Голубиная книга - священное сказание русского народа

Глава 6 НЕБЕСНАЯ ЗАГАДКА СЛАВЯНСКИХ ВОЛХВОВ

В предыдущей главе констатировалось, что изображение Первобога «Голубиной книги», во всяком случае верхней части его тела, имеет надежные аналогии в мифологической традиции ряда индоевропейских народов. Находясь всецело в русле общеиндоевропейских представлений, космическое Первосущество русского духовного стиха одновременно находится вне его: ни один миф данной языковой семьи не называет Солнце лицом Прабожества, зори — его глазами, а месяц — его грудью. В Индии глаз Пуруши — Солнце, дух (на материале Упанишад можно предположить, что это сердце) — Луна. В других гимнах «Ригведы» Солнце — глаз Митры, Варуны и Агни. В зороастрийской мифологии Солнце — глаз Ахура-Мазды, в скандинавской — Одина. У орфического Зевса очи — Солнце с Луной. Последнее представление, как наиболее логичное (верховное божество днем и ночью надзирает за людьми с помощью своих глаз — основных небесных светил), встречается даже у достаточно большого числа неиндоевропейских народов: так, например, Солнце и Луна — это правый и левый глаза китайского первосущества Паньгу. Подобные представления были столь естественны и распространены в индоевропейскую эпоху, что запечатлелись даже в языке: «Древние считали солнце и луну двумя глазами на челе божества: солнце обычно считалось правым глазом, а луна — левым. Ср. в связи с этим гот. sauil — «солнце», но ирл. suil — «глаз»; н. ирл. gealach — «луна», но русск. «глаз»; лат. luna — «луна» (lux-na), но вал. llygad — «глаз»^{437}. Не чужд был подобным представлениям и фольклор всех восточнославянских народов, особенно загадки: «Солнцу, как и месяцу, в загадках приписывается функция «смотреть» и объект обладания — один глаз, так, укр. солнце — одно око мае, всюду заглядае, ср. месяц — свиня з одним оком»^{438}. Чем же объяснить тот факт, что такой «загадочный» в своей основе текст, как «Голубиная книга», пренебрег не только широко распространенным общемировым мифологическим представлением, но и исходным материалом отечественных загадок и составил описание Первобога из столь необычных элементов?

Случайностью это быть не могло, поскольку, как отмечалось выше, данное описание является наиболее устойчивым и часто повторяющимся среди прочих вариантов этого места в различных списках духовного стиха. На то, что перед нами не случайная ошибка, указывает и еще одно обстоятельство. Одной из устойчивых композиционных особенностей построения текста «Голубиной книги» является выделение каждого понятия или смыслового блока с помощью повторяющихся слов в начале и в конце его описания. Например:

Обычно каждый смысловой блок открывается утверждением, затем следует разъяснение, и завершается блок практически дословным повторением первоначального утверждения, предваренным словом «потому». По этому же принципу, хотя и в несколько иной форме, выделено в тексте и описание верхней половины Первобога:

Образ Первобога, хоть и не столь явно, как в приведенном выше фрагменте, совершенно отчетливо выделяется в тексте выражением «от Святаго Духа Сагаофова», которому оба раза предшествует слово «оттого». Помещение этой выделенной линии симметрично в начале и в конце описания не является случайным и явно относит солнце, месяц, звезды, две зари и ветры к одному смысловому блоку. Ради этого создателям текста пришлось вывести два совершенно разных явления — белый свет и земные ветры — из одного первоисточника — случай, не имеющий больше аналогов в «Голубиной книге». Тем не менее стремление дать указание на то, что все вышеперечисленные явления составляют нечто целое, превысило необходимость допустить при этом явную логическую несообразность. Свидетельством того, что заключенная в этом фрагменте информация имеет первостепенное значение, является использование для обозначения ее границ символа Святого Духа, напрямую соотносящегося с самим названием и сутью «Голубиной книги». Все говорит о том, что перед нами слегка закамуфлированный намек, своего рода загадка в загадке, адресованная славянскими волхвами, посвященным в их знание, и совершенно непонятная профанам.

Поскольку информация, изложенная в самом начале второй части духовного стиха, относится к первоначалу мира и представляет собой скрытое «голубиное-глубинное» знание, следует попытаться расшифровать смысл послания, отправленного создателями «Голубиной книги» своим потомкам из глубины веков. Сделать это удастся лишь в том случае, если нам станут понятны причины, которые заставили славянских волхвов переставить общеиндоевропейские компоненты столь необычным образом, и связь между этими компонентами. Из числа анализируемых соотношений можно сразу исключить представление о звездах как одежде божества. Как было показано в предыдущей главе, аналогичное представление существовало в Иране и Греции, и здесь русский духовный стих строго следует индоевропейской традиции. Следовательно, остается выяснить выбор соответствий для солнца, месяца, зорь и понять связь с ними ветра.

Анализ свой мы начнем с разбора представлений о солнце как лице Первобога. Представление это, судя по всему, весьма древнее, так как оно успело оставить глубокие следы в русском языке. Исследуя значение в нем корня «лик», М. Фасмер выделил три группы производных от него терминов, внешне никак не связанных друг с другом:

1) ликовать, неправильно объясненное языковедом как заимствование из готского языка — laiks — «танец», laikan — «скакать, прыгать»: родственными словами являются др. лит. laigo — «танцует» и др. инд. rejati — «заставлять прыгать, трястись»;

2) лицо, а также параллели из других славянских языков этому русскому слову: чеш. lice — «щека, лицо», польск. lice — «щека, лицо», в. — луж. lice — «щека»;

3) лик в значении числа: з. укр. лiк — «счет», блр. лiк — «счет», польск. lik — «число, количество», отсюда личить — «считать»^{440}.

К этому стоит добавить еще и лик в значении передней, особо почитаемой части иконы.

Хотя все перечисленные понятия происходят от одного и того же корня, никакой внутренней смысловой связи между ними М. Фасмер так и не смог установить. Между тем единственным первоисточником, связывающим все эти три группы значений в единое семантическое целое, является образ Солнца. Во-первых, как отмечают фольклористы, у всех славянских народов есть поверье, что в определенные праздничные дни года солнце на восходе скачет или играет, переливаясь различными цветами. Как отмечают исследователи, эти поверья отличаются большим единством в отношении восприятия и символического истолкования этого явления, но сильно расходятся в приуроченности его к конкретной календарной дате. Очевидно, изначально представление об игре солнца было связано с днем летнего солнцестояния (Днем Ивана Купалы), но под влиянием христианства в различных регионах стало соотноситься с различными христианскими праздниками и знаменательными датами: Пасхой, Благовещением, Воздвижением, Рождеством, Троицей, Розыгры (понедельник троицкой недели), Чистым четвергом, Петровым днем, Вознесением, Ильиным днем, Десятухой (пятница десятой недели после Пасхи). Чаще всего игра солнца связывалась с Днем Ивана Купалы, Пасхой и Благовещением. Помимо самого распространенного у восточных славян выражения «Солнце играет», это явление обозначалось также следующим образом: солнце купается, меняется, гуляет, дрожит, сдвигается, радуется, веселится, красуется (украшается), цветет, переливается, ходит, бегает, пляшет, танцует, скачет, прыгает, кружится, до венца идет^{441}. Большинство этих терминов, обозначающих поведение солнца в праздничный день, вполне соотносится с понятием «ликовать». Поскольку данное поверье восходит к праславянской эпохе, соответствующее готское слово оказывается лишь родственным термином, но никак не первоисточником для русск. «ликовать». Следует отметить, что и др. инд. rejti, выделенное М. Фасмером в качестве родственного, явно соотносится с русск. «реять», применяемым в отношении предметов, находящихся в воздухе.

Пример восприятия солнца в качестве лика божества дает нам «Голубиная книга» (отсюда, вероятно, идет православная традиция обозначения этим словом изображения на иконе — сакральном предмете, вызывавшем поклонение, почитание и молитвенное обращение), а лик в значении счета легко объясняется отсчетом времени по дневному светилу. Солнце, таким образом, является объединяющим началом по отношению ко всем трем значениям корпя «лик», зафиксированным в русском языке. А тот факт, что былая связь как между нами, так и между каждым из них и их первоисточником успела основательно забыться, свидетельствует о значительной древности этого образа.

Появление месяца в качестве части тела Первобожества не вызывает удивления, — удивление вызывает его соотнесенность с грудью. Грудь находится прямо под лицом и должна быть видна одновременно с ним, поскольку в противном случае восприятие космической фигуры Первобожества в качестве единого целого попросту невозможно и сравнение теряет всякий смысл. При обычных условиях месяц в принципе не может быть виден днем под солнцем — на близком расстоянии он совершенно незаметен в лучах дневного светила. Этого элементарного соображения славянские волхвы, составляя пары своих соответствий, не могли не принять во внимание. Единственным случаем, когда с Земли возможно одновременно наблюдать одно небесное светило под другим, является частное солнечное затмение, при котором Луна в виде черного круга закрывает часть диска Солнца. Только при этом небесном явлении, неизменно приковывавшем к себе внимание людей в древности вне зависимости от того, в какой стране они жили, и можно говорить о солнце как лице, а луне — как груди какого-то космического божества.

Однако чтобы установить эти соответствия, создателям «Голубиной книги» необходимо было четко знать, что зловещий черный круг, закрывающий собой солнце, — это на самом деле привычная нам луна, столь часто наблюдаемая на небе в качестве освещающего землю ночного светила. К тому же следует иметь в виду, что духовный стих практически во всех своих вариантах говорит именно о месяце, а не о луне. Чтобы разрешить все эти вопросы и сомнения, нам следует предпринять небольшой экскурс в историю развития астрономических знаний Древней Руси. В летописях истинная причина затмений впервые четко и однозначно называется лишь в XVI веке. Под 1563 г. Псковская I летопись гласит: «Того же лѣта 1юня въ 20, передъ вечеромъ была гибель солнцу, таки мѣсяцъ подошолъ подъ солнце, и бысть мрачно не много, въ начале рожденiя месяца»^{442}. Комментируя это сообщение, Д. Святский констатирует: «Эта запись любопытна в том отношении, что в ней впервые определенно указывается на действительную причину затмения: «таки мѣсяцъ подошел подъ солнце». Возможно, что это было даже самостоятельное открытие нашего летописца…»^{443} В другой своей работе исследователь обратил внимание на то, что летописец особо подчеркнул взаимосвязь затмения и рождения месяца, соотнеся это с народной приметой, зафиксированной в очерке В. Г. Короленко, что если «месяц по зорям ходит, — непременно к затмению»: «Как показывает эта примета, народные наблюдения установили, что близость месяца около новолуния к Солнцу является причиной солнечного затмения»^{444}. Хотя Короленко зафиксировал эту народную примету лишь в начале XX века, оговорка псковского летописца показывает, что она была известна как минимум уже в XVI веке. Неразрывная связь народившегося месяца с солнечным затмением дает ответ на второй вопрос и объясняет, почему «Голубиная книга» неизменно говорит о груди Первобога как о месяце, а не как о луне.

Вместе с тем есть все основания утверждать, что подлинная причина затмений была известна на Руси задолго до упомянутой записи в псковской летописи. В конце XV века в Новгороде возникает ересь «жидовствующих», распространившаяся впоследствии в Москве среди части образованного общества того времени. Из переводной еврейской литературы еретики знали природу затмений и имели таблицы для их расчета. Однако, как показывают данные, русские знали о подлинной причине затмений и без иудейских влияний. Д. Святский приводит несколько летописных свидетельств, подтверждающих данное утверждение. Лаврентьевская летопись так описывает солнечное затмение 1230 г.: «Того же месяца (мая) въ 14 день… солнце нача погыбати, зрящимъ всѣмъ людемь, мало остася его и бысть аки мѣсяць 3 дш, и нача опять полнился, и мнози мняху мѣсяць идуще чресъ небо, зане бяшеть межимѣсячье то, а друзии мняхуть солнце идуще въспять…»^{445} Особое внимание обращается на положение месяца перед затмением, и это, возможно, указывает на ту же народную примету, зафиксированную для XX и XVI веков. Если данный текст еще допускает различные толкования, то описание Новгородской I летописью солнечного затмения 1124 г. не оставляет места для разночтений: «Мѣсяця августа въ 11 день, передъ вечернею, почя убывати солнця, и погыбе всѣ; о всликъ страхъ, и тьма бысть, и звѣзды быша и мѣсяць и пакы начя прибывати, и въборзѣ напълпися, и ради быша вси по граду»^{446}. Поскольку месяц при солнечном затмении в принципе не может быть виден в своем обычном облике, то Д. Святский осторожно заключает: «Возможно, однако, что летописец знал истинную причину затмения — присутствие темного месяца на небе, который прикрывал собою солнце»^{447}. Для нас не менее важно то обстоятельство, что древние русы воспринимали солнечное затмение очень близко к тому образу, который рисует «Голубиная книга», одновременно видя на небе оба светила и звезды. Стоит отмстить еще и то, что, за исключением сообщения Лаврентьевской летописи, допускающего двойное толкование, все остальные летописные известия, содержащие указания на истинную причину затмений, сделаны в Новгороде и Пскове, то есть севернорусском регионе распространения «Голубиной книги».

Тем не менее закономерно возникает вопрос о том, насколько оправдан перенос знаний христианских летописцев XII и XVI веков на языческую эпоху, когда, как неоднократно показывалось выше, была создана основа «Голубиной книги». По общепринятым взглядам, православие, перенесенное на Русь из Византии и благодаря этому связанное с античной образованностью, представляло качественно более высокую, по сравнению с язычеством, ступень развития культуры. Не вдаваясь в дискуссию относительно глобального соотношения этих двух форм религии, отметим в плане нашего исследования лишь то, что в области астрономии православие по сравнению с русским язычеством представляло полную и безусловную деградацию человеческого знания. Подобный результат был целиком и полностью обусловлен исходными концептуальными предпосылками обеих религий. Ветхозаветный Бог находится по ту сторону тварного мира, в том числе и солнца с луной, и, в силу этого, довольно слабо с ними связан. Подобная особенность наблюдается и у Иисуса Христа, который, несмотря на отдельные элементы (вифлеемская звезда во время рождения и неподтвержденное солнечное затмение в момент кончины), непосредственно ни с одним из небесных светил не связан. Лишь несколько веков спустя, в ходе ожесточенной борьбы с распространенным в Римской империи митраизмом, праздновавшим рождение своего божества, «Непобедимого солнца», 25 декабря, христианство «позаимствовало» эту особенность у своих конкурентов и задним числом приурочило Рождество Христово к зимнему солнцестоянию. Однако из-за неточностей юлианского календаря уже к Никейскому собору 325 г. реальное солнцестояние приходилось на 20 декабря и на целых пять дней расходилось с соотнесенным с ним Рождеством. Соответствующим образом сдвигались и все остальные приуроченные к астрономическим явлениям праздники. Христианство стремилось лишь к победе над всеми прочими вероисповеданиями, и, в отличие от язычества, его совершенно не заботило то, что его официальные праздники не совпадают с космическими ритмами, общими для Вселенной и человека.

Совершенно противоположная картина наблюдается в язычестве. На Руси Дажьбог-Солнце почитался как прародитель князей и всего народа, и в своем стремлении гармонично вписать человеческое общество в окружающую его природу язычники стремились как можно точнее соотнести собственные праздники с ритмом божественного светила-предка. Значительным почтением Солнце пользовалось и у других славянских народов. Когда же всем им было навязано христианство, славяне стали приурочивать свои прежние языческие праздники к реальному положению солнца, а не к официальным данным юлианского календаря. На Рюгене прежний праздник Святовита, приуроченный к летнему солнцестоянию, должен был совпасть с христианским праздником рождества Иоанна Предтечи. По юлианскому календарю, весьма далекому от совершенства, последний приходился на 24 июня, однако славяне, заметив расхождение, стали праздновать свой древний праздник в Арконе уже 15 июня, руководствуясь не официальным церковным праздником, а истинным положением солнца. Аналогичная точность в измерении времени отмечается в Средневековье и на севере Руси. Под 1143 г. новгородская летопись впервые упоминает загадочный Корочюн. «Не есть ли, однако, «Корочюн», — задается вопросом Д. Святский, — день зимнего солнцестояния, фактически укорачивающего день до крайнего предела (для XII в. — 15 декабря), после чего начиналось его приращение. Такое понимание позволяло бы перевести текст 1-й Новгородской летописи следующим образом: «Стояла вся осень дождливой, от 15 августа (Успение) до 15 декабря (Корочюн — день зимнего солнцеворота)».

