Служил у вас два месяца — по целым дням жарился на кухне. Неужто и сейчас слугам у вас так же живется?

— Значит, давно это было, если правду говорите. А может, шутите? — спросила Мандалина.

— Давно, клянусь богом! — подтвердил Бахус — Тридцать лет прошло. Вы тогда в молодухах ходили. Помните маленького Амруша из… (он назвал соседнее с Розопеком село), который прислуживал у вас, а потом уехал в Америку?

— А! — протянула Мандалина, но Бепо ткнул ее в бок и процедил:

— Амруш! Америка! Гм! Не знаю! Не помню! Сколько их служило у меня!

И Бепо скроил презрительную гримасу, а чтобы усилить впечатление, небрежно хлопнул тряпкой по столу, якобы желая смахнуть пыль.

— А пиво держите? — спросил Амруш и пустил струю дыма прямо в лицо Бепо.

— Кто хочет пива, тот идет в предместье к Борою, — ответил Бепо и скрылся в кафане.

Амруш повернулся на стуле, так что ножки заскрипели, и заглянул в окно.

— Годем! Все точь-в-точь как тридцать лет назад. Так сказать, допотопные люди!

— Кумпатите![13] — промолвила раскрасневшаяся хозяйка. — Кумпатите, синьор Ам… Как, вы сказали, вас величают? Впрочем, все равно, зовитесь как вам угодно, но это лучшая кафана Розопека, господская кафана! Мы держим коньяк, мадеру, ликеры, соки, лимонад…

— Вижу, вижу! — прервал ее Амруш. — Скажите-ка лучше: сколько чашек кофе вы продаете в самый удачный день?

— В самый удачный?! — переспросила хозяйка и покраснела еще больше, чуть не до плеч, — она не могла солгать, чтобы этого сразу не заметили. — Сколько кофе? Бывают дни, когда продаем и до сотни.

— Отлично! — подхватил Амруш, улыбаясь. — Сто чашек кофе по шесть сольдо, так сказать, составляет шестьсот сольдо. Ну, скажем, пусть вы продадите еще на столько же других напитков, получается, так сказать, тысяча двести сольдо. Даже если это так, чему я не верю, вы выручаете в день два флорина! Это смех, а не работа, годем!

Пока он занимался подсчетом, Мандалина все сильнее дрожала; глаза ее метали молнии. Так не возмущалась она уже бог знает с каких пор; даже тогда, когда слуга разбил три полных бутылки ликера, ее негодование было меньше. На язык просилось столько едких слов, что она не знала, с какого начать. Но в эту минуту на площади появились чиновники, и Мандалина только прошипела:

— Это место судьи и других господ… Убирайся-ка подобру-поздорову!

Но Амруш до того снова углубился в расчеты, что не расслышал ее слов и не заметил приближающихся господ; впрочем, он скоро встал сам по себе, прошел следом за хозяйкой в кафану и принялся бесцеремонно разглядывать стойку, словно подсчитывал до последнего сольдо стоимость содержимого в бутылках, посуды и прочего хозяйства.

— Что? Может, вам кто-нибудь сказал, что мы продаем кафану? — криво улыбаясь, спросил Бепо.

— Ступай с богом, ступай, недосуг нам! — добавила хозяйка, стараясь казаться веселой.

— Смотри-ка! И старая мадонна на том же месте, точь-в-точь как тридцать лет назад! Годем! Сдается, она даже помолодела! Ха-ха-ха! — заметил он, словно про себя.

Бепо вскипел.

— Корпо дела воштра мадонна, это уж чересчур! Кто дал вам право совать нос в чужие дела и составлять инвентарь чужого имущества? В Америке научились, что ли?

— Да, — спокойно подтвердил Амруш и бросил на стойку талер. — Не стоит, синьор Бепо, сердиться из-за пустяков. Не зря я ко всему здесь присматриваюсь. Я, так сказать, намереваюсь здесь, на площади, открыть кафану — настоящую, современную кафану.

Бепо побледнел, в руках Мандалины звякнули подносы, однако супруги тотчас овладели собой, переглянулись и расхохотались.

— Ступай с богом, недосуг нам с тобой растабарывать, — повторила супруга.

Амруш получил сдачу, зашагал вразвалку через площадь и остановился перед брошенным строением, повернувшись широкой спиной к господам.

— Кто такой? — спросил судья.

— Так… бывший мой слуга, — сказал Бепо. — Бездельник был, каких мало…

— Видать, и сейчас не лучше! — добавила Мандалина.

— Кажись, он нас даже обворовывал, а, Мандалина?

— Как же! Помню, словно вчера было…

— Ну, так мы и до завтра не кончим, — прервал их комиссар. — Кто он? И что он?

— Шатался по свету, приехал, говорит, из Америки, а сейчас будто бы собирается открыть кафану.

— И представьте себе, господа, пьет коньяк через соломинку…

— А что хуже всего — смеялся над богородицей!.. Сказал (прости, господи), что наша мадонна омолодилась!

Поделившись своими впечатлениями об Амруше, супруги сообщили его имя и откуда он родом.

Между тем Амруш осматривал постройку: заглядывал в дверные щели, медленно прошелся вдоль, отсчитывая, видимо, шаги, затем поднялся на цыпочки и заглянул через высокую стену ограды во двор.

Господа, сидя перед кафаной, молча выжидали, что скажет судья.

— Гм! — произнес наконец судья. — Что все это значит?

— Как раз и я хотел об этом спросить! — заметил податной инспектор, косясь на окно своего дома, в котором появилась его толстая Тереза в шляпке.

— Ничего не значит, — ответил комиссар. — Знает, что на него смотрят, вот и важничает. Сболтнул, что собирается открыть новую кафану на площади, и теперь хочет нам показать, что думает купить дом и на его месте выстроить новый.

— А давно бы пора кому-нибудь это сделать, хотя бы и ему, — заметил судья. — Впрочем, современная кафана в Розопеке! Для кого?

— Об этом я как раз и хотел спросить! — заметил податной инспектор, который всегда хотел сказать то, что уже сказал судья.

— А я повторяю, что все это чепуха, ничего из этого не выйдет, все наши люди, побывавшие в Америке, фанфароны. Вы их не знаете, отсюда мало кто уезжает, а в моих краях их пропасть… Прежде всего «американцы» считают, что вежливость — это слабость, ни один не здоровается!..

— Вон и этот каждую минуту говорит «так сказать». За каждым словом — «так сказать» и еще что-то… как это? А, «годем»! — вмешался в разговор Бепо.

— Расскажу-ка я вам случай с одним из таких, — продолжал комиссар, но никто не стал его слушать, потому что Амруш в эту минуту направился к ним.

Судья покраснел. В глазах его можно было прочесть: «Вот и дождался, что посреди Розопека какой-то мужик мне не кланяется». Остальные, поверив комиссару, думали примерно о том же.

Амруш приближался, глядя поверх их голов на окна второго этажа, — должно быть, вспоминал, как здесь тридцать лет тому назад устраивались балы. А поравнявшись, неторопливо поднял руку к затылку и, описав большую дугу в воздухе, опустил шляпу до колена, до того ошеломив судью, что и тот приподнял цилиндр выше, чем обычно. Прочие последовали примеру своего самого уважаемого товарища.

— Да он учтив… Истинно благородный человек! — весело воскликнул податной инспектор.

