Голубиная книга - священное сказание русского народа

Глава 7 ТРИ СОСЛОВИЯ У СЛАВЯН И ИНДОЕВРОПЕЙЦЕВ, ИЛИ СОЦИАЛѣНЫЙ КОСМОС

Описав происхождение небесных светил из тела Первобога, «Голубиная книга» сразу же вслед за этим, безо всякого перехода, начинает повествование о происхождении социальной организации русского общества:

Как мы увидим из сравнения с древнеиндийской традицией, на самом деле в духовном стихе все три сословия также происходят из тела Первобога, замененного в условиях христианства, во избежание обвинения в святотатстве и богохульстве, на библейского первочеловека Адама. Помещение на верхнюю ступеньку социальной лестницы царей также говорит о позже внесенном в текст изменении для приспособления его к новым историческим реалиям. Однако сама традиция деления общества на три основные функциональные части присуща подавляющему большинству индоевропейских народов и, как было показано в многочисленных трудах Ж. Дюмезиля и его последователей, имеет чрезвычайно древнее происхождение, восходя непосредственно ко времени индоевропейской общности.

Для лучшего понимания сути этой традиции следует предпринять краткий экскурс в историю изначальной социальной организации индоевропейских народов, фиксируемой памятниками письменности. В Индии самое первое упоминание о ней встречается в изложенном в «Ригведе» (Х.90.12) мифе о расчленении Пуруши:

Брахманы в ведийском обществе занимались священнослужением и храпением священного знания Вед, раджанья (чаще называемые впоследствии кшатриями) обладали светской властью и вели войны, вайшьи занимались земледелием, скотоводством и торговлей. Первые три сословия объединялись в ариаварну и в этом качестве противопоставлялись четвертому — шудрам. Наличие четвертого сословия было спецификой Древней Индии, обусловленной тем, что сравнительно немногочисленные арийские пришельцы завоевали и поработили гораздо более многочисленное темнокожее население этой страны, отнесенное к разряду шудр. Более поздние «Законы Ману» так формулируют обязанности каждой из варн:

«87. А для сохранения всей этой Вселенной он, пресветлый (Брахма-Пуруша. — М. С.), для рожденных от уст, рук, бедр и ступней установил особые занятия.

88. Обучение, изучение (Веды), жертвоприношение для себя и жертвоприношение для других, раздачу и получение (милостыни) он установил для брахманов.

89. Охрану подданных, раздачу (милостыни), жертвоприношение, изучение (Веды) и неприверженность к мирским утехам он указал для кшатрия.

90. Пастьбу скота и также раздачу (милостыни), жертвоприношение, изучение (Веды), торговлю, ростовщичество и земледелие — для вайшья.

91. Но только одно занятие Владыка указал для шудры — служение этим варнам со смирением»^{592}.

Итак, все эти варны вместе с небесными светилами произошли из тела космического Первосущества Пуруши, и это обстоятельство убедительно свидетельствует в пользу того, что и в изначальном русском космогоническом тексте три сословия выводились прямо из тела Первобожества. Отметим и то, что, по древнеиндийским представлениям, правильное функционирование всех этих сословий человеческого общества явно имеет космическое значение, способствуя «сохранению всей этой вселенной».

В иранской «Авесте» также говорится о сословиях создавшего ее общества. Правда, следует отметить некоторые противоречия в тексте священного писания зороастризма, упоминающего то три, то четыре сословия. С одной стороны, «Фравардин-яшт» однозначно говорит о самом Заратуштре как о «первом жреце, первом воине, первом скотоводе»^{593}. Исходя из этого три сына пророка, Исад-вастру, Хвара-читру и знакомый уже нам Урватат-нара, становятся прародителями жрецов, воинов и скотоводов-земледельцев. С другой стороны, «Замйад-яшт» утверждает:

Однако выделение в качестве самостоятельных групп скотоводов и земледельцев — это результат простого разделения надвое сословия производителей материальных благ. «Большой Бундахишн», восходящий к несохранившимся частям «Авесты», упоминает в связи с символикой гор лишь три сословия: «Как сказано, они (горы) существовали, (дабы) служить подножьем для жрецов, воинов, земледельцев»^{595}. Хотя упоминание о четырех сословиях встречается в «Авесте» еще раз, все же представляется бесспорным, что традиция, связанная с фигурой самого Заратуш-тры, наделенного здесь чертами Первочеловека, была несомненно гораздо более авторитетной и, по-видимому, отражала более архаичные представления. Весьма важно то, что и иранская традиция связывает человеческие сословия с вселенским законом и миропорядком: «Какие это сословия? Жрец, воин, скотовод, ремесленник, (которые) сопутствуют артовскому человеку и днем и ночью мыслями, речами и деяниями, согласными с Артой, отмеченные Рату и понимающие Религию, (сопутствуют человеку), который вместе с Артой споспешествует и дому и дворцу»^{596}. О значении Рату уже говорилось в главе 2, а об Арте — всемирном законе — речь пойдет в книге о вселенском законе.