Несколько позже, впрочем, возник уже и новый религиозный праздник зимнего солнцеворота, связанный с именем святого Спиридона —12 декабря ст. ст. Любопытно, что и все колядные обычаи огня передвинулись с даты 25 декабря на 12 декабря»^{448}. Этимологические соображения подтверждают предположения историка астрономии, и М. Фасмер так пишет о корочуне: «Славянское слово, скорее всего, связано с сербо-хорв. крачати — «шагать», чеш. kraceti, польск. kroczyc, в. луж. krocic, то есть «шагающий, переходной день, день солнцеворота»…»^{449}. Его данные дополняет указание А. Г. Преображенского на белорусский корочун — корчи, злой дух, сокращающий жизнь, нечаянную смерть^{450}.

Различные стороны жизнедеятельности своего общества славяне старались согласовывать с небесными явлениями. Служивший в ХVII веке на Украине французский инженер Боплан отмечал, что казаки выходили в свои походы после летнего солнцестояния. Согласно расчетам Я. Е. Боровского, в первый свой морской поход на Константинополь в 626 г. в качестве союзников аварского кагана восточные славяне из Приднепровья отправились также после этой чрезвычайно важной для язычников даты^{451}. Тысячелетний промежуток времени свидетельствует о чрезвычайной устойчивости данной воинской традиции. Насколько мы можем судить по отрывочным сведениям, русы-язычники внимательно следили не только за своим божеством-солнцем, но и за другими небесными явлениями, ища в них указаний для своей земной деятельности. Христиане, как известно, рассматривали все эти знамения как проявление Божьей воли, своего рода предупреждение о событиях, «казни божьей», которые нельзя ни предотвратить, ни избежать, и летописец констатирует: «Знаменья бо въ нсбеси, или звездах, ли солнци, ли птицами, ли етеромь чимъ, не на благо бывають; по знаменья сиця на зло бывають, ли проявленье рати, ли гладу, ли смерть проявляють»^{452}. Совершенно иной была реакция Вещего Олега в начале X века на полярное сияние: «Сея же зимы погорѣ небо, и столбы огненные ходили отъ Руси ко Грецíи сражающеся. Олегь же принесе жертвы многи умилостивляя боговъ своихъ нечистыхъ»^{453}.

Другой знаменитый русский князь-язычник Всеслав Полоцкий начал активные действия в 1065 г. после появления на небосводе сразу двух впечатляющих явлений: «В си же времена бысть знаменье на западѣ, звѣзда превелика, лучѣ имущи акы кровавы, въеходящи с вечера по заходѣ солнечнѣмь, и пребысть за 7 дний. Си же проявляйте не на добро, посемь бо быша усобицѣ многы и нашествие поганыхъ на Русьскую землю… Пред симь же временемь и солнце премѣнися, и не бысть свѣтло, но акы мѣсяць бысть, его же невѣгласи глаголють снѣдаему сущю. Се же бывають сица знаменья не на добро…»^{454} Именно вслед за этими двумя знамениями «Всеславъ рать почалъ» и с многочисленным войском осадил Псков. В 1091 г. опять было солнечное затмение, и летопись говорит о падении с неба какого-то «превеликъ змий», вслед за чем следует немедленное появление волхва в Ростове. Ко всему этому следует добавить и приведенные в предыдущей главе древнерусские поучения против язычества, указывающие на поклонение восточных славян солнцу, месяцу и звездам. Последний обычай в рамках языческого единобожия держался весьма долго, и еще в 1534 г. новгородский архиепископ Макарий с негодованием писал Ивану Грозному, что «во многих русских местах до сего времени обычая держахуся от древних прародителей… Суть же скверные мольбища их лес и камение, и реки и блата, источники и горы и холмы, солнце и месяц и звезды, и озера и просто рещи — всей твари поклоняхуся, ако богу»^{455}. Как видим, древние языческие представления «Голубиной книги», несмотря на все старания христианства, еще жили на севере Руси даже в XVI веке.

О пристальном интересе славян к небу свидетельствуют не только письменные, но и археологические источники. В распоряжении исследователей имеются два украшения, образованные изображениями месяца и креста. Крест в данном случае не имеет к христианству никакого отношения, символизируя огонь, а относительно второго элемента композиции известно определение Георгия Митрополита: «Аще кто целует месяц, да будет проклят»^{456}. Символ всей этой композиции В. П. Даркевич объясняет следующим образом: «Иногда между рогов лунницы помещался крест — символ солнца. Вся композиция воспринимается как единый солярно-лунарный символ. Вместе с тем она может иметь более широкий смысл, нести двоякую символику. В языческих религиях почитание солнца и месяца как божеств — покровителей брака представляет очень распространенное явление. Месяц обычно является началом мужским, женихом, солнце — невестой. Эти небесные светила являются божественной брачной парой, брак которой служит прототипом человеческих браков»^{457}. Данные украшения однозначно свидетельствуют об интересе населения Древней Руси к моментам соединения солнца и месяца, а связанный с этой парой брачный символизм, взятый в контексте «Голубиной книги», может указывать на обоеполость Первобога, восстанавливаемую по другим источникам.

Весьма интересна и еще одна подвеска, где крест помещен внутрь лунницы, находящейся в круге из 12 лучей. Судя по всему, она представляет собой воплощение целого комплекса космических верований славян и схематично изображает весь небесный мир со всеми основными его элементами: «Итак, рассматриваемая композиция представляет собой символическое изображение солнца с его двенадцатью чертогами (месяцами) и луны (то есть всего небесного семейства), заключенных в круглый ободок, вероятно, символизирующий небо, небесный круг, по которому совершают свой путь солнце и луна»^{458}. С учетом того, что женские украшения явно не предназначались на роль наглядных пособий по астрономии, перед нами доказательство достаточно высокого развития знаний в этой области на Руси. Весьма показательно и то, что степень развития этих знаний обратно пропорциональна распространению христианства: «Основная масса предметов с «небесными» символами (главным образом подвесок к ожерельям) бытует в границах X–XIII веков. Она найдена в составе деревенских курганных инвентарей в землях наиболее замкнутых в культурном отношении племен — вятичей, радимичей, а также кривичей, новгородских словен, где и после проникновения христианства язычество в деревне оставалось слабо затронутым»^{459}. В тех землях, куда новая религия успела проникнуть более основательно, украшения с «небесным» орнаментом отсутствуют.

Все это плохо согласуется с хрестоматийным и широко распространенным мнением о весьма низком уровне развития культуры Древней Руси, основывающемся на знаменитых словах Нестора, сказанных им об одном из восточнославянских племен: «А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски…»^{460} При оценке этого свидетельства летописца следует иметь в виду, что оно было обусловлено двойным предрассудком — племенным и религиозным. С одной стороны, звероподобные древляне противопоставлялись «мудрым и смысленым полянам». Однако гораздо страшнее племенного был религиозный национализм. Истинное отношение христианских летописцев к языческой Руси наиболее отчетливо проявляется в прославлении ими Ольги, первой христианки среди неверных-язычников: «Си бо сьяше аки луна в нощи, тако и си в невѣрныхъ человѣцехъ св'ѣтящеся, аки бисеръ в калѣ: калыш бо бѣшa грѣхомъ, неомовени крещеньемь святымь»^{461}. Бисер и кал — таково подлинное соотношение христианства и язычества в глазах приверженцев первого вероучения. Могут ли в принципе быть у кала какие-либо достоинства, а даже если они вдруг есть, то заслуживают ли они упоминания? Отрицательный ответ на оба этих вопроса со стороны апологетов православия очевиден. К счастью, у нас есть независимые свидетельства незаинтересованных и потому более объективных восточных авторов об истинном развитии данной отрасли знания у славян. Так, анонимный автор «Ахбар аз-Заман» сначала отмечает, что славяне «исповедуют религию огнепоклонников и поклоняются солнцу», а затем конкретизирует: «Они исповедуют религию сабиев (язычество. — М. С.), и они поклоняются звездам, и они обладают большим умом и тонкостью в каждой отрасли искусства, и они воюют с ас-Сакалаба (другими славянскими племенами. — М. С.), ал-Бурджан (дунайскими болгарами. — М. С.) и ат-Турк (тюрками. — М. С.), и у них имеется семь праздников в году, которые именуются по названиям звезд (очевидно, пяти планет и солнца с луной. — М. С.), и самый главный из них — это праздник солнца»^{462}.

Еще более важно в этом плане сообщение арабского историка Масуди, прозванного за свою ученость «Геродотом Востока». В одной из своих книг он пишет: «В славянских краях были здания, почитаемые ими. Между другими было у них одно здание на горе, о которой писали философы, что она одна из высоких гор в мире. Об этом здании существует рассказ о качестве его постройки, о расположении разнородных его камней и различных их цветах, об отверстиях, сделанных в верхней его части, о том, что построено в этих отверстиях для наблюдения над восходом солнца, о положенных туда драгоценных камнях и знаках, отмеченных в нем, которые указывают на будущие события и предостерегают от происшествий пред их осуществлением, о раздающихся в верхней его части звуках и о том, что постигает их при слушании этих звуков»^{463}. Сам Масуди умер в 956 или 957 г., и сведения об удивительном храме-обсерватории однозначно относятся к языческой эпохе. Историк не конкретизировал, где находился этот храм, однако строительство такого масштабного культового сооружения, систематические наблюдения за солнцем и сделанные, по всей видимости, на основании небесных наблюдений предсказания о будущем предполагают, как показывает мировой опыт, наличие профессионального жреческого сословия, что опять-таки отсылает нас к полабским славянам или Руси. Наиболее близкую аналогию мы видим даже не в Индии или Иране, достигших расцвета своих величественных культур уже в период создания государственности, а у не достигших уровня государственности кельтов. Живя разрозненными племенами, они обладали сословием могущественных жрецов-друидов, об учении которых Юлий Цезарь писал: «Кроме того, они много говорят своим молодым ученикам о светилах и их движении, о величии мира и земли, о природе и о могуществе и власти бессмертных богов»^{464}. В том же регионе известны памятники, доказывающие высочайший уровень развития астрономических знаний в гораздо более ранний период. Для определения солнечных и лунных затмений и, очевидно, для иных целей еще докельтское население Британии между 1900 и 1600 гг. до н. э. воздвигло грандиозный комплекс Стоунхендж, эту уникальную вычислительную машину каменного века. По подсчетам специалистов, на его возведение было затрачено полтора миллиона человеко-дней физического труда, не говоря уже о сложнейшей умственной работе^{465}. Данный пример доказывает возможность достижения очень высокого уровня астрономических знаний в глубокой древности и сооружения внушительных храмов-обсерваторий задолго до создания государственности. Поэтому вряд ли стоит удивляться наличию подобных явлений у славян в I тысячелетии н. э. Хотя археологи до сих пор не нашли описанный Масуди храм и его конкретное местоположение неизвестно, мы можем с абсолютной точностью определить его дальнейшую судьбу: после насильственной христианизации он был разрушен католиками или православными как языческое капище.

С введением на Руси повой веры наблюдение за небом не прервалось окончательно. С одной стороны, судя по поучениям и другим изложенным выше фактам, оставшиеся язычники продолжали поклоняться небесным светилам и, следовательно, наблюдать их. С другой стороны, и представители нового культа заносили на страницы летописей известия о наиболее поражавших их внимание знамениях. В первую очередь к ним, естественно, относились солнечные и лунные затмения, однако соответствующие расчеты астрономов вскрыли интересный факт: в летописях упоминается лишь 33 % солнечных и всего лишь 6,3 % лунных затмений, которые можно было видеть с территории Руси. Понятно, что часть затмений не было видно из-за плохой погоды, часть летописей не дошла до нас, но не эти причины были главными. Главным было другое: систематических наблюдений за небом служители нового культа не вели. Понятны и причины подобного равнодушия: исследуя небо, астрономия в древности теснее любой другой науки соприкасалась с религией, и именно поэтому истинные знания в этой области, способные разоблачить ошибки Священного Писания, казались церкви наиболее опасными. История гонений на представителей этой пауки со стороны католической церкви в Западной Европе известна каждому образованному человеку, однако и православие, несколько отличаясь от католичества в конкретных формах деятельности, исходило из единых с ним идеологических предпосылок. В одном древнерусском поучении, обличающем астрономию вкупе с астрологией и прочей «еретической прелестью», мы читаем: «Богомерзостен пред богом всяк любяй геометрию, а се душевнии греси учитися астрологии и еллинским книгам… <…> проклинаю прелесть тех, иже зрят на круг небесный: своему разуму верующий, удобь впадает в прелести различный; люби простыню (простоту) паче мудрости»^{466}.

Установив истинное соотношение развития астрономических знаний на Руси до и после принятия христианства, постараемся определить, как же именно язычники представляли себе природу солнечных затмений. Выше, при описании событий 1065 г., летописцем было приведено мнение по этому поводу простых людей — «невѣгласи глаголють снѣдаему сущю», то есть невежды говорили, что солнце объедено. Нестор, к сожалению, не сообщает, кем же именно было объедено солнце. Пробел по недошедшим до нас летописям восполняет В. Н. Татищев. То же самое затмение у него описывается следующим образом: «Пред сим же временем и солнце пременися, и бысть аки луна темна; его же, невегласи глаголют, снедаему сущу от змиа»^{467}. Представление о солнце, съедаемом во время затмений драконом, — это общемировой мифологический сюжет, известный многим народам. На этом основании Д. О. Святский отклоняет данное уточнение, считая его добавлением самого В. Н. Татищева. Однако о силе подобных представлений свидетельствует тот факт, что даже в астрономическом сочинении «жидовствующих» XV века, точно знавших подлинную причину затмений, рисунок этого явления сопровождается изображением двух змеев. Теоретически, поскольку научные представления «жидовствующих» развивались под еврейским влиянием, и этот факт может быть поставлен под сомнение. Однако все колебания в наличии данного представления у древнерусского населения исчезают при виде новгородской пластинки (рис. 3). В. П. Даркевич так определяет нанесенный на нее сюжет: «К середине XIV в. относится накладная пластинка из Новгорода с изображением дракона, возле морды которого — изображение солнца в виде колеса. Это иллюстрация к повсеместно распространенной на Руси легенде о пожирании драконом солнца»^{468}. В данном случае не приходится говорить ни о произвольных дополнениях позднейших историков, ни об инородных влияниях — перед нами бесспорное историческое свидетельство, абсолютно точно отражающее представления средневековых жителей Новгорода.

Рис. 3. Накладная пластинка из Новгорода с изображением дракона и Солнца. XIV в.