Но, поглядев на Бепо, все смутились.

Судья, взглянув на часы, тотчас встал и промолвил:

— Ну, мы порядком засиделись.

— Именно это я и хотел сказать!.. К черту американца! — тут же добавил податной инспектор.

И они двинулись в сторону, противоположную той, куда шагал Амруш, а он шел за город.

Оставшись один, Бепо с порога свирепо поглядел вокруг, не подвернется ли собака или уличный мальчишка, чтобы запустить в них камнем, который лежал в его кармане еще с тех пор, когда Амруш тянул через соломинку коньяк. Но, так и не увидев ни одного живого существа, на ком можно было бы сорвать злость, Бепо вошел в кафану, чтобы отвести душу над гроссбухом.

Мандалина сидела за крайним столом, закрыв лицо руками.

Маленький «кофевар» приоткрыл кухонную дверь и высунул руку, стараясь утащить кусочек-другой сахару.

В этот миг влетела синьора Тереза.

Это было настолько необычно, настолько шло вразрез со стародавним укладом Розопека, что хозяин и хозяйка выпучили на нее глаза. Бепо нахмурился пуще прежнего, поняв, что привело ее к ним. Страшное предчувствие стеснило ему грудь.

«Значит, и вправду все вдруг перевернулось вверх дном в старом Розопеке, раз господа раскланиваются с бродягой, который не почитает мадонну и тянет коньяк через соломинку, а их жены прибегают в такую пору в кафану, чтобы разузнать о том же бродяге!»

Возможно, Бепо думал и не совсем такими словами, но по существу его предчувствия были именно таковы. Ведь известно, что никем не замеченные и, казалось бы, незначительные происшествия порой не только предшествуют бурям в жизни отдельного человека или целого общества, но и стоят в тесной связи с породившими их причинами, что впоследствии ясно уже каждому. Однако есть люди, на которых действуют и которых выводят из равновесия как раз эти, казалось бы, незначительные происшествия.

Чиновница, словно только сейчас под укоризненным взглядом Бепо поняла непристойность своего поведения и тотчас придумала, будто служанка заболела, молоко убежало, вот она и зашла позавтракать в кафану, чего с ней никогда не случалось. И, заказав кофе с молоком, завела беседу о том о сем, пока наконец, будто совсем случайно, не вспомнила, что видела перед кафаной какого-то чужестранца.

— И в самом деле, синьора Мандалина, вы не знаете, кто этот гигант в широкополой шляпе?

— Ну, как же? Хи-хи-хи, представьте себе…

Бепо отшвырнул перо и вышел из кафаны.

Только через полчаса, после того как чиновница, насмешливо поклонившись, проплыла мимо Бепо, он кинулся к Мандалине, крикнув с порога:

— Корпо дела ту а сантиссима мадонна верджине![14]

Тереза отправилась первым делом к жене судьи, чтобы сообщить ей о необычайном происшествии. От нее завернула к жене комиссара и так подряд обошла все аристократические дома на площади. А поскольку повторять всюду одно и то же было скучно, она каждый раз слегка переиначивала и слегка дополняла свое повествование, и в самый последний раз оно звучало примерно так:

— Не удивляйтесь, что забежала к вам в такую пору! Душенька, чрезвычайная новость, и я в первую очередь к вам. Из Америки приехал некий Амруш, прожил там тридцать лет и стал миллионером… Говорю же вам — миллионером! У него на цепочке несколько драгоценных камней, и каждый из них стоит по нескольку тысяч форинтов. Амруш местный крестьянин из «ихних» (то есть православных), но там, кажется, перешел в лютеранство, потому что не выносит икон. Утром, зайдя в «Австрию», он ругал Бепо за то, что у него висит мадонна. Прости, господи! Жена его осталась пока в Триесте. Она мулатка и уродина (я видела ее фотографию). Но дочь у него прелестная, я и ее фотографию видела. Впрочем, все это пустяки по сравнению с тем, что вы сейчас услышите. Амруш задумал купить старую развалину и кусок примыкающей к ней площади и на этом месте построить дом… Какой, спросите?.. Настоящий пятиэтажный дворец! Представьте себе, внизу, в центре, будет большая арка, чтобы с площади можно было любоваться морем и при желании пройти на берег. Потому что Амруш, конечно, построит набережную и собственную купальню… Расскажу вам кое-что и смешное. Бепо, решив, что Амруш откроет кафану, переполошился; тот утром нарочно ему так сказал, ха-ха-ха! Ведь Амруш служил у Бепо в мальчиках, вот он его сейчас и поддразнивает…

Как раз в то время, когда эта легенда рождалась в Терезиной голове, Амруш сидел за кружкой пива у Бороя. Выйдя за город, «американец» долго бродил по предместью, заглядывая в лавки и мастерские, в надежде отыскать кого-нибудь из своих сверстников — друзей детства. Наконец он наткнулся на одного сапожника, узнал его и назвал себя. После обычных возгласов и воспоминаний о прошлом сапожник сообщил ему, кто из друзей помер, кто еще жив, и они вместе отправились их разыскивать. Найдя человек пять-шесть, Амруш повел всех угощать пивом.

Кафана Бороя — мрачная, грязная дыра — единственное место, где продавали пиво. Друзья застали в ней несколько унтер-офицеров. Амруш, попробовав пиво, поморщился, но быстро развеселился и принялся рассказывать друзьям свое «житие».

Его, «так сказать», житие оказалось весьма незатейливым. Тридцать лет он слонялся в качестве трактирного слуги по городам Соединенных Штатов. Две трети этого времени жил как следует, не думая о завтрашнем днем. А последние десять лет по мере сил сколачивал деньги и, сколотив немного, так, сущую безделицу, на старости лет воротился на родину. Дома застал в живых одного племянника, человека уже пожилого, с кучей ребят. И теперь ничего другого не остается, как поселиться в Розопеке и взяться за какое-нибудь скромное дельце, чтобы не истратить скопленную им безделицу.

— А ты не женился? — спросил сапожник.

— Так сказать, бог меня уберег! Брось, брат!..

Этим коротким ответом Амруш ясно высказал свой взгляд на брак, так же как немного раньше сжато высказался и о жизни вообще.

Амруш щедро угостил своих старых друзей, и они разошлись захмелевшие, сам же он остался у Бороя обедать.

Борой — добродушный крестьянин, не искушенный в подобных делах, быстро выболтал все, что нужно было Амрушу: и сколько пива и вина продает за день, и где и почем покупает пиво, и какое содержание у неженатых чиновников, которые у него столуются, и т. д. Больше всего удивило Амруша, что и офицеры пили это скверное пиво. К Борою они не ходили, но он каждый день посылал им в крепость по бочонку. Это сообщение, казалось, развеселило Амруша еще сильнее, он угощал Бороя, мурлыкал что-то себе под нос и пускал густые клубы дыма, затягиваясь гамбургской толстой черной сигарой.

А между тем об Амруше судачили и в центре города, и на окраинах. И чего только не придумывали! Правда, Терезина легенда не была принята целиком, но и той частицы, в которую поверили, было предостаточно. В самом деле, будь Амруш избран президентом Соединенных Штатов, он не прославился бы в такой степени среди американцев, как прославился в течение одного утра в Розопеке, и только тем, что появился на площади и перекинулся несколькими словами с Бепо и Мандалиной.