У обитавших в Северном Причерноморье ираноязычных кочевников-скифов также зафиксированы подобные представления, приуроченные к детям родоначальника их народа Таргитая. Записанная Геродотом скифская легенда гласит: «Такого рода был Таргитай, а у него было трое сыновей: Липоксаис, Арпоксаис и самый младший — Колоксаис. В их царствование на Скифскую землю с неба упали золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша. Первым увидел эти вещи старший брат. Едва он подошел, чтобы поднять их, как золото запылало. Тогда он отступил, и приблизился второй брат, и опять золото было объято пламенем. Так жар пылающего золота отогнал обоих братьев, но, когда подошел третий, младший, брат, пламя погасло и он отнес золото к себе в дом. Поэтому старшие братья согласились отдать царство младшему»^{597}.

Во-первых, следует отметить, что, по мнению многих исследователей, имена трех братьев обозначают небо, горы и воды, то есть три уровня Вселенной в ее совокупности. Во-вторых, чудесные предметы явно соотносятся с занятиями основных сословий общества: плуг с ярмом — принадлежность земледельцев, секира — воинов, а чаша — жрецов. Надежность сообщения «отца истории» полностью подтверждается находкой золотой секиры в кургане Гелермес, а также записанным уже римскими авторами аналогичным мифом среднеазиатских ираноязычных кочевников-саков. В свете небесного происхождения «Голубиной книги» для нашего исследования представляет несомненный интерес и мотив падения с неба божественных предметов, бытовавший в Восточной Европе уже в I тысячелетии до н. э. В-четвертых, скифский миф тем более показателен, что, по мнению Ж. Дюмезиля, античные историки ничего (во всяком случае, ясно и однозначно) не говорят о реальном делении скифского общества на три части. В-пятых, довольно точная аналогия ему зафиксирована в кельтском обычном праве Уэльса. Там по традиции при дележе отцовского имения между братьями младший из них получает дом, 8 акров земли, а также топор, котел и сошник — три предмета, которые отец не вправе передавать никому, кроме младшего сына. В совокупности они олицетворяют единство трех основополагающих функций жизнедеятельности общества, и хранителем этого единства должен быть младший сын (характерно, что и в рассказе Геродота божественные предметы не делятся между братьями, а забираются младшим братом в свой дом). Последние два обстоятельства свидетельствуют об индоевропейских истоках этого мифа.

У самих кельтов мы также можем наблюдать три исходных сословия. Вот как Юлий Цезарь описывает их положение ко времени римского завоевания Галлии: «Во всей Галлии существуют вообще только два класса людей, которые пользуются известным значением и почетом, ибо простой народ там держат на положении рабов: сам по себе он ни на что не решается и не допускается ни на какое собрание. Большинство, страдая от долгов, больших налогов и обид со стороны сильных, добровольно отдается в рабство знатным, которые имеют над ними все права господ над рабами. Но вышеупомянутые два класса — это друиды и всадники. Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью общественных жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии; к ним же поступает много молодежи для обучения наукам… Другой класс — это всадники. Они все выступают в поход, когда это необходимо и когда наступает война (а до прихода Цезаря им приходилось почти ежегодно вести или наступательные, или оборонительные войны)»^{598}. Попятно, что простой народ, отделенный от духовной и военной аристократии и сильно закабаленный последней, занимался у кельтов производством материальных благ.

Стремительное (по сравнению с варварским миром) развитие Греции и Рима, особенно в сфере товарно-денежных отношений, привело к тому, что традиционное для индоевропейцев трехчастное деление общества исчезает у этих народов уже на довольно раннем этапе. Тем не менее следы этого исконного деления прослеживаются как в греческой, так и в римской традиции, и это позволяет предполагать, что первоначально оно было присуще и им. Рисуя картину идеального государства, великий греческий философ Платон обосновывает это древнейшее подразделение его соответствием трем основополагающим началам человеческой души, то есть микрокосмоса: «Раз государство подразделяется на три сословия, то и в душе каждого отдельного человека можно различить три начала. <…> Мы говорили, что одно начало — это то, посредством которого человек познает, другое — посредством которого он распаляется, третьему же, из-за его многообразия, мы не смогли подыскать какого-нибудь одного, присущего ему обозначения и потому назвали его по тому признаку, который в нем выражен наиболее резко: мы нарекли его вожделеющим — из-за необычайной силы вожделений к еде, питью, любовным утехам и всему тому, что с этим связано. Сюда относится и сребролюбие, потому что для удовлетворения таких вожделений очень нужны деньги. <…> Поэтому давай прежде всего скажем, что есть три рода людей: одни — философы, другие — честолюбцы, третьи — сребролюбцы»^{599}. Честолюбцы, у которых доминирует яростное начало души, должны быть воинами, а сребролюбцы — ремесленниками. Власть, естественно, должна находиться в руках философов, заменяющих, в соответствии с модой того времени и личными пристрастиями самого Платона, древних жрецов. За исключением последнего нововведения, перед нами все та же индоевропейская схема. В римской мифологии Ж. Дюмезиль выделяет триаду верховных божеств (Юпитер, Марс и Квирин), олицетворяющих сакральную, военную и хозяйственную функции.