Однако это незамедлительно ставит перед нами новый вопрос: кто был этот дракон, какие силы мироздания он собой олицетворял? Один раз по ходу нашего исследования этот образ уже встречался нам — на гуслях XII века, причем тоже из Новгорода (см. главу 3, рис. 1). Там кусающий свой хвост дракон явно соотносился со стихией подводного мира. Следует сразу отметить такой важный факт, что у новгородских словен, в отличие от большинства других народов мира, дракон олицетворял не отрицательное, а положительное начало. Этот вывод с необходимостью следует из того обстоятельства, что головы драконов в этом городе достаточно часто украшают собой ручки ковшей, кровли домов и ритуальные жезлы. Касаясь причин помещения этого символа на сосуды для воды, В. М. Василенко отмечает: «Мы не знаем точно значения змия-дракона, но можем догадываться о том, что оно было положительным, иначе не стали бы держать его в своем доме новгородцы, не стали бы украшать его изображениями предметы своего быта— ковши, сосуды для воды, браги и меда. <…> Изображение змиев-драконов не сразу ушло из быта новгородцев, где они, конечно, были не только украшением, но и своеобразным оберегом: охраняли от зла, способствовали благополучию»^{469}. С данным выводом трудно не согласиться. Этот символ представляет собой явное наследие языческой эпохи. По крайней мере, часть украшенных им ковшей носили культовый характер, являясь сосудами для ритуальных языческих пиров. Об этом же говорит и увенчанный головой дракона ритуальный жезл. Полностью подтверждает этот вывод и сама хронология археологических находок в Новгороде. Б. А. Рыбаков (упорно именующий дракона, исходя из своей концепции, ящером) пишет: «Главная масса ковшей с мордами ящеров относится или к языческому времени (середина X в. и вторая половина его) или же к полуязыческому XI столетию»^{470}. Поскольку в глазах церкви языческий змий-дракон явно соотносился с библейским образом сатаны, новгородцам пришлось отказаться от этой излюбленной черты своего быта, и под влиянием христианства происходит деградация и в этой сфере культуры, — к началу XII века ковши с фигурными резными ручками в массе своей исчезают и на смену им приходят простые ковши с прямыми ручками. Впрочем, древние представления были достаточно устойчивы, и единичные ковши с ручками в виде головы дракона встречаются археологам в слоях XIII века.

Однако кого же конкретно олицетворял этот новгородский дракон? Судя по тому, что в других случаях в своем быту славяне использовали в качестве оберега символику солнца, это должно было быть очень могущественное божество, поскольку в противном случае не было никакого смысла отдавать под его покровительство ковши и дома, как это делалось в Новгороде, и притом в достаточно массовом порядке. Кроме того, археологические данные не дают ответа и на вопрос, какое отношение этот символ, однозначно соотносящийся с низом, с подводным миром, имеет к верху, небесному ярусу мироздания, к периодическим исчезновениям дневного светила. Разгадку дают данные новгородского же фольклора. Как уже говорилось, отголоски древних представлений могут храниться в народной среде весьма долго, и еще в 1859 г. П. Якушкин записал от одного старика легенду о происхождении Перынского скита: «А вот видишь ты, какое дело было, — начал рассказчик, — был зверь-змияка, этот зверь-змияка жил на этом самом месте, вот где теперь скит святой стоит, Перюньский. Кажинную ночь этот зверь-змияка ходил спать в Ильмень-озеро с Волховскою коровницею. Перешел змияка жить в самый Новгород; а на ту пору и народился Володимир-князь в Киеве; тот самый Володимир-князь, что привел Руссею в веру крещенную. Сказал Володимир-князь: «всей земле Русской — креститься». Ну и Новгород — тожь. Новгород окрестился. Черту с Богом не жить: Новый-Город схватил змияку Перюна, да и бросил его в Волхов. Черт силен: поплыл не вниз по реке, а в гору — к Ильмень-озеру; подплыл к самому своему жилью, да и на берег! Володимир-князь велел на том месте церковь рубить, а дьявола опять в воду. Срубили церковь: Перюну и ходу нет! От того эта церковь назвалась Перюньскою; да и сам скит тоже Перюньский»^{471}. Как уже отмечалось, в Перыни действительно стояло капище Перуна, впоследствии разрушенное христианами, возведшими на этом месте церковь. Обстоятельства изгнания Перюна в рассказе весьма сходны с летописным известием о свержении идола Перуна; принципиально новой чертой является изображение громовержца в виде «зверя-змияки» и его связь в этом облике с женщиной.

К последней подробности мы вернемся чуть ниже, а пока отмстим, что изображение Перуна подобным образом является не фантазией рассказчика, а устойчивой чертой фольклора данного края. Почти за двести лет до ее пересказа П. Якушкину данная легенда была записана в новгородском «Цветнике» 1665 г. Там опа была приурочена к сыну Словена Волхову, по имени которого якобы и была названа река. Этот Волхов был «бесоугодный чародей; лют в людях; бесовскими ухищрениями и мечтами претворялся в различные образы и в лютого зверя крокодила; и залегал в той реке Волхове водный путь тем, которые ему не поклонялись: одних пожирал, других потоплял. А невежественный народ — будто бы — тогда почитал его за бога и называл его Громом или Перуном. И поставил этот окаянный чародей, ночных ради мечтаний и собрания бесовского, городок малый на некотором месте, зовомом Перыня, где и кумир Перуна стоял. И баснословят о нем невежды, говоря (вероятно, пословицею): в боги сел. И был этот окаянный чародей удавлен от бесов в реке Волхов; и мечтаниями бесовскими несено было окаянное тело его вверх по той реке и извержено на берег против Волховного его городка, что ныне зовется Перыня»^{472}. Понятно, что крокодил «Цветника» — это плод книжной учености, заменивший собой образ более древнего змия-дракона. О значительной древности этого образа Перуна говорит также и то обстоятельство, что вряд ли волхвы, определявшие духовную жизнь Новгорода, допустили бы столь массовое изображение своего бога в неправильном, с их точки зрения, виде. «Цветник» называет Волхова-Перуна «лютым в людях», и не исключено, что здесь мы имеем дело не только со стереотипным образом «лютого зверя» русских былин, по и с отмеченной выше связью с велетами-лютичами. Возможно, что отзвуки их фольклора дает нам германская сага о Тидреке Бернском. В ней рассказывается, что после смерти правителя волотов-велетов Вильтина его земли подчинил себе Гертнит, властитель Руси. Однако на подвластные ему западнославянские земли нападает коалиция из трех германских конунгов. Для отражения смертельной угрозы правитель волотов и русов мобилизует все свои силы: «Затем собралось к конунгу Гертниду большое войско. А его супруга Остация вышла и возбудила своих духов, так мы называем то, что она пошла колдовать… Так много совершила она своим чарами и колдовством, что наворожила к себе разных зверей, львов и медведей, и больших летучих драконов. Она укротила их всех до того, что они ее слушались, и она могла направить их против своих врагов. Так говорится в немецких песнях, что ее войско походило на самого дьявола, а сама она стала на подобие летучего дракона»^{473}. В решающей битве жена славянского князя в облике дракона убивает Изунга, одного из трех вражеских конунгов, но и сама гибнет от руки его сына: «Дракон видит, как это большое копье летит на него, отлетает прочь, копье пронеслось мимо него; а дракон бросается сверху на короля, хватает его своей пастью и когтями, и проглатывает его. Видит то его старший сын, что был всех их сильнее, и своим копьем пронзает дракона сквозь лапу вверх до живота»^{474}. Данная черта, относящаяся, скорее всего, к мифологии именно волотов-велетов, вполне согласуется с легендой «Цветника» о том, что чародей Волхов мог принимать различные облики, в том числе и крокодила. Может быть, данная подробность имеет отношение и к неясному намеку Гельмольда о том, что все соседи боялись ран по причине особого расположения к ним богов.

Если загадочным благожелательным драконом оказывается бог Перун, все встает на свои места. Выше уже было показано, что образ этого бога олицетворял единство подводной глубины и небесной высоты. Эта же связь с двумя крайними сферами мироздания характерна и для летающего дракона. По ходу нашего исследования неоднократно отмечалось, что Перун был богом луны. Это обстоятельство подтверждается той характерной особенностью, что данный бог соотносился не с небом вообще, а только с ночным небом и, следовательно, с его главным светилом. Нерасторжимая связь всего этого комплекса представлений еще более усиливалась и закреплялась тем многократно наблюдаемым фактом, что во время полных солнечных затмений, когда, по мифологическим представлениям, дракон глотал дневное светило, люди постоянно видели картину темного ночного неба со звездами, внезапно появлявшегося среди ясного дня. Итак, мы установили, что в сознании древнерусского язычества могучий Перун был одновременно и луной, и драконом, периодически глотающим солнце. Произведя простейшую логическую операцию, славянские волхвы, к тому же периодически наблюдавшие небесные светила, могли с легкостью установить, что затмения солнца происходят от поглощения его луной, или змием-драконом, облик которого принимал бог-громовержец. Определив для себя истинную причину этого основополагающего и сильно действующего на умы людей факта небесной механики, для простого народа волхвы создали миф о глотающем солнце драконе, в котором тем не менее содержится намек на подлинное положение дел.

Однако дракон был не единственным мифологическим персонажем, грозившим погибелью солнцу. «Кормчая книга» фиксирует еще одно представление древнерусского язычества: «Облакы-гонелите и отъ селянъ влъкодлаци нарицаються; егда убо погыбнеть луна или слънце — глаголють: влъкодлаци лоуну изъздоша или слнъце; си же вся басня и лъжа суть»^{475}. Колдуны, силой своих чар принимавшие облик волка, упоминаются в качестве виновников затмений и другими источниками: «Да нека ожда в Врколак хоче да прогута сунце» или «Крылатые вовкулаки хотят сонце зысти»^{476}. Однако на примере знаменитого князя-колдуна, былинного Волха Всеславьевича — реального Всеслава Полоцкого, становится очевидной генетическая связь и этого мифопоэтического объяснения затмений с Перуном-драконом и истинным положением дел на небосводе.

О рождении Всеслава в Полоцке «Повесть временных лет» сообщает одну удивительную подробность. Под 1044 г. Нестор делает следующую беспрецедентную запись: «В тот же год умер Брячислав, сын Изяслава, внук Владимира, отец Всеслава, и Всеслав, сын его, сел на столе его, мать же родила его от волхования»^{477}. Для христианской Руси подобное событие было из ряда вон выходящим, и ни о чем подобном летописи никогда больше не сообщают. Однако православный летописец не объясняет, в чем состояло это таинственное волхование, имевшее целью рождение ребенка. Тем не менее молчание официальных источников прекрасно восполняется данными народного эпоса, который, по сравнению с летописями, был гораздо меньше скован религиозными и политическими соображениями. Былина о Волхе Всеславьевиче (летописном Всеславе) так описывает это уникальное событие:

Далее былина описывает обучение родившегося от волхования богатыря волшебному искусству оборотничества:

Как мы можем убедиться, данная былина вобрала в себя целый комплекс мифологических представлений. Прежде всего, это уже знакомое нам по новгородскому преданию представление о том, что в образе «зверя-змияки» Перун летает к смертным женщинам. Данный сюжет имел в языческой Руси весьма широкое распространение, судя по тому, что, помимо Новгорода и Полоцка, он фиксируется еще и в Муроме, на противоположном конце страны. Там он относится Ермолаем-Еразмом к местному князю Петру, правившему в городе с 1175 по 1203 г.: «Дьявол же, искони ненавидящий род человеческий, сделал так, что злой на самом деле, а приходящим людям представлялось, будто крылатый змей стал летать к жене того князя на блуд. И, волшебством своим, перед ней он являлся таким, каким был это сам князь сидит со своей женой. Долго продолжалось такое наваждение. Жена же этого не скрывала и рассказала о всем, что с ней произошло, князю, мужу своему. А злой змей силой овладел ею»^{480}. Данные факты вполне подтверждают высказанное вьппе предположение о происхождении княжеского рода Рюриковичей от славянских языческих божеств, чем и объясняется гробовое молчание по этому поводу христианских летописцев.

Судя по всему, сюжет о рождении от бога-дракона, носящего безусловно положительный характер, другого бога или героя восходит ко временам индоевропейской общности. В Греции, например, рождению уже известного нам Диониса-Загрея, олицетворявшего собой Вселенную, предшествовало сочетание его отца Зевса, причем именно в облике дракона, со своей дочерью Персефоной:

Хотя греческие цари и так происходили от Зевса, однако периодически властитель Олимпа сочетался со смертными царицами, чтобы произвести на свет героя-полубога, обладавшего исключительной отвагой и мужеством и резко выделявшегося своими дарованиями не только среди простых людей, но и среди царей. Как правило, он являлся женам в облике их мужей, в точности как и змей-Перун в повести Ермолая-Еразма, однако изредка принимал и свой древний образ змея-дракона. Последний раз эта мифологема была зафиксирована в сравнительно поздний исторический период, оказавшись приуроченной к рождению Александра Македонского. По преданию, Филипп, земной отец великого завоевателя, был жестоко наказан за то, что вздумал подглядывать за своей женой Олимпиадой в самый неподходящий момент: «Говорят также, что Филипп потерял тот глаз, которым он, подглядывая сквозь щель в двери, увидел бога, спавшего в образе змея с его женой»^{482}.

Похожее предание встречается и у германского племени франков. Когда жена короля Клодио, будучи уже беременной, пошла купаться в море, там ее соблазнил и похитил «зверь Нептунов, на Квинотавра похожий»^{483}. В результате, когда у королевы родился ребенок, в нем текла кровь германских королей и загадочного морского чудовища. Это был легендарный Меровей, основатель первой королевской династии у франков, представители которой до крещения Хлодвига соединяли в своем лице высшую светскую и духовную власть у этого могущественного племени. Как в действительности франки представляли себе мифического отца Меровея, нам трудно судить, но едва ли это был греческий Кентавр — скорее всего, здесь хронист хотел указать на смешанную, человекозвериную природу чудовища. Соотнесение его с водной стихией (само имя Меровея созвучно словам «мать» и «море») указывает как на наиболее вероятный змеино-драконий облик его отца. След этого представления отчетливо прослеживается и у кельтов. Отцом короля Артура, верховного правителя Британии и самого прославленного ее героя до эпохи англосаксонского завоевания острова, был обыкновенный смертный человек. Ни один источник не сообщает о каких-либо его сверхъестественных качествах, однако его имя — Утер Пендрагон — означает буквально «Ужасный Главный Дракон» и однозначно указывает на изначальную сущность родителя Артура. Согласно всем легендам, своего сына Утер зачинает не в законном браке, а соблазнив Игрейну, жену герцога Тинтагильского. В этой истории мы видим еще одну характерную черту индоевропейского мифа, согласно которой бог-дракон является жене в облике ее супруга. Утер, как уже говорилось, начисто лишен божественного могущества, и поэтому его облик меняет помогающий ему волшебник Мерлин. В исходный индоевропейский сюжет кельтский эпос добавляет лишь одну существенную деталь: настоящий муж герцогини гибнет в стычке еще до того, как к его жене проникает король-дракон: «Так, уже после кончины герцога, возлежал король Утер с Игрейной, три с лишним часа спустя после его кончины, и зачал король в ту ночь Артура; а утром, еще до света, вошел к королю Мерлин и возвестил, что настал срок, и король поцеловал прекрасную Игрейну и с великой поспешностью удалился. Когда же услышала леди Игрейна весть о кончине герцога, ее супруга, — что был он, по всем рассказам, убит еще прежде, чем возлег с нею король Утер, подивилась опа тому, кто бы это мог быть, взошедший к ней в обличии ее господина?»^{484} Причина этого нововведения легко понятна: будущий верховный правитель Британии не мог быть плодом прелюбодеяния.

Кроме того, былина о Волхе Всеславьевиче прекрасно иллюстрирует нерасторжимую связь микрокосмоса с макрокосмосом, о которой говорилось выше. Все мироздание, все части тела Первобога настолько тесно связаны между собой узами взаимозависимости, что существенное изменение в одной части Вселенной, как бы мала эта часть ни была, немедленно вело к соответствующей реакции остальных ее частей. Стоило на земле родиться могучему герою-полубогу — событие, казалось бы, имеющее отношение лишь к человеческому обществу, да и то в масштабах Руси и ее соседей, — как это незамедлительно оказывает мощное воздействие на всю окружающую природу: земля дрожит, сине море колеблется. Появление на Руси носителя божественного начала влечет за собой незамедлительный резонанс во всем мироздании, являющийся как бы знаком рождения великого богатыря. Если не люди, то, во всяком случае, звери, птицы и рыбы великолепно чувствуют этот знак и пытаются избежать грядущей опасности. Существенное изменение обычного порядка вещей в одной лишь точке — рождение среди людей необычного ребенка — ощущается и живой, и неживой природой, и дрожь от этого события пронизывает все и вся, от небесной высоты до морской глубины. В конечном итоге лишь благодаря этой всеобщей взаимозависимости и оказывается принципиально возможен у Волха его чудесный дар оборотничества: если бы у человека и диких животных не было ничего общего и их ничего бы не связывало, то переход из одного состояния в другое был бы попросту невозможен.