И, конечно, особенно это проявилось в кафане к вечеру. «Бришкуланты» были до того рассеянны, что ошибки громоздились одна на другую. Бепо сильно нервничал. А когда кто-то задел его за живое, старик крикнул:

— Корпо дела мадонна, неужто в конце концов магистрат позволит какому-то… какому-то бродяге открыть кафану?

— Да, но если этот Амруш так богат, как болтают? — заметил тот же задира.

— Пусть богат, пусть даже миллионер, однако он был бродягой, бродягой и останется. Кто знает, где он околачивался и что делал, шатаясь по свету? Вот сегодня надругался над мадонной! И неужто такой скотине позволят держать кафану, а?

— Так-то оно так, однако… — начал некий прогнанный со службы писарь, сухощавый высокий молодой человек с необычайно длинной шеей и ввалившимися, как у призрака, глазами, самый горький пьяница Розопека, живший в последнее время тем, что писал крестьянам прошения и жалобы.

— Что «однако», синьор адвокат? — заорал Бепо.

«Адвокат», или, как его чаще звали, «Жираф», с достоинством встал, выпятил грудь, его мутные глаза сверкнули, и, стукнув кулаком по столу, он крикнул:

— А то, трутень Бепо, что сейчас у нас конституция. Понимаешь? Нет больше рабов ни в Розопеке, ни в другом месте, потому что сейчас правит конституция!

В первый раз в Розопеке ссылались на конституцию!

Все побледнели.

Судья, комиссар, приставы, начальники канцелярий — все аристократы тотчас покинули кафану, а вслед за этим чуть было не завязалась потасовка. Бепо схватил кружку и замахнулся ею на «адвоката», но близстоящие удержали старика.

— Чтоб ноги твоей не было, пьянчуга, в моей кафане! Попробуй только!.. — орал Бепо.

— У нас конституция, конституция! — надрывно кричал Жираф.

— Убирайся к черту вместе со своей конституцией! — голосила Мандалина, ломая пальцы. — Что ж это, что сегодня за день такой, пресвятая богородица! Преблаженная дева, покарай нечестивцев! Ясное дело, Амруш подкупил гадкого Жирафа, чтобы устроить здесь скандал… Пошел вон, мерзавец, наша кафана не для гарибальдийцев…

Слух об этом кафанском восстании, небывалом в своем роде происшествии в городе, быстро разнесся по Розопеку и неприятно задел горожан. Разумеется, рассказ о происшествии дошел в искаженном виде даже до первых слушателей. Однако все поняли, что ссору затеял Жираф и причиной ее был Амруш. Это еще больше раздразнило любопытство, и каждый горел желанием поглядеть на него. До вечерней прогулки во всех домах только и было разговоров, покажется ли на площади этот необыкновенный человек или нет.

И необыкновенный человек появился на площади в самый разгар гулянья. Он уселся за крайний столик на тротуаре, закинул ногу за ногу и положил на колено свою широкополую шляпу. Его полное лицо Бахуса, только что выбритое, сияло еще больше, чем утром, и словно превратилось в огромный магнит, притягивавший гуляющих; все изменили направление и двинулись в его сторону, поднялась не виданная до сих пор толкотня и давка. Почувствовав устремленные на себя взгляды, Амруш немного смутился, но, видя, что многие дамы посматривают на него благосклонно, успокоился и заулыбался. Дамы нашли, что он в расцвете сил и что у него необычайно красивые зубы и волосы (свою густую темно-каштановую курчавую шевелюру без единого седого волоска он расчесывал на прямой пробор).

Мало-помалу порядок восстановился. Синьора Тереза, каждый раз проходя мимо Амруша, бросала на него многозначительные взгляды. «Так сказать» поначалу не верил своим глазам, но, убедившись, что ее поведение никого не смущает, и сам стал подмигивать ей, в результате чего между Терезой и почтмейстершей, с которой она гуляла, разгорелся спор. Почтмейстерша стояла на том, что это неприлично, Тереза же уверяла, будто многое, что у нас считается неприличным, у американцев принято в высшем обществе, а будучи миллионером, Амруш, конечно, принадлежал к высшему обществу Америки. Чтобы убедить свою подругу, Тереза уронила веер, и Амруш (ей-право, довольно быстро для своей комплекции) поднял и подал его, тем самым доказав, что ему ведомы правила хорошего тона.

Сидя вот этак, Амруш несколько раз стучал по столику, но тщетно: Бепо притворялся глухим. Тогда Амруш вошел в кафану и, расставив ноги, спросил:

— Я что, за свои деньги, так сказать, еще и просить должен, а? Какой же вы трактирщик? Сейчас же пусть подадут лимонаду!

Мандалина, дрожа от гнева, принесла лимонад, Амруш опрокинул стакан на стол, заплатил и ушел. Это было последнее появление Амруша на площади в качестве «неизвестного». Восемь дней спустя «американец» пришел снова уже законным владельцем старого строения, приобретенного за две тысячи форинтов у церкви святого Николы. С ним прибыл инженер, который обмерил историческое здание и уехал составлять проект нового дома на основе своих соображений и пожеланий владельца.

Случилось это дня 22 марта месяца, второго конституционного года (второго — согласно календарю, а в действительности первого).

Первого июня того же года, до рассвета, человек двадцать оборванцев взобрались на упомянутое строение, разбросали истлевшую солому, сбили прогнившие стропила и принялись крушить ломами матицы и поперечины.

Поддавались они легко, подобно старушечьим зубам.

Амруш в просторном рабочем костюме из парусины и широкополой соломенной шляпе подбадривал вместе с протоиереем рабочих.

Капитаны, встававшие раньше других, усаживаясь на своих террасах, видели еще половину стародавней постройки, Бепо и Мандалина застали треть, а когда перед кафаной собрались господа, на том месте, где накануне вечером стояло мрачное и задумчивое строение, из-за которого полетело столько отцов города, валялись кучи мусора и вдали открывался вид на море.

— Sic transit!..[15] — произнес задумчиво судья.

— Клянусь богом, здесь вполне применимо изречение: «Intelligentia transit per omnia!»[16] — добавил доктор Зането.

Податной инспектор, не знавший латыни и полагая, что судья и врач утверждают одно и то же, брякнул:

— И я говорю: браво! Видно, этот дьявол слово сдержит, ведь обещал он, что работа пойдет «на всех парах»!

Бепо и Мандалина молча глядели на них, стоя у стола. Когда податной замолчал, Бепо, словно обращаясь к одной Мандалине, заметил:

— Еще поглядим, скажет ли он потом «браво». Клянусь богом, ни один человек не кончал добром, посягая на церковное!

Судья и комиссар тотчас перевели разговор на другое. А вскоре после их ухода на площадь высыпал почти весь Розопек.

К вечерней прогулке от здания остался только фундамент. Весь мусор был сброшен в море или унесен беднотой. Камни, годные для постройки, сложены у стены, связывавшей строение с домом почтмейстера. К началу гулянья рабочие разошлись. Амруш, Жираф, протоиерей и пятеро-шестеро друзей детства Амруша расселись на камнях, и Амруш стал угощать их пивом.

Тереза со своим очередным кавалером (очередь была смуглого, сухощавого, неженатого аптекаря лет тридцати), взяв направление на Амруша, опять строила ему глазки, а он отвечал ей на «американский манер».