И наконец, в контексте нашего исследования бросается в глаза ничем не скрытое в былине соотнесение волка-оборотня Волха Вссславьевича со «светлым месяцем»: рождению на земле князя-волхва соответствует появление на небе второго элемента этой пары. Это космическое уравнение тем более знаменательно, что относящееся к его эпохе «Слово о полку Игореве» прямо упоминает Всеслава именно в качестве волка-оборотня рядом с дневным светилом:

Хоре был еще одним божеством солнца в Древней Руси, вероятно иранского происхождения, и именно ему «путь перерыскивал» в облике волка Волх Всеславьевич. Соединение в одном предложении этих двух образов — бога и полубога — было не случайным. Солнечное затмение 19 апреля 1064 г., во время которого дневное светило, по мнению народа, было «объедено», произошло всего за один-два года до нашествия Всеслава на Псков и Новгород, и для народного сознания той поры вполне закономерно было связать небесное явление со сверхъестественной природой полоцкого князя, «заратившегося» вскоре после этого. В свое время Д. О. Святский, сопоставивший эти политические и астрономические явления, пришел к совершенно справедливому выводу, «что Всеслав обладал, по мысли автора «Слова», способностью превращаться в волка или делаться волкодлаком и «перерыскивать» путь богу солнца — Хорсу, иначе говоря, производить солнечные затмения»^{486}. Однако и в данном случае стоило лишь волхвам заменить волка-Всеслава на «светел месяц», с которым князь был соотнесен в былине, и они получали истинное описание причины затмений: луна пересекала орбиту солнца — путь Хорса. При всем желании вряд ли можно было точнее описать механизм этого явления в мифопоэтических терминах.

Совершенно очевидно, что эту уникальную способность волк-оборотень Всеслав унаследовал от своего божественного отца-дракона Перуна. Хотя по своему содержанию мифы о Перуне и Всеславе разные и, кроме родства персонажей и поглощения ими обоими солнца, их ничто не связывает, тем не менее по своей астрономической сути они абсолютно одинаковы. Весьма показательно, что в обоих мифах волхвы давали понятную посвященным подсказку, с помощью которой можно было увидеть подлинную природу солнечных затмений, совершив элементарную логическую операцию. Судя по тому, что в сербском эпосе присутствует образ подобного героя — волка-оборотня, сына Огненного Змея, а последний известен также и западным славянам, данный мифологический сюжет бытовал у наших предков еще в праславянскую языческую эпоху. Единая лунная природа вызывающих затмение отца и сына вряд ли является случайным совпадением, и замена мифических образов волкодлака и дракона на месяц была чрезвычайно возможна, она вытекала из всего хода логических рассуждений, подводившего думающего слушателя к этому последнему шагу. Но, однако, она не фиксируется в памятниках (что, впрочем, и неудивительно, поскольку волхвы явно были заинтересованы сохранить столь важную тайну для себя), и поэтому, будучи почти убеждены на основании материалов фольклора, что языческие жрецы знали секрет солнечных затмений, мы не можем утверждать этого со стопроцентной уверенностью.

Рис. 4. Новгородская маска скомороха. Конец XII в.

К счастью, на настоящий момент наука располагает бесспорным материальным доказательством того, что новгородские волхвы все-таки знали подлинный механизм интересующего нас и чрезвычайно важного для древних небесного явления. Речь идет о расписанной красками маске скомороха, найденной в 1957 г. в Новгороде в слое конца XII века. К концу 80-х гг. археологами в этом городе было обнаружено 11 кожаных масок скоморохов XII–XIV веков, но лишь одна из них содержит изображение астральных символов (рис. 4). Необходимо сразу отмстить, что ношение масок во время празднеств было бесспорно языческой традицией, неукоснительно осуждавшейся православной церковью, которая тщетно пыталась то просьбами, то проклятиями отвадить свою паству от этого богомерзкого (с ее точки зрения) обычая. В первой половине XI века новгородский же епископ Лука Жидята писал: «Москолудство вам, братие, не лепо имети»^{487}. Призыв остался неуслышанным, и Пролог XV века в очередной раз рисует уже знакомую нам картину: «Бьяху в бубны, друзии же в сопели сопяху, инии же возложиша на лица скураты и деяху на глумленье человеком. И мпозии оставившие церковь, на позор течаху и нарекоша игры те — русальи»^{488}. Ношение масок-скурат не ограничивалось одной Русью и было хорошо известно другим славянским народам. В Болгарии этот обычай удержался до XX века, а Козьма Пражский в своей хронике всячески прославляет деятельность чешского князя Бржстислава Младшего (конец XI века), ревностного радетеля христианства: «Он запретил погребения, совершаемые ими (язычниками. — М. С.) в лесу или в поле, и игры, которые, согласно языческому обычаю, они устраивали на перекрестках улиц и распутьях дорог, как бы для заклинания духов, и нечестивые шутки над мертвыми, когда, тщетно стараясь вызвать души (усопших), они надевали на лицо маски и пировали»^{489}. Только так, при поддержке светской власти и опираясь на всю мощь репрессивного государственного аппарата, христианская церковь могла подавить народную культуру и навязать обществу угодные ей порядки.

Судя по сообщению чешского автора, маски использовались язычниками-славянами для вступления в контакт с потусторонним миром, а многочисленные исторические и этнографические параллели говорят о том, что надевавший маску человек на время преображался в то существо, которое эта маска изображала. Исходя из этого, изображения на маске явно не могли быть случайными. Сделав это необходимое отступление, приступим к анализу интересующей нас новгородской маски XII века. Она изображает мужское лицо, на лбу его красной краской нарисовано солнце, нижнюю часть диска которого закрывает нарисованный желтой краской месяц. Первым описавший эту маску А. В. Арциховский полагал, что на лбу помещено одно солнце, а желтый цвет обозначает его края, но уже два года спустя В. П. Даркевич идентифицировал это изображение как два небесных светила^{490}. Действительно, краями солнца это вряд ли может быть не только из-за отсутствия аналогов, но и потому, что сверху солнца желтого цвета нет, а нанесенная по бокам и снизу красного круга желтая краска явно имеет форму серпа месяца. Весьма показательно, что по своим размерам ночное светило оказывается точно равно дневному, как это бывает при полном солнечном затмении. Видимую в момент затмений, но невидимую в обычных условиях неосвещенную часть луны художник не стал изображать, чтобы как можно более наглядно показать, что затмения солнца происходят из-за закрытия его диска луной, и это бывает именно во время новолуний. По обе стороны от небесных светил черной краской были изображены звери, интерпретированные в более поздней работе В. П. Даркевича как драконы^{491}. Если это так, то перед нами бесспорное доказательство того, что последний логический шаг славянскими волхвами был все-таки сделан и в одном изображении были совмещены естественно-научное и мифологическое объяснения этого явления небесной механики. Следует отметить и еще одну важную деталь маски, на которую обратил внимание еще А. В. Арциховский: «Во все стороны от солнца идут лучи красные, желтые и белые, доходящие до подбородка»^{492}. С одной стороны, это полностью подтверждает определение В. П. Даркевичем желтой фигуры как месяца, поскольку ночное светило действительно способно испускать лучи, отличные по цвету от солнечного, но лучи от края дневного светила художник явно не стал бы выделять отдельным цветом. С другой стороны, это автоматически рождает вопрос: если на лбу маски скомороха изображено два небесных светила, то почему от них идут три вида лучей, различных по цвету?

Ответ на этот закономерный вопрос мы отложим до момента окончательной разгадки космической загадки славянских волхвов, а пока отмстим другие особенности этой примечательной маски, мимо которых почему-то прошли оба исследователя. Изображения на ней не исчерпываются совмещенными двумя светилами во лбу и идущими от них лучами. Красными кругами на маске обозначены щеки, а дырочки для глаз обведены желтым цветом. В принципе, в этом нет ничего необычного, но поскольку композиция всей маски носит подчеркнуто астральный характер, это обстоятельство придает иной смысл привычным элементам. Вместе с частично прикрытым месяцем диском солнца над переносицей оба красных круга на щеках образуют треугольную схему — чрезвычайно широко распространенный в русском искусстве сюжет, символизирующий движение солнца по небосводу на восходе, в полдень (в наиболее высокой над землей точке) и на закате. Данный сюжет был подробно разработан Б. А. Рыбаковым при анализе вщижских арок XII века: «Широкий бронзовый полукруг в качестве главного элемента содержит три больших круга: два у оснований полуокружности и один на самом верху. Эти круги отмечают три позиции солнца на небосводе. Внутри нижних кругов изображены птицы… Знакомясь с русской этнографией, мы увидим большое количество примеров применения такой системы трех позиций солнца, символизирующей одновременно и солнечное светлое начало, и ход времени, и предустановленную размеренность движения»^{493}. Действительно, существовавшая в Средневековье традиция доживает до XIX века. Тот же солнечный треугольник мы видим на нижегородском декоративном теремке, где дневной ход солнца от восхода до заката дополнительно обозначен пунктиром. О том, что перед нами небесный ярус мироздания, а не что-либо иное, убедительно свидетельствуют помещенные под тремя солнцами фигуры птиц, в то время как нижний мир обозначен внизу фигурой русалки.

Такая традиция триединого восприятия дневного светила явно зародилась еще в языческую эпоху, поскольку в «Слове о полку Игореве» жена главного героя так заклинает это светило:

а записавший древнюю муромскую легенду о Псрупе-драконе Ермолай-Еразм накладывает на образ христианского Бога предшествовавшие новой религии представления: «И на земли же древле созда человека по своему образу и от своего трисолнечь-наго божества подобие тричислено дарова ему: умъ, и слово, и дух животен»^{495}. Эта устойчивая — как минимум тысячелетняя — традиция позволяет нам интерпретировать красные круги на щеках новгородской маски не только как румянец, но также и как восходящее и заходящее солнце. Однако в таком случае желтые круги вокруг глаз вместе с желтым же месяцем во лбу образуют точно такую же трехчастную композицию, символизирующую убывание луны от полнолуния к новолунию и рост обратно к полнолунию. Если данное заключение верно, то отмеченное выше наблюдение о связи солнечных затмений с новолуниями было известно на Руси не позднее XII века. Благодаря уникальной новгородской маске наше предположение о знании славянскими волхвами истинной причины солнечных затмений превращается в уверенность. Это окончательно позволяет интерпретировать описание лица и груди Первобожества в «Голубиной книге» как солнца и месяца в качестве мифопоэтического образа частного затмения дневного светила.

Тем не менее связь обеих зорь с очами божьими, не говоря уже про ветры, как-то тоже связанные со всем этим комплексом астрономических представлений, остается по-прежнему загадочной. Вряд ли создатели духовного стиха имели здесь в виду соб-ствснно зарю, то есть рассвет и закат при восходе и заходе солнца. Солнце у многих народов воспринималось как небесный глаз, но предшествующая ему заря с трудом могла быть соотнесена с этим органом человеческого тела из-за отсутствия у нее четких границ. Русские заговоры также отчетливо отличают зарю от собственно рассвета: «Встану я, раб Божий (имярек), благословясь, пойду я, перекрестясь, на восход красна солнышка, на закат светла месяца, на тихую зарю утреннюю и вечернюю. И портевщику, и колдовщику бы краспаго солнышка в руки не забирывать, светлаго месяца с неба не спихивать, чистых звезд с неба не сбирывать, а меня, раба Божия (имя рек), веки вечныя не испорчивать…»^{496} Как видим, утренняя и вечерняя заря не только отличаются от восхода солнца, но и соотносятся во второй части заговора от порчи с небесными звездами.

Недоразумение рассеется, если мы примем во внимание, что по XIX век включительно утренняя и вечерняя заря в русском языке означали не только рассвет и закат, но и планету Венера: «Утренняя, вечерняя звезда, зорница, одна и та же планета Венера…»^{497} Вывод В. И. Даля на фольклорном материале подтверждает и А. Н. Афанасьев: «Зо(а)рница (зирныця, зараянка) — утренняя или вечерняя звезда, планета Венера»^{498}. Венера — это ярчайшее после Солнца и Луны светило земного неба и единственный объект, который при определенных условиях может быть виден даже днем. Эта особенность не осталась незамеченной даже христианскими авторами Древней Руси: «Звѣзда свѣтлѣиши инѣх дньница прѣд зорями въсходяща»^{499}. Действительно, Венера видна и после захода Солнца, и незадолго до его восхода, что и обусловило двойное ее название— вечерней и утренней звезды. В славянском переводе книги Иоанна Дамаскина говорится: «Венеру же оную овогда денницею, овогда вечерницею нарицают»^{500}. Данное обстоятельство вполне объясняет применение к одному небесному объекту в русском духовном стихе двойного названия — утренней зари и зари вечерней.

Древнее славянское название Венеры Денница, постоянно используемое даже средневековыми христианскими авторами, было обусловлено возможностью видеть ее днем, в отличие от всех прочих звезд. Это качество было подмечено славянами, и в одной сербской песне девица молит Денницу:

И даницу вjepнy моли:

«О данице, о сестрице!

Подаj мене свjетлост твоjу,

Да наресим младост mojy»^{501}.

Выше уже отмечалось поклонение славян-язычников звездам, и, естественно, в самую первую очередь объектом культа должна была стать самая яркая звезда ночного и дневного неба. В одном русском заговоре говорится: «Встахомъ заутра и помолихся Господу Богу и дынницѣ»^{502}. В белорусском заговоре читаем: «Раньня зоря зараница, божжа помощница, утихаетца зоранька раньня, утихнися примовка и уроки…»^{503} Поскольку только Денница могла сиять на небе вместе с Солнцем, славяне в своем фольклоре начали особо подчеркивать связь Венеры с дневным светилом. В русской песне эта связь осмысляется в категориях кровного родства:

У южных славян ей дается название, которое самой своей формой подчеркивает ее связь с Дажьбогом-Солнцсм: «В Каринтии утреннюю звезду называют дъжница — слово, тождественное с именем звезды денницы или утренницы и родственное с древним названием солнца Дажьбогом…»^{505} На эту связь указывает и одна древнерусская подвеска (рис. 5). Ее композиция представляет собой два вписанных один в другой круга. По краю внешнего сделано двенадцать больших отверстий. Число 12 соотносится в первую очередь с двенадцатью месяцами солнечного года и обозначает дневное светило. Во внутреннем круге одно отверстие является центральным, а вокруг него расположено еще восемь маленьких отверстий. Однако почти у всех народов древности, интересовавшихся небесной механикой, восьмерка является числовым символом Венеры. Это объясняется тем, что при помощи этого числа оказывается возможным гармонично совместить ее циклы с солнечными. Действительно, пять периодов обращения Венеры по 584 суток составляют 2920 суток, что соответствует их количеству в восьми солнечных годах по 365 дней.

Рис. 5. Древнерусская подвеска, совмещающая циклы Солнца и Венеры. Новгород, 1234 г.

Вместе с тем имеются данные о включении Венеры в небесную семью в более широком составе. В одной русской песне девица говорит:

Аналогичный образ встречается и в сербском фольклоре.

Естественно, что при столь широком почитании Венера, скорее всего, была персонифицирована в славянской языческой мифологии, а с учетом общеевропейских и, беря шире, общемировых аналогий можно со значительной долей уверенности предположить, что эта планета олицетворялась женским божеством. Судя по данным летописей и поучений, древнерусское язычество знало лишь одно персонифицированное женское божество — богиню Макошь, или Мокошь. Естественно, что именно на нее в первую очередь падает подозрение в том, что под этим именем скрывается Венера-Денница. Данных о характере этой богини чрезвычайно мало, и, не считая упоминания ее имени в перечислении языческих божеств, во всех древнерусских поучениях содержится лишь один фрагмент, хоть как-то индивидуализирующий ее: «Богыню сию же двоу творять и мокошь чтоуть и кылоу и малакыя иже есть роучьный блоудь»^{507}. Из этого отрывка, как кажется, вытекает двойной характер Мокоши, вполне согласующийся с двойственностью утренней и вечерней звезды, и связь ее с блудом, что явно соотносится с общеантичными представлениями о Венере, богине и планете, как покровительнице любви. Вместе с тем Мокошь имела общеславянский характер и, помимо восточных славян, была известна словенцам, у которых сохранилась сказка о колдунье Mokoska, и западным славянам, у которых зафиксированы топонимы типа «Мокошин верх». О чрезвычайно высоком былом статусе Мокоши свидетельствует то, что она была единственным женским божеством, чей идол Владимир поставил в Киеве рядом с изображениями других верховных богов, а на Збручском идоле она была одним из двух женских божеств, занимая на нем главенствующее, как будет показано ниже, положение. Еще в XVI веке в «Худыхъ сельскихъ номоконунцахъ» содержится вопрос «не ходила ли еси къ Мокоше?», что, по мнению Е. В. Аничкова, означало мокшить, то есть выпрашивать, заклинать, ворожить. Вплоть до XIX века на Руси бытовало представление о Мокоши как «домовом в образе женщины с большой головой и длинными руками», прядущим по ночам в избе, и поверье запрещало оставлять неубранной кудель, а то «Мокоша опрядет». Возможно, отголоски ее связи с любовью отразились в поговорке, записанной тогда же В. И. Далем: «Бог не Макешь, чем-нибудь да потешит».

Имя этой богини Б. А. Рыбаков трактует как макошь, то есть «мать урожая», но гораздо более обоснованной представляется точка зрения историка Л. Нидерле и филологов В. И. Даля и М. Фасмера, выводивших его от корня «мок», мочить, мокрый. В качестве родственных слов Фасмер называет др. инд. makhas — «богатый, благородный», также «демон» (от себя добавим, что одна из книг индийского эпоса «Махабхарата» называется «Мокшадхарма», то есть «основа освобождения»), и греч, macloj — «похотливый, буйный»^{508}. О связи этого божества с водой свидетельствуют и западнославянские данные: «Чехи почитали Мокошь божеством дождя и сырости и к нему прибегали с молитвами и жертвоприношениями во время большой засухи»^{509}. С принятием христианства многие черты Макоши перешли на «бабью святую» Параскеву Пятницу, которой еще в XIX веке приносили жертвы в виде бросаемой в колодец кудели. Сам этот обряд назывался «мокрида» и происходил от того же корня, что и имя древнерусской богини. В. И. Даль производил Мокошь от слова «макать», то есть опускать в жидкость и вынимать, и эта этимология находит себе полную аналогию в одном из вариантов «Голубиной книги», связывающем Богородицу с церковью святого Климента на Буяне-Руяне:

То, что православная Богородица стала еще одним женским персонажем повой религии, воспринявшим многие черты языческой Мокоши, а через нее и планеты Венера, прослеживается и на независимых от духовного стиха источниках. В другом белорусском заговоре говорится: «Помолимся, поклонимся святой зорочцы раньияй, святой зорочцы повдзенной, святой зорочцы вячерняй. Говору, говору уроки, суроки… Пресвятая Богородзица, стань на помочь»^{511}. Параллелизм между святой зарей в начале заговора и Богородицей в конце его очевиден, а на некоторых иконах, как отмечал Ф. И. Буслаев, на голове матери Иисуса Христа изображены три звезды. Характер Венеры как утренней и вечерней звезды приводит к вообще небывалому явлению — раздваиванию образа Богородицы: «На море на окияне, на востром на Буяне, стоит храм Божий, святая церковь золоченая, озолоченная, священная, моленная, апостольская. В той же церкви стоит злат пристол, на злате пристоле сидят две матушки Божьи Богородицы: Тифиньская и Владимирьская»^{512}. Высший женский персонаж христианства наследует от языческой богини и ее функцию прядения: «На том на святом акиан-Море стоит свят злат престол. На том на святом на злате престоле сидит сама Мати Пречистая Богородица, Мати Божия, Государыня многомилостивая; в руках Опа держит золотую пряленку и золотое веретенцо, и прядет она нити белаго и краснаго, и черпаго шолку…»^{513} Обращаясь к индоевропейским параллелям, в первую очередь следует отметить греческий миф о рождении олицетворяющей планету Венера богини Афродиты из морской пены; богиней вод является и иранская Ард-висура Анахита, также соотносимая с этим светилом.

Поскольку с введением христианства и Параскева Пятница, и Богородица в народном сознании восприняли черты Мокоши, между обоими православными образами также должна существовать какая-то связь. И действительно, такая связь существует. Как будет показано ниже, и к Богородице, и к Пятнице на Руси относили одно и то же народное поверье. На древних севернорусских иконах Параскева Пятница иногда изображалась на обороте образа Богоматери. Еще дальше идут заговоры, прямо объявляющие их одним персонажем: «…Тифипская, Казанская и Смоленская Божья Матерь, во святом крещенье Пятница Парасковья…»^{514} Поскольку образ небесной покровительницы любви явно не подходил Богоматери, эта черта языческой Мокоши оказалась перенесенной на Пятницу, и на праздник Покрова Богородицы девушки молили матушку Параскеву Пятницу покрыть их поскорее женихами. Дело не ограничивалось одним человеческим плодородием: «По народному убеждению, от Пятницы зависят обильные роды земли; ее молили об отвращении засухи, проливных дождей, неурожаев; в дар ей приносили земные плоды»^{515}. О былом почитании этого божества свидетельствует не только запрещаемый церковью календарь двенадцати пятниц, освящаемый авторитетом святого Климента, но и владимирская песня-колядка:

Параскева Пятница, христианский эквивалент Мокоши, подтверждает правильность отождествления древнерусской богини с Венерой, поскольку находится в русле соотнесения данного дня с этой конкретной планетой. До принятия христианства римляне прямо называли пятницу «днем Венеры», а в германских языках она до сих пор именуется Friday — «день Фрейи», языческой богини любви, также соотносимой с морем (она сестра-любовница Фрейра, обладателя чудесного корабля, всегда имеющего попутный ветер) и с планетой Венера. Русский материал также показывает, что это соотношение не было простой случайностью. Подчеркивая связь с водой, идущей от изначального архетипа, на колодцах на севере Руси ставили деревянные изображения Параскевы Пятницы. На одном из них над нимбом святой помещено восемь дырочек (две крайние надколоты), представляющих собой продолжение древней традиции, зафиксированной еще на рассмотренной выше подвеске.

Отношение христианства к планете Венера было далеко не однозначным. С одной стороны, в Новом Завете Иисус Христос так говорит о себе: «Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя» (Откр. 22: 16). Во II–III веках Ориген относит этот образ к Иоанну Крестителю, который предвозвещал Иисуса Христа, как утренняя звезда предвозвещает солнце. Наконец, византийский «Акафист Богородицы» VI–VII веков уподобляет Деву Марию «звезде, являющей солнце». С другой стороны, Ветхий Завет отождествляет Венеру с низверженным с неба сатаной: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14: 12–15). Данный образ был прекрасно знаком древнерусским книжникам: «Прежде же деньница ангелъ, нынѣ же темный дiавалъ… равенъ быти Богу пыцевавъ»^{517}. В конечном итоге в христианстве явно возобладала вторая тенденция: в официальной церковной литературе ни одного из славянских народов ни Иисус Христос, ни Богородица никогда не называются Денницей, несмотря на имеющиеся прецеденты; безобидное имя Люцифер (в переводе с латинского всего лишь «носитель света», прежнее название Венеры) становится распространенным обозначением сатаны, низверженного за гордость с небес, а средневековые богословы с удовольствием пускались в рассуждения о том, что само астрономическое обозначение Венеры (круг с помещенным под ним крестом) однозначно указывает на нее как на сатанинскую планету, попирающую символ истинной веры.

Однако, несмотря на это, в древнерусской литературе, особенно в ее древнейший период, образ планеты Венера используется для прославления наиболее выдающихся, причем с точки зрения новой религии, лиц. С ней сравниваются первоучителя славян и создатели современной грамоты Кирилл и Мефодий: «Въсиявъша яко оутрьняя звѣзда. от(ъ) с(ъ)лн(ь)ца свѣтъ приемлющи. свѣтьлѣиши вьсѣх являсться»^{518}. Восхваляя княгиню Ольгу, первую христианку на Руси, Нестор пишет: «Си бысть предътекущия крестьяньстѣй земли, аки деньница предъ солнцемь и аки зоря предъ свѣтомь»^{519} — «Была она предвозвестницей христианской земле, как денница перед солнцем, как заря перед светом». Этот же летописец так обращается к Борису и Глебу, первым русским святым князьям-мученикам: «Радуйтася, свѣтлѣи звѣздѣ, заутра въеходящии»^{520}. Сей лучезарный образ использует и митрополит Никифор при обращении к Владимиру Мономаху: «Въсиялъ еси, яко звѣзда дньничпа… дшвьною доблестью»^{521}. Автор «Повести об убиении Андрея Боголюбского» так образно характеризует гибель этого князя: «Омрачнымъ звѣзду свѣтоносну помрачаему»^{522}. Изредка символ утренней звезды соотносился не только со светскими правителями, но и с видными церковными деятелями. Так, в Житии Феодосия Печерского он охарактеризован как «деньница пресвѣтла»^{523}. Подобная устойчивая традиция, существовавшая, несмотря на явную двусмысленность этого образа, в Библии, может быть обусловлена влиянием славянского язычества и является косвенным доказательством широкой распространенности культа Венеры-Мокоши в дохристианский период.

Если брать собственно астрономический аспект фиксации этой планеты в отечественных летописях, то первый раз она упоминается 25 августа 1331 г. во время поставления уже знакомого нам новгородского архиепископа Василия Калики. Как отмечает летописец, в тот знаменательный день «явися на небеси знамение, звѣзда светла над церковью»^{524}. Вторая новгородская летопись добавляет, что эта звезда светилась весь день, а астрономические расчеты показывают, что это была интересующая нас планета. Несколько раз летописи, правда довольно поздние, упоминают утреннюю звезду в момент солнечных затмений: «При полном затмении Солнца 24 января 1544 г. наблюдатели заметили, что Солнце во время полной фазы оставалось видимо только «на ножовое тыльце», и на небе появились две звезды — «одна бела, другая червоная». <…> Двумя звездами возле затмившегося Солнца, как показывают вычисления, были Меркурий и Венера»^{525}. Двинская летопись так описывает затмение в 1706 г.: «Въ то же лѣто, маiя 1-го… солнце затмилось и было черно, а въ то время было зѣло темно, аки въ ночи; край солнца было знать св’ѣтлаго, яко серпъ на(да?) двѣ звѣзды по край солнца…»^{526} На основании соответствующих вычислений Д. О. Святский констатирует: «По-видимому, упоминавшимися в Двинской летописи звездами «по край солнца» могли быть Венера и Сатурн»^{527}.

Однако, помимо двух рассмотренных названий, Венера обладала в славянских языках еще и третьим, самым загадочным именем: «Бъ имена полагаеть свѣтиломь якоже се: денница или прѣходница…»^{528}; «Кое ес(ть) зорница и кос ли прѣходпица; Кое есть дьньница, кое ли прѣходьня (при переводе с греческого двух названий Венеры — Фосфорос, утренней звезды, и Гесперос, вечерней звезды. — М. С.)»^{529}. При переводе стиха Иова 9: 9 русские переводчики Библии не стали буквально воспроизводить древнееврейские названия звезд, а воспользовались отечественной терминологией: «Творяи власожелца и проходню»^{530}. Термин этот явно имел глубокие корни в разговорной речи, поскольку, когда в 1517 г. белорусский просветитель Ф. Скорина самостоятельно перевел это место из Иова, он воспользовался именно им: «Онъ же сътворилъ звѣзды рекомыя… власожелци и проходню»^{531}. Данное название использовалось не только восточными, по и южными славянами. Вновь обращаясь к образу небесной семьи, одна сербская песня называет Солнце сыном Бога, Месяц — братом Солнца, а сестрой дневного светила — Звезду-преходницу^{532}. Понятно, что последнее название Венеры возникло от глагола «проходить» или «переходить», однако сразу возникает вопрос: а что именно? Предположение о том, что она проходит небо, отпадает сразу же, — то же самое делают и все остальные звезды и планеты, к которым можно было бы применить этот же эпитет. Однако данное название относилось только к одной Венере, явно подчеркивая какую-то се исключительную особенность, отсутствовавшую у всех других небесных тел.

Весьма показательно и то, что последнее название Венеры не имеет аналогий ни в одном другом индоевропейском языке. Единственная зафиксированная во всем мире параллель — это древнеегипетское название утренней звезды «пересекатель». Но почему столь далекие друг от друга египтяне и праславяне дали этой планете такое странное имя? Обративший внимание на это совпадение М. Ф. Мурьянов дал ему следующее объяснение: «Наша гипотеза состоит в том, что выбор слова был мотивирован знанием астрономического феномена — видимого невооруженным глазом прохождения Венеры по диску Солнца. Событие это происходит с интервалами 8—105,5–8—121,5–8—105,5–8—121,5 лет… Египетское D;j «пересекатель» и старославянское «проходня», «прѣходня» своим буквальным значением наводят на мысль о том, что творцам этих слов было известно о способности Венеры проходить по диску Солнца, пересекать его»^{533}. Действительно, Венера вместе с Меркурием принадлежат к числу тех внутренних планет, прохождение которых по диску Солнца может быть замечено с Земли. Но если прохождение Меркурия из-за его малых размеров не может наблюдаться без специальной техники, то в отношении второй планеты астрономы свидетельствуют: «Благодаря большим угловым размерам диска при наименьшем расстоянии от Земли Венеру во время прохождения можно видеть даже невооруженным глазом в виде черной точки»^{534}. По своим размерам Венера в этот момент примерно равна пятнам на Солнце, наблюдение которых в 1371 г., то есть до появления каких-либо астрономических приборов, фиксирует на Руси Никоновская летопись: «Того же лѣта бысть знаменiе въ солнцѣ, мѣста чърны по солнцу аки гвозди…»^{535}

Долгое время считалось, что первым увидел и описал прохождение Венеры по солнечному диску англичанин Д. Хоррокс 4 декабря 1639 г. Однако великий арабский ученый Ибн Сина, известный на Западе как Авиценна, 24 мая 1032 г., по его словам, «видел Венеру как пятнышко на поверхности Солнца»^{536}, а сама планета ползла по дневному светилу как «черный муравей»^{537}. Предшествующее прохождение 23 ноября 910 г. наблюдал другой арабский философ аль-Фараби, который видел Венеру на лице Солнца как «маленькую родинку»^{538}. Наконец, М. Ф. Мурьянов высказал предположение, что сообщение Никоновской летописи под 1283 г. о том, что «бысть знаменiе страшно на небеси», также подразумевает прохождение Венеры, бывшее в том году 23 мая^{539}. Однако и до этих письменно зафиксированных наблюдений люди явно обращали внимание на это уникальное небесное явление. Об этом свидетельствуют не только рассмотренные выше данные лингвистики, но и изобразительное искусство: «В этой связи заслуживает рассмотрения общепринятый в астрономии символ Солнца — кружок с точкой внутри. Он берет начало в египетской письменности, но его интерпретации в египтологической литературе нет. Точка в кружке, поначалу необязательная, могла возникнуть как образ прохождения Венеры по диску Солнца. Возражение, что здесь может подразумеваться зрачок глаза как Солнце, отпадает при просмотре иероглифических словарей»^{540}. М. Ф. Мурьянов привел пример такого изображения в древнеегипетском искусстве, однако и в средневековой Руси, отделенной от Страны фараонов внушительным расстоянием и временным промежутком, мы также видим подобное явление. Как уже отмечалось, круг с двенадцатью лучами, символизирующими двенадцать месяцев, однозначно изображает солнце, и самый типичный пример этого мы видим на древнерусской подвеске (рис. 6). Однако на другом украшении русской женщины помещено точно такое же изображение Солнца, но уже с черной точкой в центре, являющейся, очевидно, символом Венеры (рис. 7). Стоит вспомнить и описанную выше подвеску с изображениями временных циклов Солнца и Венеры (см. рис. 5). Если предположение о том, что восемь отверстий во внутреннем круге там обозначают восьмилетний цикл этой планеты, то тогда центральное отверстие однозначно обозначает утреннюю звезду, которая одновременно находится в центре как своего восьмилетнего, так и солнечного, двенадцатимесячного цикла, то есть несет ту же самую смысловую нагрузку, что и только что рассмотренная композиция на рис. 7, подтверждая правильность ее интерпретации.