Публику волновал вопрос: пригласит ли Амруш попа, дабы освятить закладку нового дома, как это принято в Розопеке? По этому можно будет судить, перешел ли «американец» в лютеранство или нет. Вопрос, казалось, носился в воздухе, потому что и протоиерей напомнил об обычае. Амруш пожал плечами. Жираф даже рассердился:

— Какое там освящение, что за бабушкины сказки в наше время, когда правит конституция!

— Но у нас такой обычай, синьор Амруш! — настаивал протоиерей.

— Мне, так сказать, нет никакого дела ни до ваших обычаев, ни до конституции, но, годем, с какой стати платить за пустые слова? Я тоже, так сказать, бормотал бы по целым дням на площади, найдись дурак платить мне за это!

Его мнение об обычаях, конституции и религии тотчас разнеслось среди публики, и все вывели заключение, что Амруш просто-напросто фармазон. Тереза взором выразила ему неодобрение, однако уже на втором круге громко заявила своему кавалеру: «Знаете, я католичка, и еще какая католичка, но уважаю убеждения других. Будь я свободна, я вышла бы за человека, который мне мил, пусть он даже фармазон!»

— Это про тебя! — заметил Жираф Амрушу. — Она — эхо аристократии Розопека. Погоди, розопекчане еще пожалуются на тебя владыке.

— Годем, пускай хоть самому черту жалуются! Кстати, сколько, так сказать, стоит наш владыка? (На его языке «сколько стоит» значило: сколько получает жалованья, если речь идет о чиновнике, или каково его состояние, если имеется в виду купец, помещик и т. д. Амруш уже точно знал, «сколько стоили» чиновники и прочие видные люди Розопека.)

— Да столько же, сколько ихний, шесть тысяч флоринов в год, — ответил один из православных мастеровых.

Между тем Тереза, приближаясь медленней, чем прежде, и делая ударение на каждом слове, произнесла:

— Ценю независимых людей, которые не боятся высказывать собственное мнение. Обожаю таких людей!

— А я толстошеих баб! — громко заявил Жираф. Мастеровые прыснули. Амруш посмотрел на него, словно не сразу понял, и разразился громоподобным хохотом.

Скандал был неслыханный. Господа, которые в продолжение сорока лет почти каждый вечер прогуливались по этой площади, не помнили, чтобы когда-нибудь тут собиралось столько мастеровых во время гулянья, да еще чтобы они хохотали! А вот сейчас насмехаются над чиновницей, пусть легкомысленной, но все же чиновницей! Корпо де дио!

Дамы и кавалеры за шербетом или лимонадом только и говорили о скандале. Тереза, стараясь замять дело, преувеличенно громко спорила с аптекарем, доказывая, что домашние лекарства гораздо целебней аптечных, и одновременно чутко прислушивалась, что о ней судачат. Можете себе представить, с какой тяжестью на душе вернулась она домой! Но и другие господа разошлись в дурном настроении.

Вот как прошел наизнаменательнейший день в истории Розопека! Отсюда мы можем извлечь урок, не новый, но такой, что повторить его нелишне, а именно: все великие и прогрессивные события имеют свою смешную и даже печальную сторону.

Пакостный Жираф продолжал по вечерам собирать людей перед строящимся домом. Впрочем, они не представляли опасности. Кто они были, эти люди? Никому не ведомые загорелые мастеровые из пригорода, лица которых выражали безмерное удивление, когда Жираф рассказывал им о «констите» (как Мандалина сокращенно называла конституцию). Больше того, они поминутно снимали шапки перед судьей, комиссаром, таможенным начальником, что даже как-то развлекало гуляющих и вызывало злые шутки у аптекаря, который считал себя великим острословом. Он прозвал голытьбу — либералами, Жирафа — Мадзини, а Амруша — великим мастером Бахусова ордена.

Однако мало-помалу на площади по вечерам начали появляться писари, делопроизводители и служители канцелярии, тюремщики; поначалу они стеснялись и приходили будто из любопытства — поглядеть, как строится новое здание, но потом освоились. К ним вскоре примкнули два школьных служителя, два псаломщика и все приказчики. С ними и Амруш стал разговорчивей, и они с увлечением слушали его, так сказать, повествование о Новом Свете.

Бепо и Мандалина ликовали, слушая по вечерам желчные замечания прохаживающихся по тротуару чиновниц. Бепо умело подливал масло в огонь.

— Ей-право, посмотрите, что творится! — начинал он. — Скоро вся шантрапа станет разгуливать бок о бок с вами! О блаженная дева, до чего дошло дело!

А дело дошло до того, что однажды вечером податной инспектор, Терезин муж, открыто предложил комиссару использовать «силу данной ему власти», чтобы низшее сословие не болталось зря на площади.

— Прошли времена, когда на это можно было употребить силу власти! — заметил доктор Зането, сидевший рядом с инженером, без дам. С некоторых пор эти молодые люди уклонялись от обязанностей кавалеров.

— И наступили времена, когда всяк показывает свое подлинное лицо! — бросил начальник телеграфа, сидевший со своим коллегой почтмейстером. И тот и другой любезничали с женами друг друга.

Судья и пристав со своими супругами тотчас удалились. Все взгляды обратились к Зането, но он спокойно, без всякой досады, произнес:

— Вы правильно заметили, господин начальник! Пришло время показать…

— Да знаем мы, что вы либерал! — прервала его Тереза, — она была с мужем, без кавалера. — Отлично знаем, но это, полагаю, не может воспрепятствовать нежным чувствам, а? Напротив, они могут заставить человека переменить и сами убеждения!

— И прежде всего женщин! — заметил инженер.

Все рассмеялись, кроме комиссара и аптекаря.

Тереза намекала на любовь Зането к дочери служителя католической школы, стройной, пышноволосой блондинке, что не являлось тайной для Розопека.

— Мало того, оставляя без внимания личные выпады, скажу больше, — продолжал Зането. — Вам кажется, господа, будто на ваших глазах в старом Розопеке рождается какой-то новый мир. И вы его боитесь. Но, уверяю вас, он существовал всегда, только ему не представлялась возможность выявиться. Угли, как говорится, тлеют под пеплом, но стоит подуть благоприятному ветру, и они вспыхивают!

— Аллегория ясна! — сказал аптекарь. — Но кто этот ветер? Уж не Амруш ли?

— Не о нем я думал и не столь я остроумен, чтобы говорить о ком-нибудь аллегориями, но, поскольку вы высмеиваете Амруша, могу сказать, что он один из тех энергичных людей, перед которыми преклоняются люди и поинтеллигентнее вас, господин фармацевт!

Фармацевт хотел было вскочить, но комиссар предостерег его движением руки.

— Значит, так, доктор? — проговорил комиссар, и голос его дрогнул. — Значит, вы становитесь демагогом?

— Нехорошо! Нехорошо! — проворчал старый городской врач, коллега Зането.

— Милостивый государь, я не демагог, а свободный человек и говорю то, что думаю! — крикнул Зането.

Вмешались и другие, в первую голову дамы, желая предупредить возможную ссору.

Однако можно было с уверенностью сказать, что с той минуты и раздор, наподобие дома Амруша, раздувался «на всех парах».