Рис. 6. Древнерусская подвеска из владимирского кургана, изображающая Солнце

Рис. 7. Древнерусская подвеска из владимирского кургана, изображающая Солнце с точкой — Венерой

Еще одним важным древним свидетельством того, что славяне знали о прохождении Венеры по диску Солнца и придавали этому событию большое значение, является композиция Збручского идола.

Археологические раскопки святилища открыли основание идола и позволили установить точную географическую ориентацию его граней, определив, какая из них была главной, обращенной к входу в святилище, который находился на севере. «В 1968 г. я предположил, — пишет Б. А. Рыбаков, — что главной лицевой гранью збручского идола является грань с Макошью. Данные раскопок 1984 г. подтверждают эту гипотезу: лицевая грань обращена к входящим в это «святая святых» всего ритуального комплекса»^{541}. Выше уже отмечалось, что мы не можем точно установить, кого представляет вторая богиня, изображенная на Збручском идоле. Поскольку это был небесный ярус, где Дажьбог олицетворял собой Солнце, Перун — Месяц, а Макошь — Венеру, следовательно, и последняя богиня должна была представлять какую-либо звезду или планету. Сведениями о подобном персонаже в древнерусском языческом пантеоне мы не располагаем. Б. А. Рыбаков высказал предположение, что перед нами Лада, однако ее имя отсутствует не только в летописном перечне богов Владимира, но и во всех древнерусских поучениях против язычества. Напротив, последний источник, как будет показано ниже, дает устойчивое сочетание имен Перуна, Хорса (эквивалента Дажьбога в качестве солнечного божества) и Макоши, по не содержит в связи с ними имени какой-либо другой богини. Хотя ту возможность, что на последнем изображении помещена какая-то неизвестная богиня, окончательно исключить нельзя, но наиболее вероятным будет предположение, что обе женские фигуры небесного яруса представляют одну и ту же богиню — Макошь-Венеру в ее двойном аспекте утренней и вечерней звезды. В этом случае они абсолютно точно соответствуют двум глазам космического Первобога «Голубиной книги», которого в своей совокупности, как было показано выше, в общем и целом представляет Збручский идол. Если данное предположение верно, то нам опять бросается в глаза некоторая несообразность композиции идола, аналогичная небесному мифу «Голубиной книги». Поскольку Дажьбог олицетворял на нем Солнце и, следовательно, день, а Перун, соответственно, Луну и ночь, оба изображения Венеры-Макоши, соответствующие утру и вечеру, должны были бы быть помещены между обоими мужскими божествами, обозначая границу между светлой и темной половинами суток. Это было бы наиболее логично, наглядно иллюстрировало бы последовательность хода времени и соответствующие ему основные небесные светила и притом нисколько не нарушало бы муже-женской композиции всего Збручского идола.

Однако его создатели сознательно отказались от этой возможности для того, чтобы поместить Венеру-Макошь прямо напротив Солнца-Дажьбога и тем самым наглядно показать наложение самой яркой небесной звезды на дневное светило. В принципе, текст «Голубиной книги», данные языка о славянском названии Венеры, символика женских украшений и композиция Збручского идола, взятые по отдельности, могли оказаться случайными совпадениями, но, взятые в своей совокупности, они демонстрируют стойкую закономерность в выражении славянами-язычниками разными способами своих религиозно-астральных представлений, при которой простая случайность явно исключается.

Тесную связь Венеры с Солнцем в отечественном фольклоре мы рассмотрели. Теперь нам остается установить, рассматривалась ли эта планета нашими предками в качестве глаза. На возможность и даже закономерность подобной ассоциации указывает женское украшение на рис. 7. Вспомним, что и аль-Фараби Венера показалась «маленькой родинкой» на лице Солнца. Отсюда до восприятия се в качестве глаза на лице небесного светила всего один шаг. У нас нет данных об отождествлении в какой-либо форме Макоши с глазом, но это легко объясняется общим плачевным состоянием источников по древнерусскому язычеству. Однако в последующий период источники фиксируют устойчивую связь с глазом Параскевы Пятницы и Богородицы. Приведенная выше владимирская песня-колядка говорит о том, что люди так ждали Пятницу, что «глаза охвостали» — подробность, явно не мотивированная предыдущим ее содержанием. Попутно отметим, что из этого вытекает восприятие Пятницы не просто как дня недели, но и как некоего объекта, который можно увидеть. А. Н. Афанасьев указывает на возникновение одного ритуального запрета, который чрезвычайно распространен у всех восточных славян: «По народному объяснению по пятницам не прядут и не пашут, чтобы не запылить матушку-Пятницу и не засорить ей кострикою и пылью глаз»^{542}. По легенде, бабе, которая пряла в пятницу, явилась святая Пятница и запорошила ей очи, но затем смилостивилась и вернула ей зрение. Весьма показательно, что это объяснение табу, генетически восходящего к Мокоши (Макоши), относилось и к Богородице, свидетельствуя о теснейшей связи и взаимозаменяемости в этом плане обоих женских христианских персонажей: «В других местностях поверье, соединяемое с матушкой Пятницею, относят к Пречистой Деве; так бабы не прядут по пятницам, чтобы не запылить Богородицы…»^{543} Нечего и говорить, что само представление о том, что люди своей земной работой могут запылить и засорить глаза божеству, имеет не христианскую, а откровенно языческую природу и исходит из идеи тотального присутствия божества во всех явлениях материального мира. Данный запрет так старательно соблюдался, что константинопольский патриарх окружной грамотой 1589 г. к литовско-русским епископам специально запрещал праздновать день пятницы наравне с воскресеньем (в который, по христианским представлениям, работа является грехом). О существовании табу напоминалось, и «Стоглав» констатирует, что по русским деревням ходят лживые пророки, утверждающие, что им явились святая Пятница и святая Анастасия (по-гречески «воскресенье»), и велели им заповедовать крестьянам в среду и пятницу ручного труда не делать. Как видим, несмотря на всю христианскую символику, церковь воспринимала данный обычай как языческий и активно с ним боролась.

Связь с глазами фиксируется у обоих персонажей и вне их взаимосвязи друг с другом. Д. К. Зеленин отмечает: «У всех восточных славян можно встретить почитаемые камни. На некоторых из них — след ног святой Параскевы или других святых, и водой, которая скапливается в этом углублении, лечат глазные болезни»^{544}. С другой стороны, в одной утренней народной молитве поется:

Поскольку связь с глазами ни Богородицы, ни Параскевы Пятницы не вытекает из собственно христианского материала, а на складывание народных представлений о них оказал заметное влияние образ языческой Макоши, мы вправе заключить, что и их связь с глазами восходит к единому архетипу древнерусской богини планеты Венера. Это обстоятельство окончательно позволяет нам интерпретировать утреннюю и вечернюю зарю в качестве очей на Солнце — лице Первобожества как образ прохождения Венеры по диску дневного светила.

Предпринятый анализ древнерусских астрономических представлений языческого периода приводит нас к выводу о том, что в описании внешнего вида Первобога «Голубиной книги» славянские волхвы дали намек (достаточно ясный для всех знакомых с истинными правилами мифолого-астрономических отождествлений) на реальное астрономическое явление — прохождение Венеры по диску Солнца в момент частного солнечного затмения. Утренняя и вечерняя звезда была при этом отождествлена с очами божества, Солнце — с его лицом, а Месяц — с грудью. Очевидно, что сошедшиеся вместе наиболее почитаемые небесные светила представились славянам-язычникам в качестве верхней части тела Первобога, отдельные элементы которого они наблюдали чуть ли не каждые сутки. Судя по всему, это чрезвычайно редкое астрономическое явление имело для наших далеких предков такое огромное значение, что было включено ими в священный текст о происхождении Вселенной в качестве исходной точки отсчета. Схождение трех небесных светил в одном месте знаменовало собой тот уникальный миг, когда Первобог существовал еще в нерасчлененном единстве, а расхождение в разные стороны отдельных элементов его тела, или, иначе говоря, его расчленение, положило начало бытию уже дифференцированного космоса. Передавая древнейший космогонический миф индоевропейцев и действуя всецело в рамках данной традиции, авторы «Голубиной книги» при этом с помощью перестановки входящих в нее символов зашифровали чрезвычайно важную, с их точки зрения, религиозную и астрономическую константу. Это и стало небесной частью загадки славянских волхвов, стремившихся любой ценой сберечь память о Великом Начале. Ее разгадка как раз и объясняет странность маски новгородского скомороха XII века, на которой от двух соединившихся светил идут лучи трех цветов. Если красные лучи идут от Солнца, а желтые — от частично закрывшего его Месяца, то белые в таком случае с необходимостью идут от Венеры. Эта уникальная маска не является изображением какого-либо сказочного или былинного персонажа, описания которых были приведены в предыдущей главе, поскольку у них, как правило, Солнце и Месяц помещаются на лбу и затылке. В силу того что все три светила даны на ней в соединении, следует признать, что перед нами лицо Первобога «Голубиной книги» именно в том виде, в каком его представляли наши средневековые предки. В связи с предложенной расшифровкой «небесной загадки» «Голубиной книги» закономерно возникает ряд вопросов: происходило ли описанное астрономическое явление в действительности и если происходило, то когда именно, а также могли ли его наблюдать наши далекие предки, если это случилось в эпоху, отделенную от нашей многими тысячелетиями? Сопоставление таблицы прохождения Венеры по диску Солнца^{546} с каноном солнечных затмений^{547} показывает, что оба интересующих нас явления в историческую эпоху дважды происходили в течение одного дня: 22 мая 427 г. до н. э. и 4 июня 1769 г. н. э. Правда, абсолютно точного совпадения солнечного затмения с прохождением Венеры по диску дневного светила не было — в одном случае разница между ними составила треть суток, в другом — две трети суток. Тем не менее оба этих случая указывают на весьма высокую вероятность того, что рано или поздно оба события небесной механики происходят полностью одновременно. Сказать что-либо более определенное, к сожалению, на настоящий момент не представляется возможным в силу того, что прохождение Венеры по диску Солнца рассчитано современной наукой всего лишь на шесть тысяч лет (с 3000 г. до н. э. по 3000 г. н. э.), а солнечные затмения — на еще меньший период, четыре тысячи лет (с 2000 г. до н. э. по 2000 г. н. э.). Поскольку реконструируемое астрономическое событие произошло в эпоху индоевропейской общности, данный период (который, согласно еще недавно господствовавшим в науке взглядам, вообще не мог оставить никаких свидетельств об астрономических наблюдениях) оказался вне сферы интересов профессиональных астрономов. Вместе с тем точный расчет описанного в «Голубиной книге» астрономического явления чрезвычайно расширил бы знание о наших далеких предках, сыграв в этом поистине революционную роль. Во-первых, у нас в руках оказалась бы абсолютно точная дата выделения собственно славянской духовной традиции из общеиндоевропейской. Во-вторых, сам факт наблюдения подобного небесного явления, перекодировки общеиндоевропейских мифологических представлений с целью его фиксации, а также бережное хранение его в рамках священного текста на протяжении множества поколений убедительно свидетельствуют о существовании в тот момент у протославян уже сложившегося жреческого сословия, время появления которого мы также не можем пока точно датировать. В-третьих, мы сможем установить абсолютную хронологию если не самой «Голубиной книги», то, во всяком случае, появления в се тексте «небесной загадки» и через это хотя бы приблизительно оцепить подлинный возраст этого уникального памятника.

И наконец, в-четвертых, поскольку каждое солнечное затмение может наблюдаться лишь с ограниченной полосы поверхности Земли, благодаря этому мы сможем достаточно точно локализовать предполагаемую прародину предков славян, а поскольку к тому моменту они, судя по всему, еще не выделились из индоевропейской общности, то данное обстоятельство откроет нам путь к определению территории и самой индоевропейской прародины, что до сих пор остается одной из крупнейших исторических загадок. Приведенные соображения свидетельствуют о насущной необходимости определения точной даты прохождения Венеры по диску Солнца в момент частного солнечного затмения.

Что касается последнего вопроса, то до недавнего времени почти всеми специалистами предполагалось, что возникновение астрономии произошло лишь после становления древнейших государств и что регулярных наблюдений за небом человек каменного века вести в принципе не мог. Достижения палеоастрономии за последнее столетие продемонстрировали полную несостоятельность этого псевдонаучного предрассудка. Наиболее известным примером является британский Стоунхендж, возведенный во II тысячелетии до п. э., задолго до возникновения на острове какой бы то ни было государственности. Однако и на территории нашей страны были обнаружены хоть и не столь масштабные, но зато гораздо более древние свидетельства достаточно высокого уровня развития астрономических знаний древнего человека. В ходе изучения неолитической стоянки на берегу Болотовского озера было обнаружено два камня, на одном из которых было выбито изображение созвездия Большая Медведица, а на другом — созвездия Плеяды^{548}. Еще больший интерес представляет находка, сделанная при раскопках сибирского верхнепалеолитического памятника Мальта, расположенного в долине реки Ангары. В захоронении каменного века там была положена пластинка, являвшаяся, как было установлено в ходе расшифровки нанесенных на нее символов, уникальным календарем, учитывающим перемещение по небу не только Солнца и Луны, но также и Венеры, Марса, Сатурна, Юпитера и Меркурия. Анализ заключенных в нем соответствий позволил определить, что ключевым для создателей мальтийской культуры являлся временной отрезок в 486 лет, установление которого требовало тысячелетних астрономических наблюдений в предшествующий период. Возраст этого уникального календаря из Мальты — более 24 тысяч лет^{549}. Эта находка убедительно доказывает наличие весьма развитых астрономических представлений у человечества в период, даже предшествующий индоевропейской общности, равно как и принципиальную возможность древнего человека наблюдать, осмыслять и фиксировать разнообразные небесные явления. Все эти факты свидетельствуют в пользу правильности предложенной расшифровки «небесной загадки» из «Голубиной книги».

Поскольку мифологическое мышление исходило из цикличного восприятия времени, в ходе которого Космос возникал, существовал, погибал, а затем вновь возникал и так далее, то в принципе возможна осторожная постановка этой проблемы применительно и к славянской традиции. Хотя однозначных доказательств этого нет, однако сам астрономический характер выбранной точки отсчета возникновения существующей Вселенной в «Голубиной книге» косвенно свидетельствует в пользу этого предположения. Если расхождение небесных светил означало для славянских волхвов момент рождения Вселенной из частей принесенного в жертву Первобога, то их новое схождение должно было символизировать возрождение «бога богов» и возвращение священного времени Первотворения. Промежуток же между двумя различными схождениями Солнца, Луны и Венеры в данном контексте означал время существования нашего мира. На современном уровне развития наших знаний мы, разумеется, не можем утверждать, что славянские жрецы астрономически высчитали этот период или же вели непрерывные наблюдения за небом в течение всего этого времени, однако периодичность затмений Солнца и пересечения Венерой его диска вполне могла натолкнуть волхвов на мысль о цикличности и сочетании обоих этих явлений. Этот период явно измерялся многими тысячами лет, однако подобными же масштабами времени мыслили существование мира и другие индоевропейские народы. В Греции оценки продолжительности Великого года колебались от 120 лет у Орфея до 1 800 000 лет у Кассандра, а в Индии время только современной эпохи (кали-юги) оценивалось в 432 000 лет, а более продолжительная маха-юга — в 4 320 000 земных лет. Наличие подобных календарных циклов (также имеющих астрономическую привязку) у некоторых индоевропейских народов делает возможным существование подобных представлений и у славян. Независимо от того, проводились ли по этому поводу какие-либо астрономические расчеты, мы можем утверждать, что основывающаяся на объективных космических законах «Голубиная книга» несет в себе, по сути дела, идею вечного возвращения. Если определенному сочетанию Солнца, Луны и Венеры на небе соответствовало состояние сакральности как во всей Вселенной, так и на Земле как ее неотъемлемой части, то постепенно, с течением времени, эта сакральность начинает убывать и в конечном итоге (соотнесенном в окончательной редакции с христианскими представлениями о конце света) Правда уходит на небо из нашего мира и в нем воцаряется Кривда. Однако в силу цикличности времени, обусловливаемой движением небесных светил, торжество Кривды в принципе не может быть окончательным, поскольку после возрождения и омоложения Вселенной благодаря новому рождению и расчленению Первобога мир вновь неизбежно окажется в исходном состоянии святости и на Землю опять вернется Правда. Именно эта убежденность в вечном торжестве Правды, несмотря на отдельные поражения, и составляет одну из наиболее сильных этических черт «Голубиной книги».

После установления истинной астральной символики этого фрагмента «Голубиной книги» нам остается понять, почему в пего наряду с зашифрованным описанием трех небесных светил оказался включен и ветер. Ответ на этот последний компонент «небесной загадки» мы находим в быте и верованиях беломорских поморов: «Хозяйкой ветров, по представлениям поморов, являлась Пятница. Поморы верили, что на пятницу ветер сменяется. Соотнесенность Пятницы с ветром раскрывает глубинные мифологические коннотации морской технологии»^{550}. В этом месте нам необходимо сделать очередное важное отступление. Как отечественные, так и иностранные источники говорят о военных походах и торговых плаваниях древних русов по Черному, Каспийскому, Балтийскому и Белому морям. Однако в силу хорошо известных превратностей исторической судьбы Русь была отрезана от первых трех морей, в результате чего исконная непрерывная традиция мореходства сохранилась у русских лишь на Белом море. Приход славян на его берега исследователи относят к довольно раннему периоду: «Первыми проникли на Север ладожане. Об этом говорят и русские летописи, и скандинавские саги (сага о Гальфдане, сыне Эйстена). Появление здесь русских относится, по-видимому, к X веку, а первые поселения основываются не позднее сороковых — шестидесятых годов XI века…»^{551} Весьма важным в контексте нашего исследования представляется то обстоятельство, что Белое море осваивалось выходцами из Новгородской земли, теснейшая связь которой с западными славянами была уже показана выше. Последние же, в свою очередь, славились как искусные и отважные мореплаватели: «После вагров ране были, между славянами, первые морские витязи… Бодричи и лютичи также были славные мореходцы; в особенности лютичи любили дальние плаванья; не раз ходили они в Англию, уже в самое древнее время, в VIII столетии…»^{552} Жившие на острове Руяне-Буяне русы-ране уже в силу одного своего географического положения должны были хорошо разбираться в морском деле.

Их потомки на Белом море проявили не меньшее мастерство. Уже в 1032 г. летопись фиксирует плавание новгородского посадника на Северной Двине Улеба на восток к Железным (Карским?) воротам. «На Печере, Югре и Кольском полуострове ушкуйники появляются в XI–XII веках. Уже тогда местное карело-лопское и ненецкое население подчинилось новгородской власти»^{553}. В середине XIV века для торговли с далекими северными землями в Новгороде создается специальная купеческая организация «Югорщина». Не менее активны новгородцы были и на другом направлении. Написанная в 1200 г. «Гулатингская правда» при описании Халогаланда, самой северной окраины Норвегии, отмечает участившиеся случаи нападения на него русских, что в силу природных условий было возможно только по морю. Память о морском противоборстве с потомками викингов попала в архангельский фольклор, отразивший, может быть, и более ранние новгородские или западнославянские пласты этого процесса:

Заключенный в 1326 г. норвежско-новгородский договор разрешил свободное передвижение русских и норвежских купцов от устья Северной Двины до Норвегии и обратно.

Можно предположить, что все эти плавания совершались русскими, как и подавляющим большинством других мореходов древности, вдоль берегов. Однако неожиданные обстоятельства или коммерческие соображения заставляли русские корабли порой пускаться в плавание по открытому морю. «Бойкий торг продуктами северного морского промысла, столь характерный для Новгорода того времени (XI–XII века. — М. С.), в первую очередь свидетельствует о том, что новгородцы не боялись на своих судах устремляться по холодным водам Белого моря далеко на север. Более того, русские поморы уже и в те времена постоянно и регулярно, по-видимому ежегодно, пересекали Белое море с юга на север и с севера на юг»^{555}.

Новая Земля была открыта поморами не позднее второй половины XV века, а уже в следующем столетии холмогорцы ездили туда ежегодно. Имеются косвенные свидетельства о посещении русскими не только Шпицбергена, но и Гренландии. Так, в XVI веке датский король Фридерик II, хотевший восстановить связь с Гренландией, старательно искал по всему Северу человека, знавшего туда дорогу. Им оказался русский кормщик Павел Нищец (Никитич) из Колы, бравшийся, согласно письму купца Людвига Мунка королю, провести датские корабли к этому острову. Уже одно плавание по Белому морю, не говоря даже о более дальних морских походах, требовало от поморов умения ориентироваться в открытом море. До изобретения компаса единственным способом сделать это, не потерявшим своего значения и впоследствии, было определение собственного местоположения по солнцу, луне и звездам.

Для этих целей наблюдения одного светила явно недостаточно, их требуется как минимум два. Несмотря на все развитие техники к первой трети XX века, наставление по мореходной астрономии утверждает: «Штурман не должен упускать случая наблюдения Солнца и Луны одновременно. Бывают иногда случаи, что можно наблюдать Венеру около меридиана, а Солнце около одного W-го вертикала, такими обстоятельствами осторожный штурман всегда должен пользоваться»^{556}. Как показывают расчеты, подобные случаи не так уж редки: сама по себе Венера видна днем в среднем от 7 до 11 месяцев в году. Насколько одновременное наблюдение двух светил предпочтительнее наблюдения одного, настолько же одновременное наблюдение трех светил лучше наблюдения двух, поскольку с гораздо большей точностью позволяет определить местоположение корабля и не зависит от ошибок счисления. Оказывается, самыми идеальными с этой точки зрения являются именно те светила, которые составляют тело Первобога в «Голубиной книге», и курс мореходной астрономии уже конца XX века особо подчеркивает, что «надо использовать любую возможность наблюдать днем в дополнение к Солнцу Луну, Венеру или навигационную линию»^{557}. Для одновременного наблюдения этих трех небесных тел необходимо, чтобы разность азимутов Венеры и Луны была больше 30°, что, в зависимости от восьмилетнего цикла утренней звезды, бывает от 2,2 до 4,5 месяца в году. Подобный метод имеет неоспоримые преимущества, поскольку обработка наблюдений «при трех светилах дает заметную экономию труда и времени. Место, определенное по трем светилам днем, по точности дает лучший результат, чем определенное по трем звездам»^{558}.

Если ориентация в море по Солнцу, Луне и Венере оказывается так важна в XX веке, вооруженном точнейшими картами и новейшей навигационной техникой, то неизмеримо важнее она была для раннего Средневековья, лишенного всех этих благ технического прогресса. Данное обстоятельство позволяет понять не только связь трех светил с ветрами, но и то, почему славянские волхвы при обработке текста «Голубиной книги» сделали выбор в пользу редчайшего астрономического события, случившегося много веков тому назад, а не традиционных общеиндоевропейских представлений о космическом Прабожестве, гораздо более логичных и естественных. Оказавшись на Балтике и связав свою жизнь с мореходством, безопасность которого многократно возрастала благодаря одновременному наблюдению Солнца, Луны и Венеры, западнославянское жречество выделило эти три светила в их взаимосвязи, освятив их авторитетом священного текста. Именно потребности мореплавания, от которого зависела вся жизнь островных ран, и способствовали выдвижению на первый план описанного выше астрономического явления, память о котором, очевидно, бережно хранилась на протяжении столетий. Сам образ жизни Буяна-Руяна привел к тому, что этот небесный образ, на который, судя по данным языка, обратили внимание лишь предки славян, оттеснил на второй план общеиндоевропейские представления. Закрепленная в священном тексте, эта особенность была, однако, понятна лишь посвященным, которые, надо думать, тщательно скрывали от непосвященных секреты своего умения находить в море правильную дорогу по трем элементам тела Первобога «Голубиной книги».

Аналогичную картину мы наблюдаем у северных соседей Руси, образ главного эпического героя которых сформировался при значительном славянском культурном влиянии. Как было показано в предыдущей главе, карело-финский Вяйнямейнен унаследовал некоторые черты Первобога «Голубиной книги», что нашло свое отражение и в мореходной астрономии. Так, Орион назывался у финнов «Косой Вяйнямейнена», а Плеяды — «Туфлей Вяйнямейнена». Понятно, что занимавшимся прибрежным рыболовствам племенам не нужны были ориентиры для дальних морских плаваний, как славянам, и они перенесли черты главного героя «Калевалы» на более актуальные для них небесные созвездия. Почитаемые светила у славян и финно-угров были разные, но строй мифолого-навигационного мышления в данном случае один. Сохранившиеся на Белом море севернорусские мореходные традиции наглядно показывают, кто именно был обладателем небесных знаний: ««Поэт как носитель обожествленной памяти» (В. Н. Топоров) являлся хранителем морского знания. Поэтому на корабле он исполняет роль кормщика, лоцмана («вожа»), а сама былина может рассматриваться как своеобразная «мифопоэтическая лоция»… По воспоминаниям Б. Шергина, во время морского похода сказитель-баюн, имевшийся в каждой морской артели, демонстрировал свой поэтический дар, сидя у подножия середовой мачты. Образ морского Бояна, сидящего у мачты корабля, имеет несомненные мифопоэтические истоки и воспроизводит мифологему Поэта у корней мирового древа, где сокрыт источник поэзии»^{559}. Очевидно, не будет слишком большой смелостью предположить, что в конкретных исторических условиях языческого Новгорода и полабских славян, мореходные традиции которых унаследовали беломорские поморы, непосредственным предшественником сказителя являлся волхв-гусляр, который не только был способен своей игрой воздействовать на окружающую природу, но и знал сакральную карту мира, тем или иным способом привязанную к географическим реалиям, а также хранил секрет одновременной ориентации по трем небесным светилам — частям тела Первобога, указывающим в открытом море путь своим потомкам.

Как показывает мировой опыт древнего мореплавания, секреты навигаторского искусства тщательно хранились от непосвященных, передавались лишь из уст в уста, в результате чего мы крайне мало знаем о конкретных приемах кораблевождения древних. К этому надо прибавить усилия христианства, стремившегося полностью уничтожить все языческие знания (в случае полабских славян — вместе с народом). Усилия ревнителей истинной веры увенчались несомненным успехом: традиция истинного знания была уничтожена ими почти полностью. Если славянские волхвы водили корабли, ориентируясь по Солнцу, Луне и Венере, и зафиксировали в своем священном космогоническом тексте их связь с ветрами, то христианские летописцы за семьсот лет лишь один раз обратили внимание на одновременное появление этих трех светил на небе. В 1703 г. случайно заметивший это явление монах Троицкого монастыря в Чернигове с немалым изумлением записал свое наблюдение: «Новолуние произошло 5 июня в пятнице «книжного» (календарного) месяца, когда родился июльский «небесный» месяц, и сразу же, в воскресенье, в полдень 7 июня, месяц стал виденным (на небе недалеко от Солнца), и две звезды были около него, а потом, перед заходом Солнца, месяц был не виден («утерян из поля зрения») вплоть до своего обычного времени, когда он вновь стал быть виден (после захода Солнца) вечером до петухов (около полуночи месяц уже скрылся за горизонтом)»^{560}. Разбирая это известие, Д. О. Святский отмечает: «Значит, в воскресенье 6 июня летописец видел соединение Луны с какими-то яркими звездами, видимыми даже в полдень недалеко от Солнца. Естественно было допустить, что по крайней мере одна из этих звезд была Венера… Оказалось, что в воскресенье 6 июня действительно имело место соединение Венеры с Луною около 4 часов вечера для Чернигова, причем Луна прошла на расстоянии 2° от Венеры. Никакой другой яркой звезды в это время не было… Таким образом, остается думать, что наблюдатель был просто введен в заблуждение и принял одну и ту же Венеру в разных ее положениях относительно молодого серпа месяца в полдень и вечером, после захода Солнца, за две разные звезды»^{561}. Уничтожение старых языческих знаний и отсутствие практической потребности привело к тому, что это знакомое славянским волхвам явление повторно наблюдают и с удивлением фиксируют (да и то с ошибками) лишь в петровское (!) время.

Хоть католическая и православная церкви совместными усилиями и сокрушили славянское язычество, духовная борьба была столь напряженной, что некоторые черты ненавистного противника периодически упоминаются с обличительными целями как западными, так и восточными христианскими авторами. Как уже отмечалось выше, католические описания язычества полабских славян, по сути, дают исследователям не очень много, и в результате мы не знаем ни взаимоотношений внутри западнославянского пантеона, ни того, говорят ли западные летописи о нескольких славянских божествах или же об одном боге, но под разными именами. Тем ценнее для нас известие англо-норманнского хрониста Ордерика Виталия, который под 1068 г. записал: «Лютичи не знали истинного Бога, но, опутанные сетями невежества, поклонялись Гводену, Туру и Фрее и другим ложным богам или скорее бесам»^{562}. Тем самым автор выделил трех главных богов велетов-волотов, обозначив их именами более привычных ему скандинавских богов. Гводен — это Один, верховный бог языческого пантеона викингов. Ему явно соответствует славянский «бог богов» Святовит, день которого праздновался в Арконе во время летнего солнцестояния и который, следовательно, соотносился с дневным светилом. Тур — это громовержец Тор. Хоть мы и не можем с абсолютной точностью определить его западнославянский аналог, но у восточных славян им явно был связанный с Луной громовержец Перун, известный также и полабским славянам. Фрея была богиней любви, которой посвящалась пятница, и это однозначно указывает на Макошь-Венеру, также почитаемую как восточными, так и западными славянами (у последних зафиксирована еще богиня Жива, но неизвестно, соотносилась ли она с Макошью или была совершенно отличным от нее божеством). Связь двух последних божеств прослеживается у западных славян довольно отчетливо: если пятница, как было показано выше, была днем Макоши, то четверг назывался полабскими славянами днем Перуна, а палеолингвист Э. Айхлер отметил у них два соседних урочища Prohn и Muuks, носящие искаженные имена Перуна и Мокоши^{563}. Вся проанализированная система связей свидетельствует о том, что скандинавскими именами здесь названы божества Солнца, Луны и Венеры, привлекшие к себе внимание потомка искусных в мореходстве викингов.

Возможно, что к западным славянам имеет отношение еще одно название Венеры: «Эпитеты волчий и вечерний употреблялись иногда как равносильные; так Вечерницу (Hesperus — планету Венера) называют Волчею звездою; у литовцев она известна под именем Zwerinne — от zweris — волк, у чехов Zwiretnice, Zwerenicc, в одном из старинных западнорусских периодов Иова — Зверяница; в областных говорах слово зверь означает волка»^{564}. Однако если днем Венера единственная из всех планет и звезд видна на небосклоне, то вечером она отнюдь не единственная звезда, которую можно видеть. Не отвергая полностью этого объяснения, нельзя не отметить, что волоты-велеты были известны и под именем вильцев, то есть волков, в результате чего контактировавшие с ними народы могли перенести их племенное название на ту звезду, по которой ориентировались корабли волотов-вильцев.

От мореходных знаний языческой Руси также остались лишь жалкие фрагменты, однако одно древнерусское поучение против язычества упоминает об использовании в этих целях ночного светила: «Лоуна по морю, по рекамъ, по сзерамъ поуть водящимъ…»^{565} Другое поучение в качестве особо тяжких грехов называет следующие: «И къ иной върѣ поганой приступать и по кривѣмь прю дѣяти. и учитися астрономии, и вѣровати в метание… и в мокошь»^{566}. Итак, изучение астрономии соотносилось в глазах православия с верой в Венеру-Мокошь, и оба этих страшных проступка приравнивались к переходу в иную веру. Если в отношении языческой богини это хоть как-то оправдано, то в отношении изучения астрономии это уравнение свидетельствует лишь о крайнем невежестве автора «Слова от Святого Евангелия».