За три дня до праздника святого Антония, после очередной, пятой в этом году, католической литии, каноник и капеллан с удивлением отметили, что торжественное шествие по сравнению с прежними сократилось примерно на треть. А чиновники удивились еще больше, обратив внимание на то, что во время вечерней прогулки к известным уже приятелям Амруша примкнули Зането, инженер, оба учителя, четыре писаря и торговая молодежь, которая до сих пор только допускалась в «Австрию».

И вдруг у всех открылись глаза: каждый понял, что «из покрытых пеплом углей вырвалось пламя», что Зането в есть тот самый «благоприятный ветер», что наступают времена, когда старое деление на касты и веры исчезнет и его заменят две партии: либеральная и консервативная. Люди почувствовали, что столкновение буйной нови со старым укладом, может быть немного и прогнившим, но крепко сколоченным, будет страшным!

Розопек охватила лихорадка, ничтожными показались все прежние треволнения из-за проповедей, крестных ходов, балов, погребения самоубийцы-офицера, замужества чиновничьей сестры… Слова «наш» и «ихний» приобрели другое значение. Самыми ласковыми кличками для консерваторов были: тухлые консервы, сан-маркини[17], реакционеры, мракобесы, поповские лизоблюды. Не остались забытыми и либералы. Их величали гарибальдийцами, фармазонами, красными, атеистами и т. д.

Попы объявили войну учителям; высшие чиновники стали грубы с подчиненными; аптекарь выгнал своего помощника; звонари обеих церквей договорились и сократили время звона.

Но печальнее всего бывало вечером на площади, добрую половину которой захватили либералы. А поскольку гуляющих теперь прибавилось, то и те и другие едва-едва передвигались. Пять-шесть самых красивых дам из консервативного лагеря были весьма опечалены тем, что многие лучшие их кавалеры переметнулись в неприятельский стан, где уже разгуливали дамы, принадлежавшие к «новому свету», среди которых царила красавица Зането. Тереза, жена податного, и Вица, дочь таможенника, то есть самая лукавая женщина и самая красивая девушка из аристократического общества, на прогулке держались пограничной черты, ступая одной ногой по территории консерваторов, а другой — республики, умаляя тем самым достоинство партии. Но что поделаешь с женщинами!

Не вмешивались в борьбу лишь старые морские капитаны. Они оставались на высоте, в прямом и переносном значении этого слова, — ибо, как и прежде, сидели на своих террасах и регулярно принимали сообщения о грызне между консерваторами и либералами (упорно называя одних «беповцами», а других «амрушевцами»). И те и другие служили старикам постоянным поводом для шуток. Сколько раз они перекликались примерно вот этак:

— Эй, капитан Лазар!

— Слушаю, капитан Марко.

— Не слыхать ли чего нового о наших соседях, беповцах?

— Нет, брат, столкновения пока не произошло, но война на носу…

И подумать только, что все это случилось еще до того, как новая кафана была увенчана кровлей!..

Кафану достроили. Шесть больших окон выходили на площадь, шесть на море — друг против друга, так что с площади видно было море. Дом воздвигали одноэтажным, но потолки в комнатах были чуть пониже Беповой двухэтажной кафаны, если считать до крыши. Фундамент и стены обошлись Амрушу во столько же, во сколько и земля. Значит, не так уж ничтожна была привезенная им из Америки «безделица».

После того как в новом доме соорудили стойку, поставили бильярд, столы, огромные зеркала, повесили четыре большие картины (четыре женщины, олицетворяющие времена года), не говоря уж о прочей мелочи, то есть к тому времени, когда либеральный лагерь был готов, весть о расколе в Розопеке разнеслась далеко за пределы старого города.

Первая корреспонденция появилась в «Католическом дневнике». Первая атака была направлена на Амруша, «который показал себя уже в день своего возвращения на родину, — этот приверженец восточной церкви, войдя в кафану и увидав лик девы Марии, схватил со стойки лимон и швырнул его в непорочную», и т. д. «О прошлом этого горького пьяницы много рассказывают наши люди, повидавшие мир. Рассказывают, например, что он, ограбив дилижанс, бежал из Америки. Впрочем, даже лицо его свидетельствует о том, что он способен и не на такие дела. Разумеется, это ничуть не помешало нашим славным Городским Властям выдать ему разрешение на открытие в центре города кафаны, которая уже построена».

В другой корреспонденции досталось доктору Зането, о котором писали: «Наш уважаемый доктор Зането (в просторечии доктор «Сардина»), организатор и вождь красных Розопека, открыто проповедует, что детям вредно бывать в церкви, да и взрослым нечего терять там зря время. Сей молодой человек, оставивший добрую память о себе в Падуе, где он учился (об этом можно справиться у его товарищей), сейчас вдруг возомнил себя…»

И так по порядку имена всех видных либералов промелькнули на газетных столбцах «Католического дневника».

Но и либералы не остались в долгу. В ряде статей, которые поместил «Конституционалист», были обнародованы биографии консерваторов. Особенно тягостное впечатление произвели две обличительные заметки о прошлом каноника и судьи; первому напомнили о некоей госпоже, вынужденной из-за него покинуть Розопек, а второму намекнули на какое-то сиротское наследство… В результате всего этого «Католический дневник» сцепился с «Конституционалистом», и Розопек приобрел дурную славу, разошедшуюся по всему краю.

Так сказать, можно было воскликнуть: плохо, как в Розопеке!

В день рождества богородицы, чуть забрезжило, к Розопеку подплыла четырехвесельная лодка с дюжиной музыкантов. Они направились к новой кафане, уселись перед ней за самый большой стол и вскоре стали клевать носами. Когда большинство уже храпело, откуда-то появился десяток крестьян, а с ними рослый шестнадцатилетний паренек, полнощекий, кудрявый, зубастый. Крестьяне окружили музыкантов; юноша стал вертеться около скрипок и большого барабана, старшие же принялись расспрашивать музыкантов, когда они прибыли из города, что там нового и т. д. Музыкантам в конце концов надоело, они разбудили спящих товарищей и дружно принялись настраивать инструменты. Началось пощипывание струн, пиликанье смычков, гудение и взвизгивание духовых инструментов, способное отогнать даже крестьян. Необычный шум в эту раннюю пору привлек к окну прежде всего госпожу Терезу, а потом и остальных обитателей площади. Дверь новой кафаны тоже приотворилась, и из нее высунулась голова Амруша. Крестьяне двинулись к нему с приветствиями: «Доброе утро, землячок! Доброе утро, дядя! Как спал-ночевал, весело ль вставал?!» Но поскольку Амруш тут же затворил дверь, они снова уселись за стол.

Маленький плечистый крестьянин с морщинистым лицом, назвавший Амруша «дядей», облокотился на стол, плюнул и хмуро поглядел на паренька.

— А ты чего зубы скалишь, болван? Вишь ты, расселся среди людей! Дай-ка ему, староста, по морде!

Сконфуженный паренек встал.

Староста, сухощавый рыжеусый детина, тоже был не в духе. По лицу его было ясно, что ему не терпится сорвать злость на Амруша, дав хотя бы кому-нибудь по морде, но сорвал он ее на собственной деревянной трубке, принявшись что было силы выколачивать из нее пепел. Все уставились на него. Мало-помалу лицо старосты посветлело, наконец он обратился к пареньку:

— Слушай, Мичан… — но тут же вместе с остальными земляками обернулся к оглушительно заоравшим музыкантам. Двое из них давно уже из-за чего-то препирались, а сейчас, угрожающе помахивая перед самым носом пальцами, они стали, точно два петуха, наскакивать друг на друга. Один из музыкантов пытался разнять их, сунув между ними скрипку, другой схватил более сильного за плечи, трое, казалось, были на стороне слабого; все горланили по-итальянски и бранились по-сербски. Крестьяне засмеялись. Кто-то из них крикнул:

— Эй, соколы! Не так поступали ваши отцы! Двое дерутся — третий не мешай! Ну, макаронники, вперед! Да отпустите их, ради святой богородицы, пусть померятся силами!