Не менее показательно наблюдение над перечнями языческих богов Руси, фиксируемыми в поучениях против них. «Слово св. Григория о том, како первое погани суще языци кланялись идоломъ» констатирует: «Тѣмъ же бгмъ требоу кладоуть и творять. и словеньскыи языкъ. виламъ и мокошьи. дивѣ. псроуноу. хърсоу. родоу и рожаници. оупиремь и берегынямъ. и переплутоу и верьтячеся пьютъ емоу въ розѣхъ»^{567}. Далее «Слово» с горечью описывает современное ему положение дел: «Нъ и ныня по оукраинамъ ихъ молятся проклятому богоу ихъ пероуноу хърсоу и мокоши и виламъ. нъ то творять акы отай. сего же не могутся лишити наченше въ поганьствѣ. даже и доселѣ»^{568}. Еще более непримирим создатель «Слова некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»: «И се крстыянинъ не мога терпѣти крстыянъ двоевѣрно живущих вѣроюще в перуна и хорса и въ мокошь и в Сима и въ Рыла и въ волы (вилы) их же числом 30 сестрѣниць»^{569}. Аналогично определяет основных славянских богов «Слово св. Иоанна Златоуста»: «А друзии перену. хоурсу. иласъ и мокоши. оупиремъ и берегынямь»^{570}. Согласно «Исповедным вопросам», священники должны были спрашивать прихожан, не поклоняются ли те старым богом, и, если таковой случай имел место, назначать наказание: «Ли сплутила еси з бабами богомерьскыя блуды, ли молилася еси виламъ, ли роду и роженицамъ и Перуну, и Хорьсу, и Мокоши, пила и ела; 3 лета пость съ поклон(ы)»^{571}. Как мы можем убедиться, во всех случаях совместного упоминания мужских и женских божеств русского язычества христианские авторы однозначно выделяют одну лишь Мокошь, в то время как все остальные женские божества называются ими всегда во множественном числе и недифференцированно (вилы, рожаницы, берегини). Из всех мужских божеств она устойчиво упоминается вместе с Перуном и Хорсом. Аналогичную картину мы видим и в ПВЛ, описывающей под 980 г. пантеон Владимира в составе Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокоши. Хоре и Дажьбог, как уже говорилось, — это солнечные божества, ветры в «Слове о полку Игореве» названы Стрибожьими внуками, и этот бог явно имеет к ним отношение, а Симаргл, как установили исследователи, — это отражение в славянской мифологии образа иранской вещей птицы Симурга, заимствованной от ираноязычных кочевников населением Южной Руси. Итак, если вычленить из варяжского пантеона Владимира явно нетипичных для Северной Руси Хорса и Симарла, свидетельствующих о заметном иранском влиянии на южную часть восточного славянства, то у нас остаются Перун, Дажьбог, Стрибог и Мокошь — божества Луны, Солнца, ветров и Венеры, представленные все вместе в разобранном фрагменте «Голубиной книги». Летопись также сообщает, что в 977 г., перед своей первой религиозной реформой, Владимир бежал от брата за море, откуда через три года вернулся с варяжской дружиной. Исследователи уже неоднократно высказывали мнение, что учреждение в Киеве языческого пантеона было явным следствием трехлетнего пребывания Владимира в варяжской среде. Приведенный анализ не только показывает истоки этих новых для Южной Руси религиозных воззрений, но и является еще одним доказательством как западнославянского происхождения «Голубиной книги», так и тождества этих племен с летописными варягами.

Рассмотренные к настоящему моменту данные позволяют высказать предположение о том, что же в действительности представляла собой «Голубиная книга». Выше уже отмечалось, что она явно не была книгой в современном понимании этого слова. В печати А. А. Архипов отметил ее связь с камнем, что вполне подтверждается текстом духовного стиха. Обстоятельства явления «Голубиной книги» описываются в нем следующим образом:

Или:

Единственный языческий элемент во всей этой внешне христианской обстановке чуда явления «Голубиной книги» — Алатырь-камень. Это обстоятельство заставляет подозревать, что камень — изначальный объект, связанный с выпадением с небес сокровищницы божественной мудрости.

Кроме того, различные варианты стиха так или иначе связывают написание «Голубиной книги» с камнем. Один из них так говорит о происхождении человеческого естества:

Другой вариант, уже вне связи с человеческим естеством, уточняет, какой именно это был камень:

Данное утверждение можно понимать двояко: либо Иисус Христос писал «Голубиную книгу», положив ее на камень, либо он написал се содержание на самом камне. В пользу второй возможности свидетельствует и подмеченный А. А. Архиповым параллелизм между выпадением «Голубиной книги» и обретением Моисеем каменных скрижалей. Весьма примечательно, что Алатырь-камень фигурирует в духовном стихе как при ее написании, так и при падении ее с неба. Еще одним совпадением оказываются огромные размеры и книги, и камня. Заговоры так рисуют внешний облик Алатыря: «И в том море-окияне есть белой камень Латырь, высота его шестьдесят сажен, долгота его шестьдесят сажен»^{576}. Размеры небесной книги хоть и не такие гигантские, но тоже весьма внушительные и в целом вполне сопоставимые с Алатырем:

В другом варианте читаем:

Необходимо отметить, что русский фольклор знает еще один образ упавшего с неба камня, содержащего в себе рукописное послание Иисуса Христа:

Легенда о «Свитке Иерусалимском» известна и в прозаическом изложении: «Список (вместо: списан) сей свиток с Иерусалимского знаменья от Господа нашего Иисуса Христа. Бысть во святом граде Иерусалиме явление предивно, во святей Божией церкви глас глаголет невидимо к людям: спадет с небеси камень мал, бел, студен, тяготы его никто же поведать не может. Спаде тот камень в одном часу нощи. Патриарх Иерусалимский со всем освященским собором над оным камнем пели молебны по три дни и по три нощи, а в четвертый день тот камень распадеся по Божьему повелению надвое и обрете в нем тот список, писанный рукою самого Иисуса Христа»^{580}. Далее в обоих вариантах следует перечисление христианских заповедей. Поскольку два предания о двух упавших с неба собственноручных посланиях Иисуса Христа, связанных с камнями, вряд ли могли возникнуть независимо друг от друга, логично предположить, что оба образа восходят к единому первоисточнику.

Совокупность всех этих данных говорит о том, что первоначально «Голубиная книга» представляла собой камень, упавший с неба, то есть метеорит. Это наиболее естественно объясняет не только ее падение с неба, но и такие се особенности, как невозможность прочесть, держать в руках или положить на налой. Почитание метеоритов у различных народов встречается нам в Античности и в Средневековье. Так, например, в образе камня, упавшего с неба, Зевс (имя которого означает «светлое небо») почитался в Дельфах и Гитиуме, а когда Крон хотел поглотить его, мать подменила Зевса именно камнем. Фригийская Кибела также изображалась в своем храме черным камнем небесного происхождения. Почитание этих небесных тел фиксируется на Руси даже в христианский период.

Летописи так рассказывают о падении метеоритов в Устюге в середине XIII века: «Найде на градъ облакъ темень и помрачися свѣть дневной, яко нощь темная… тоже возсташа великiая тучи съ молниями непрестанными на градъ нисходящiя, и быху громы страшны… и тучи страшныя съ блистанiями и громами отьидоша на пустынная мѣста, отстоящая оть града за двадесять поприщь, и тамо одождиша каменiе велiе, разжиженное, многiя лѣса сокрушиша и пожгоша»^{581}. Подобранные впоследствии на этом месте камни пользовались у местных жителей большим уважением как «милость Божия», которую нельзя употреблять в домашнем быту, чтобы не прогневить Господа. Шесть метеоритов из Устюга были даже положены в Успенском соборе во Владимире и стали там объектами поклонения. Более чем вероятно, что видевшие падение метеорита славяне-язычники тем более посчитали упавший с неба камень чудесным и божественным.

История мировой культуры дает нам примеры мифологемы падения с неба именно книги или какого-либо божественного послания. Например, в написанном в XIV–XV веках Ши Найанем романе «Речные заводи» говорится о появлении в небе золотого блюдца, от которого отделился огненный шар, опустившийся прямо на место жертвоприношения. Когда в том месте выкопали яму, в ней нашли каменную плиту, покрытую иероглифами в стиле Кэдоу — небесными письменами. Сверху плиты было изображение Северного и Южного созвездий; на лицевой стороне было высечено 36 строк из Небесной книги — название «могущественных и доблестных небесных звезд», а на обратной стороне — названия еще 72 звезд^{582}. Типологически похожий сюжет был зафиксирован для Руси времен Ивана Грозного. В своем сочинении Оберброн пишет, что около Москвы «из воздуха упала на землю в снег большая мраморная глыба, подобная тем, которые у немцев и других народов употребляются для надгробных камней, и падение ее сопровождалось ударом молнии, причем глыба ударилась не с большою силою, а легла так, как будто бы нарочно была кем-то положена. На этой глыбе было начертано неизвестными и неотчетливыми письменами какое-то изречение или скорее надгробная надпись, которая, без сомнения, означала, что Московское государство обречено погибели»^{583}. Царь, естественно, начал расследование этого чуда. Когда таинственную надпись не смог прочесть митрополит, были позваны два пленных пастора из Лифляндии. Они также не смогли прочесть «неизвестные письмена» и наудачу перевели их как предзнаменование погибели страны, после чего Иван Грозный приказал телохранителям разбить камень. Поскольку русские летописи молчат об этом событии, Д. О. Святский считает данный рассказ заимствованием из китайских хроник, которые под 211 г. до н. э. содержат похожую историю о конце правления тирана Чи-Коанг-Ти. Легенды действительно похожи, хотя между ними и имеются некоторые расхождения, однако в данном случае следует установить, был ли Оберброн знаком с китайскими летописями.

В ходе прохождения земной атмосферы и последующего остывания на метеорите вполне могли образоваться трещины, похожие на какие-то неясные письмена. Однако, скорее всего, славянские волхвы сами нанесли на небесный камень наиболее значимую для них информацию, после чего он стал для язычников священным вдвойне. Причем эта информация вряд ли была письменной в нашем понимании этого слова. Исходя из содержания «Голубиной книги» можно предположить, что это было изображение описанных выше небесных светил и сакральная карта мира наподобие тех, которые встречаются у соседей славян. Так, например, на острове Готланд был обнаружен камень, на котором изображена скандинавская картина мира, датируемая специалистами V–VI веками. Небесный уровень на нем изображен солярными знаками, земной мир — линией и одиноким деревом, а водно-нижний мир — морским чудовищем и погребальной ладьей. Отражающий традиции финно-угорских народов саамский шаманский бубен также дает трехчастную карту мира с изображениями людей, зверей и, может быть, каких-то светил. В культуре Древней Руси также засвидетельствованы некоторые следы былой традиции обозначения на камнях географических представлений. В первую очередь это хорошо известный сюжет былины о трех поездках Ильи Муромца:

Образ этой своеобразной карты-указателя возник в былине не случайно — археологическим подтверждением существования подобной практики служит знаменитый Тмутараканский камень. Установленный в 1068 г. князем Глебом, он указывает расстояние в саженях от Тмутаракани до Корчева. Кроме того, в различных местах Руси на камнях неоднократно находили знак из трех вписанных друг в друга прямоугольников. Этот загадочный знак, называемый специалистами «вавилоном», встречается также в Болгарии, Дагестане, Азербайджане и на Северном Кавказе. Назначение этого символа вызвало к жизни немало гипотез. Так, например, Б. А. Рыбаков предположил, что его использовали для математических расчетов зодчие средневековой Руси, но эта гипотеза была раскритикована Р. Гаряевым. В своем исследовании о древнейших символах А. Голан утверждал, что «знак в виде нескольких вписанных друг в друга прямоугольников это план «священной горы», олицетворяющей середину земли, и что этот знак был одним из символов земли»^{585}. Со своей стороны, автор этих строк несколько лет назад отмечал, что, поскольку четверка была числовым символом земли, горизонтальной плоскости, а по вертикали мир делился на три части, то, возможно, перед нами символическое изображение мира. В принципе, на священном камне могли быть и какие-то знаки письменности, традиция нанесения которых на камни также берет начало в дохристианском периоде. Надпись из двух предложений на Пневищинском камне, речь о котором пойдет в книге о вселенском законе, связывает небесный порядок с земным. А Масуди говорит о знаках, очевидно письменности, отмеченных в славянском храме-обсерватории, «которые указывают на будущие события и предостерегают от происшествий перед их осуществлением», то есть речь идет о каких-то пророчествах, связанных, по всей видимости, с астрономическими наблюдениями. Однако эти знаки письменности, если они там были, составляли явное меньшинство по сравнению с другими способами передачи информации. Суммируя все это, можно предположить, что первоначально «Голубиная книга» представляла собой метеорит с изображением небесных светил, сакральной карты мира и, может быть, какого-то небольшого текста. Это наиболее правдоподобно объясняет как гигантские размеры «Голубиной книги», так и то, что ее нельзя читать, а можно только рассказывать по памяти. С принятием христианства на реальную основу наложился символ гигантской книги из Апокалипсиса, в результате чего и возник загадочный образ, дошедший до нас в духовном стихе. Разумеется, все это лишь предположение, хоть и наиболее правдоподобное, которое может быть окончательно подтверждено или опровергнуто лишь после открытия материального первообраза «Голубиной книги», если он, конечно, когда-нибудь будет найден.

Где же хранился этот священный камень, заключавший в себе вселенскую мудрость? Один сказитель говорил П. Безсонову, что сама «Голубиная книга» «бережется в Старом Ерусалиме»^{586}. Поскольку это место явно противопоставлялось собственно Иерусалиму, символизирующему собой пуп земли, логично предположить, что под «Старым Ерусалимом» понимался старый сакральный центр мира, уже известный нам «пуп морской». Подобное понимание подкрепляется тем, что в другом варианте духовного стиха дается следующее объяснение главенства океана:

Как видим, морская церковь святого Климента прямо называется здесь местом хранения книг Иисуса Христа, неоднократно называвшегося автором «Голубиной книги», что указывает на нахождение последней в храме Святовита на Рюгене-Буяне. То, что данная деталь была не случайной, показывает совершенно неожиданное для православной традиции утверждение одного белорусского варианта стиха о том, что Рым-папа всем попам отец, поскольку

Данный фрагмент однозначно отсылает нас к образу «Свитка Иерусалимского», божественного письма, упавшего на землю в каменной оболочке, и подтверждает высказанную выше мысль о его генетической связи с «Голубиной книгой». Римский папа, под которым понимается все тот же Климент, оповещает здесь весь мир о божественной воле, что точно согласуется с исторической ролью жречества райского Святовита, по словам Гельмольда, самого убедительного в ответах.

Так или иначе связанные с образом Болота другие восточнославянские источники также сохранили глухие воспоминания о его особых знаниях. Когда в прозаической «Беседе Иерусалимской» исчезает прежняя основа испытания знаний ученика и весь диалог превращается во взаимный обмен вопросами, роли распределяются следующим образом: «…Волот разрешает космогонические вопросы, Давид — вопросы, касающиеся бытовых вещей и житейской мудрости»^{589}. В некоторых вариантах духовного стиха говорится о будущем браке сына Давида Соломона с дочерью Волота Саломонидой. Этот довольно редкий сюжет имеет продолжение, прослеживающееся по другим источникам: «Предания сообщают, что Саломонидия бежит от своего мужа к царю, который уготовил ей место «на ветренном обводе царствовати и звезды на небе считати и месяц переводити в нашем царстве». Здесь начинается чудесная область превращений. Образ Саломонидии приобретает сверхъестественно-странные формы, протянувшиеся по облачному небу»^{590}. Очевидно, что некоторые качества Волота здесь переносятся на его дочь, указывая на тесную связь всего их рода с наблюдением и даже властью над небесными явлениями.