Мичан покатывался со смеху и хлопал в ладоши. Отец подошел к нему сзади, поднял руку, чтобы дать ему затрещину, но, увидав на пороге дядю Амруша, снял шляпу, а сына пнул ногой. Крестьяне поднялись и поздоровались с ним. Музыканты умолкли. Амруш смерил их холодным взглядом и процедил:

— Если вы будете так себя вести, я сейчас же позову полицию, годем, я не скандалить приглашал вас сюда! Либо сядьте по-человечески, либо убирайтесь вон! — Амруш постоял еще немного, глядя на них, и направился к землякам.

— Доброго здоровья, староста! Бог в помощь, люди! — сказал он, внимательно всматриваясь в паренька, который подошел к нему, поцеловал руку и спросил:

— Как поживаешь, дядя?

— Здесь не к месту ни «как поживаешь», ни «дядя», я, так сказать, твой хозяин. Разве отец тебе не сказал?

— Само собой! Ей-богу! — подтвердил племянник, который сам же и научил сына поздороваться таким образом.

— Неуч он еще, мужик мужиком, вроде скотины, но скоро научится, увидишь, голова у него точь-в-точь как у тебя в его возрасте, — завел было староста.

— И в самом деле, вылитый Амруш в юности…

Амруш насупился, но, взглянув случайно на кафану Бепо, разинул рот, и губы его растянулись в улыбке. И было чему дивиться и улыбаться. Дверь, окна и весь фасад кафаны «Австрия» были залеплены зелеными и розовыми объявлениями — его объявлениями, отпечатанными в уезде, которые вот уже восемь дней мозолят глаза на всех перекрестках. Но облепили ими стены «Австрии» не по его приказу. Напротив, хоть Амруш и улыбнулся, но в то же время досадовал — ведь могут подумать, что он способен на такие детские проказы. И Амруш снова нахмурился, сообразив, что это дело рук Жирафа.

— Я хочу, — начал он, глядя на Мичана, — перво-наперво поговорить с тобой, так сказать, начистоту. Прежде всего я прихожусь тебе не дядей, а скорее дедом (и мне, так сказать, плевать на то, что меня делают моложе), но мне не надо ни того, ни другого, ты будешь звать меня «сударь» и говорить мне «вы». Это во-первых. Затем вот твои обязанности: спать ложиться, когда позволю, вставать на заре. Прежде чем лечь, подмести кафану, утром вытереть пыль и развести огонь. Воду будет носить другой. Что делать еще, узнаешь после, а сейчас заруби себе на носу: ежели поймаю тебя с какой служанкой или увижу, что ковыряешь ветчину или пьешь вино, пиво, ракию, — отлупцую и отправлю туда, откуда пришел. Ты меня понял? Тебе ясно?

— Яснее быть не может, дай бог тебе здоровья, — отозвался Мичанов отец. — Благодарю тебя, господи, что допустил человеку весь свет обойти! Разве могу я вот так сына наставить?

— Всякий страх в доме хорош! — добавил староста. — В ком страх, в том и бог! А ежели тебя, Мичан, дядя прогонит…

— Ежели прогонит, домой, ей-богу, и не являйся, ступай куда хочешь, у меня голова кругом идет еще от семерых! — проворчал сердито отец. — Да чтоб он, голодная вошь, и…

— Ну, будет! — бросил Амруш, посмотрев на свою кафану, где открывали окна, потом взглянул на золотые часы. — Ступай, сынок, к двери, подожди меня!

У входа Мичан встретил девушку в оранжевом платье и белом переднике, которая с порога разглядывала площадь. Пышная, белолицая, рыжекудрая, с большими голубыми глазами, она казалась на первый взгляд некрасивой, но стоило ей улыбнуться шутке музыканта и сверкнуть белыми, как кипень, зубами, как она становилась миловидной.

— Фани! — позвал ее Амруш и принялся ей что-то толковать по-итальянски. Она часто кивала головой, без стеснения поглядывая на крестьян, и потом ушла.

— Как, вместо слуги? — спросил староста.

— Да, кельнерша, — ответил Амруш, глядя в сторону.

Бепо и Мандалина показались на тротуаре. Мандалина первой увидела оскверненный фасад и разразилась бранью; к ней присоединился Бепо, грозя Амрушу кулаком. «Американец» направился к ним.

— Клянусь честью, это сделано вопреки моему желанию, я заплачу, чтобы все почистили и покрасили заново.

— Спасибо за любезность! — заорал Бепо. — Встретимся на суде! Малец, ступай позови полицейского. Сейчас же полицейского! — крикнул он какому-то уличному мальчишке, который, вместо того чтобы бежать за полицейским, вложил в рот два пальца и засвистел перед самым его носом. А другой оборванец принялся громко читать объявление, в котором сообщалось, что 8 сентября Амруш открывает кафану и пивную «Новый Свет»; в ней посетителям предлагается пиво, вина лучших сортов и холодная закуска. В конце афиши были изображены две руки, а между ними жирным шрифтом стояло: «В новой кафане имеется элегантный бильярд. Первый бильярд в Розопеке». Тем временем Бепо принялся швырять камнями в мальчишек. Амруш, подняв брови, вернулся к крестьянам, где его поджидала женщина средних лет с отвислыми щеками. Это была кухарка Марица, прибывшая накануне из города вместе с Фаникой. Она заговорила не «по-нашенски» (собственно, «по-своему» — она была чешкой) о гуляше и вермуте, но хозяин прервал ее и направился в кафану.

Крестьяне последовали за ним и остановились у окна. Староста кивнул головой. Остальные поступили так же, а племянник еще и языком прищелкнул. Мичан, выпучив глаза, стоял без шапки, облокотясь рукой о мраморную стойку. Фани, сунув палец в рот, о чем-то задумалась. Амруш вышел из-за большой перегородки, отделявшей стойку от очага, и, кинув к ногам паренька пару ботинок, что-то сказал ему. Тот сел, снял опанки, чулки и обул на босу ногу ботинки. Потом Фани повела Мичана за перегородку. Хозяин скинул черный пиджак, бросил его на бильярд, достал с полки молоток и большой медный кран и вбил его в бочонок с пивом. Мичан вернулся преображенный. Вместо крестьянской одежды на нем была доверху застегнутая блуза на манер военной. Брюки остались прежние, а поскольку, красный от смущения, он еще и неуклюже передвигал ногами в своих новых ботинках, то выглядел страшно потешным. Староста подтолкнул локтем соседа, все прыснули, отошли от окна и сели.

Солнце стояло уже высоко.

Жираф, а с ним изрядное число «либералов» средней руки заняли места.

Перед кафаной Бепо тоже сидели завсегдатаи, но, вопреки обыкновению, повернувшись спиной к «Новому Свету». Объявления были по возможности счищены, но стены еще кое-где пестрели ими.

Наконец пришли доктор Зането, инженер, безработный аптекарский помощник, пять-шесть писарей, несколько молодых лавочников — в общем, весь «штаб» либералов.

Амруш велел музыкантам сесть в сторонке, отдал дополнительные распоряжения капельмейстеру, кликнул Мичана, и они вдвоем вынесли вывеску. Воцарилась тишина. Капельмейстер поднял палочку. Амруш и Мичан с трудом подняли и повесили тяжелый железный щит. Грянула музыка. Либералы закричали «ура» и замахали шапками, приветствуя изображение свободы.

Овальная и слегка выпуклая, сделанная по заказу в Триесте, вывеска до последнего мгновения была спрятана. Вверху, полукругом, голубыми буквами на белом фоне, красовалась надпись: «Кафана и пивная «Новый Свет». Ниже была нарисована молодая полная женщина в белом до колен платье, с развевающимися волосами и обнаженными до плеч руками. В правой руке женщина держала пылающий факел; левую ногу согнула в колене, словно танцевала.

— Да здравствует свобода! Ура! — крикнул Жираф.

— Ура! — подхватили другие и уселись.

Амруш, Мичан, Фаника и Марица принялись разносить кофе, пиво, ракию, вино, ветчину, колбасу. Молодежь заигрывала с Фаникой, хватая ее за руки и дергая за юбку. Дамы, глядевшие из окон домов, направили на нее бинокли. Мичан споткнулся раза два под общий хохот.

Но вот поднялся доктор Зането и махнул музыкантам. Все встали, музыка смолкла. Доктор в длинной здравице приветствовал «дух нового времени», которым повеяло даже в стародавнем, сонном Розопеке. А пионера этого прогресса, которым является наш энергичный Амруш, поздравил с основанием смелого предприятия и горячо поблагодарил за то, что он избрал своим девизом свободу и свет, под которым отныне всегда будет собираться молодежь Розопека.

— Да здравствует Амруш! — вырвалось из пятидесяти глоток.

— Пусть здравствует мой милый дядя, который… — заученно начал было племянник.

— Тсс! Тсс! — зашипели на него со всех сторон, и музыка грянула туш.

Амруш, весь запарившись, пожимая руки, отвечал:

— От всего сердца благодарю вас. Я, так сказать, не могу выразить ничего другого, кроме как… не могу…

— Клянусь богом, можешь! Сумел же ты в Америке! — снова вмешался племянник.

— Замолчи, скотина! — заорал Амруш.

Либералы замяли речь оглушительным «ура!», а музыка снова грянула туш.

И опять поднялся галдеж.

Крестьяне за отдельным столом пили пиво, закусывали всякой копченой снедью. Насытившись, староста закурил и принялся разглядывать изображенную на вывеске полуобнаженную женщину. На это обратил внимание Жираф. Он подсел к крестьянам и принялся объяснять, что означает зажженный факел. Слушали внимательно, пока племянник Амруша не перебил его:

— Скажи на милость, чего она, убей ее бог, задрала ногу?

Крестьяне повернули головы к вывеске и, словно сговорившись, захохотали. Жираф окинул их презрительным взглядом, направился к музыкантам, заказал вальс и, обхватив Фанику, закружился с ней вокруг бильярда. Помощник аптекаря пригласил Марицу, а прочие, почти сплошь молодые люди, обнявшись, закружились следом. А Мичан снова от смеха хватался за живот и хлопал в ладоши.

После вальса Зането пригласил Амруша «сделать почин» на бильярде карамболем. Поначалу Амруш отнекивался, потом согласился, но с тем, чтобы играть лишь до двенадцати очков. Молодежь толпилась вокруг них. Тощий Зането ударил элегантно, но третьего шара не нашел — промахнулся. Огромный Амруш, несмотря на то, что пришлось перегнуться, и несмотря на трудный шар, сделал его и еще три, но, увидя, что Зането и инженер поражены, нарочно промазал. Большинство молодых людей не имело понятия об игре, поэтому Жираф и аптекарский помощник, стараясь показать себя знатоками, делали бесконечные замечания. Амруш выиграл без всякого напряжения. В ответ на похвалы он скромно заметил, что в молодости играл гораздо лучше.

— Вполне естественно, — отозвался доктор Зането, внимательно поглядывая на Амруша, — но я знаю, что такое карамболь, и вижу, что ты мог дать мне и двадцать и тридцать очков форы. Значит, ты служил в Америке маркером, а это занятие весьма прибыльное.

— Эх, доктор, будь я в Америке маркером, мне бы сейчас никакой кафаны в Розопеке не понадобилось бы открывать, годем! — возразил Амруш, закатывая глаза.

Жираф крикнул, что идут офицеры. Врач повертел головой вслед отошедшему Амрушу и заметил инженеру:

— Задел его за живое, а все потому, что попал в точку. Ясное дело, был маркером и нахватал много денег.

— Зачем же скрывать?

— Стыдно признать, что был мотом, а сейчас, под старость, испугался бедности.

На пороге, возглавляя толпу офицеров, появился майор. По мере того как офицеры входили, слово «сакрамент» звучало все чаще — до того они были изумлены.

Оглядев Фанику, содержимое полок, кухню, обстановку, картины, они поздравили хозяина, который сопровождал их, давая пояснения. Указывал, например, на бочки и уверял, будто в них лучшее экспортное градацкое пиво, которое он продает всего на два сольдо дороже Бороевой мути. Разумеется, если они пожелают пить еще лучшее пиво, он закажет — ведь в конце концов он только ради них и держит пиво, местные жители его мало употребляют. Господам офицерам стоит приказать, и точно в назначенное время пиво будет доставлено в крепость.

Когда взоры офицеров еще раз обратились к Фанике и майор, взяв ее за подбородок, заговорил с ней по-немецки, Амруш добавил:

— Вот ради вас и девочку взял, чтобы… чтобы в кафане кто-нибудь говорил по-вашему. Если же она не управится (потому, я полагаю, станут приходить и унтер-офицеры), подыщу еще одну.

— Да ведь он просто очаровательный человек, этот американец! — заметил один из молодых офицеров.

— Да, настоящий американец!

— Можно ли было ожидать что-нибудь подобное в Розопеке!

А попробовав пиво, все согласились с тем, что Амрушу следует поставить памятник еще при жизни.

После сиесты в «Новом Свете» зашумели пуще прежнего, либералы явились со своими дамами, вслед за офицерами, прибыли и унтер-офицеры. При всем том, несмотря на жару, по бильярду непрестанно катались шары и время от времени гремела музыка.

Тем временем в Беповой кафане играли в бришкулу. Играли единственно из уважения к заведенному обычаю, никто не обращал внимания ни на подаваемые знаки, ни на ошибки. Комиссар, прислушиваясь к щелканью шаров, вздохнул раза три и признался, что ему вспомнились веселые годы учения, хоть сейчас уже не до этого. Аптекарь с уловками дипломата намекнул, что в конце концов и они могут приобрести бильярд. Никто не поддержал его. Старый городской врач принялся доказывать, что нет ничего вреднее пива, что от него будто кишки обрастают салом. Податной инспектор уверял, что люди, пьющие пиво, теряют чувство меры, что нет человека, который мог бы ограничить себя двумя кружками в день. Бепо пытался шутить, скрывая дурное настроение, но когда кто-то из молодых людей приподнял занавеску, старик вскипел и предложил ему отправиться к фармазонам. Земляки Амруша, по горло сытые и вдребезги пьяные, ушли под вечер. Потом снова начались танцы вокруг бильярда, с той только разницей, что либералы танцевали не с кельнершами, а со своими дамами. Впереди всех доктор Зането со своей белокурой красавицей.

В тот вечер гулянье на площади не состоялось — беповцы отправились размять ноги в пригород. Это чрезвычайное происшествие отчетливо обозначило перелом в жизни Розопека. Вернувшись, беповцы уселись за столики на тротуаре, но уже не спинами к «Новому Свету», чтобы не обидеть военных.

Когда в крепости протрубила труба, консерваторы разошлись по домам и затворили ставни, чтобы их потом не упрекнули, что они слушали оркестр либералов.

А Бахус принялся запускать огненных змеев; они взвивались высоко над серыми стенами старого Розопека, разнося по далеким окрестностям весть об открытии «Нового Света».

Капитаны на своих террасах по-прежнему высмеивали беповцев и амрушевцев, но когда после трубы вспыхнул фейерверк и еще громче загремела музыка, они засиделись дольше обычного, невольно вспоминая молодость и кафешантаны в портах Ливорно, Марселя, Лиона…

Капитан Лазар, прощаясь с соседом, крикнул:

— Доброй ночи, капитан Марко! Итак, народ получил равноправие! Значит, не осталось больше, братец мой, спокойного угла в Приморье! Ну и Амруш, убей его бог! Спокойной ночи!

Грузный Амруш, без шапки, с засученными рукавами, опершись о дверной косяк кафаны, с удовлетворением оглядывал свое «войско» (так он называл завсегдатаев) и наблюдал за Мичаном и Фаникой. Его причуды знал уже каждый: терпеть не может священников любой веры; ругается только по-английски; почитает людей в зависимости от того, сколько они «стоят»; с удовольствием «лупцует» Мичана, но не при посторонних, а вечером, когда закроется кафана. Кроме того, Амруш не выносил собак, но не давал сердцу воли, не желая даже в этом уподобляться Бепо. Стоило Амрушу опустить глаза и поглядеть, как псы валяются под столами, он хмурился, взгляд его невольно искал подходящий камень. Собаки словно бы все понимали, потому что всегда пристраивались подальше от его ног, а если какая из них и посматривала на него, то, казалось, говорила: «Можешь нас ненавидеть, сколько влезет, только не бей, как тот трутень, что напротив тебя!» Не любил Амруш и уличных мальчишек, однако по вышеуказанной причине позволял им собираться под шелковицей. Когда кто-либо из посетителей бросал окурок, налетала стайка неоперившихся юнцов и устраивала из-за него свалку. Амруш бормотал «годем!», сжимал кулаки и обычно срывал злость на Мичане.

Перед старой кафаной все было по-прежнему. Гладкая мостовая перед ней не осквернялась собачьим племенем. За пятью-шестью столами с важностью играли в бришкулу. Старый Бепо в неизменной капе на голове обходил посетителей — неторопливо, почти бесшумно, словно призрак. Когда звали его разобраться в каком-либо спорном случае, он ухитрялся, как и раньше, все мастерски уладить, чтобы были и «волки сыты и овцы целы». Если его спрашивали, что он думает об Амруше и его заведении, Бепо пророчил: «Все это долго не протянется. Ежели есть бог, фармазон кончит плохо, ибо, перво-наперво (Бепо поднимал большой палец), у него нету в заведении иконы; а во-вторых (Бепо поднимал указательный палец), он пьет ракию через соломинку; в-третьих, держит «немок, которые принимают», и т. д.

Амруш никогда дурно не отзывался ни о Бепо, ни о его «войске»; напротив, «американец» почтительнейшим образом кланялся судье, комиссару, податному инспектору, старому врачу, аптекарю, начальнику почты и телеграфа и прочим, хотя часто случалось, что, когда это мог видеть Бепо, ему и не отвечали. Завидовать Бепо Амрушу было не в чем, впрочем…

Как-то на площади появился косматый деревенский пес, видимо давненько не «посещавший площадь», потому что, остановившись, он удивленно поглядывал то на собратьев, теснившихся перед «Новым Светом», то на свободный тротуар перед Бепо. В его собачьей голове, вероятно, возник вопрос: почему собратья выбрали себе для отдыха песчаный грунт, где к тому же много людей, в то время как рядом гладкий, озаренный солнцем тротуар без соседства человеческих ног? И косматый пес забрался под только что освободившийся от игроков крайний стол. Бепо тотчас его заприметил, ловким маневром обошел издалека, приблизился да хвать ногою в бок, крикнув: «Пошел вон к фармазонам!» «Ай-а-ой, — завизжал пес, — ай-а, а-и-о», — и этот вопль вызвал такой громкий протест всех его собратьев перед «Новым Светом», что у сидящих зазвенело в ушах. Амруш стоял на пороге и, хоть даже покраснел, услышав восклицание Бепо, и разозлился на собачий лай, все-таки позавидовал мастерскому удару соперника. Это был единственный случай, когда он позавидовал Бепо, годем!

Так продолжалось в течение всего бабьего лета, а в конце его «войско» Бепо опозорил первый перебежчик.

Первым перешел к фармазонам податной инспектор, Терезин муж.

Невероятно, но так!

Произошло это следующим образом.

Однажды вечером после гулянья, сидя за столом с Терезой, инспектор заметил Бепо, что кофе недостаточно горячий.

— А вы закажите погорячее там, где берете пиво! — зло бросил Бепо. — Каждый вечер служанка приносит вашей супруге по кружке пива. Думаете, я не знаю?

— Что это значит! — вспылив, крикнула Тереза. — Какое нахальство! Какое вы имеете право следить за тем, что делается у меня в доме? Сейчас же… немедленно идем туда! — И Тереза потащила огорошенного мужа в «Новый Свет».

Вторым перебежчиком оказался комиссар.

Случилось это спустя несколько дней. Он долго прохаживался под вечер с майором между обеими кафанами, наконец майор вежливо пригласил его выпить по кружке пива. Отказаться комиссар никак не мог. А на другой день он отправился туда самостоятельно и, помирившись с доктором Зането, разыграл с ним карамболь.

Вслед за комиссаром один за другим перебежали все аристократы, последними ушли аптекарь и старый судья. Перебежчики получили перед «Новым Светом» свой стол.

В мясоед бал состоялся у Амруша.

И все-таки Бепо продержался до следующей осени. Каждого гостя (православного ли попа или старого моряка из окрестных мест) Бепо и Мандалина встречали, как родного сына, вернувшегося из далеких странствий. Но через год стародавняя кафана была сдана внаем какому-то торговцу и превратилась в обычную лавку.

И это спустя сорок лет!

По вечерам Тереза и податной инспектор покидали кафану последними и выходили вместе с Амрушем. Мужчины были уже на «ты» и слегка спорили о политике. Они стали такими закадычными друзьями, что Тереза однажды даже пришила оторвавшуюся пуговицу к пальто Амруша. А потом, чуть что-нибудь в этом роде случится с ним, Амруш идет прямиком в дом к Терезе. В Розопеке сложилась даже поговорка: «Вон Амруш идет, чтобы Тереза пришила ему пуговицу!»

Так победил «Новый Свет» в старом Розопеке!

Перевод И. Дорбы.