Насколько мы можем судить, германские племена, так же как греки и римляне, но, очевидно, совершенно по другой причине, также чрезвычайно рано утратили профессиональное жреческое сословие. О том, что прежде оно у германцев существовало, свидетельствуют упомянутые выше «Речи Вафтруднира» в «Старшей Эдде», однако уже Юлий Цезарь, весьма интересовавшийся бытом и обычаями своих противников, ничего не говорит о наличии у них жречества. Скандинавская мифология называет людей детьми аса Хеймдалля и сохранила даже миф о происхождении от него трех основных сословий общества. Согласно «Песне о Риге», Хеймдалль, называемый здесь Ригом, по очереди посещает три дома с живущими там человеческими парами.

Через девять месяцев женщины соответственно рожают детей: Трэда (букв, «раб»), Карла (букв, «мужчина») и Ярда (собственно титул высшего представителя родовой знати). Эти три ребенка становятся родоначальниками трех основных сословий скандинавского общества — рабов, свободных крестьян-бондов и военной аристократии. Поскольку рабство как социальное явление появляется в обществе гораздо позднее, чем жречество, перед нами относительно поздняя трансформация исходного сюжета, сохраняющая, несмотря на частичное изменение содержания, жесткую трехчленную структуру общества. У саксов, другого германского племени, дифференциация общества зашла еще дальше, и в IX веке Рудольф рисует следующую структуру: «Этот народ состоит из четырех категорий людей: благородных, свободных, отпущенников и сервов. По установлениям закона, никому из людей из этих четырех сословий не дано нарушать границы между ними путем бракосочетаний, но благородные должны сочетаться с благородными, свободные — со свободными, отпущенники — с отпущенницами, а рабы — со служанками. Если кто-то из них возьмет жену из другого или более высокого сословия, он должен искупить свой проступок ценой жизни»^{601}. Доминирование принципа чистоты крови мы встречаем и у завоевавших Британию англосаксов. Как и у всех остальных германцев, их короли должны были доказать свое происхождение от верховных языческих богов. Как отмечал еще Тацит, германцы считали своим родоначальником Манна, сына бога Туиско. Соответственно, все, кто мог проследить свое происхождение напрямую от Манна, составляли сословие эрлов — правящий слой островных англосаксонских племен. Те, чья генеалогия была не так чиста, но ее основу составляла германская ветвь, относились к прослойке свободного крестьянства — фрименов. К низшему классу зависимых крестьян-керлов причислялись потомки порабощенных негерманских (небожественных) племен^{602}.

Принятие христианства и появление профессионального сословия священнослужителей приводит к возрождению в Западной Европе изначальных индоевропейских представлений о трехчастном делении общества. Уже король Уэссекса Альфред (ок. 849 — ок. 900) в своем переводе трактата Боэция «Об утешении философией» с латинского языка на древнеанглийский включает в него текст, отсутствующий в оригинале. Изображая идеальное государство, английский король пишет, что средством и материалом, необходимым для успешного осуществления монархической миссии, являются три сословия: «те, кто молятся» «те, кто воюют» и «те, кто работают»^{603}. В конце X века Аббон из Флери утверждал, что общество состоит из двух «орденов» — клириков и мирян, причем последние, в свою очередь, делятся на воинов и землевладельцев. В 1024 г. Жерар, епископ Камбре, утверждал, что бог установил три сословия: люди, которые молятся, те, кто обрабатывает землю, и воины, защищающие первые две группы. Чуть позже эту идею поддержал и Адальберон, епископ Лана, совместивший ее с принципом двоичности социальной структуры. Этот северофранцузский епископ полагал, что в соответствии с «человеческим законом» общество делится на свободных и несвободных, и одновременно заявлял: «Божий дом тройственен, веруют же во единого. Поэтому одни молятся, другие воюют, третьи трудятся, а вместе их — три разряда, и их обособление непереносимо»^{604}. Церковные теоретики особо подчеркивали органический характер строения общества, каждый член которого образует необходимую часть целого и, в соответствии с божественным замыслом, должен выполнять возложенные на него обязанности. Немецкая поэма «Похвала женщинам» провозглашает: «С самого начала люди разделены натрое, как я читал: крестьяне, рыцари и священники. <…> Священник, рыцарь и крестьянин должны быть товарищами. Крестьянин должен обрабатывать землю для священника и рыцаря, священник должен спасать крестьянина и рыцаря от ада, а благородный рыцарь должен защищать священника и крестьянина от угрожающих им злодеев»^{605}. Другим способом обоснования закономерности деления общества, правда в его «светском», специфически германском варианте, стало возведение его к библейскому прототипу: рыцари объявлялись потомками Яфета, свободные — Сима, а зависимые — Хама. Наконец, в середине XII века Иоанн, епископ английского города Солсбери, уподобил общество человеческому телу, внеся необходимые коррективы в соответствии с реальным положением дел. Церковный теоретик утверждал, что крестьяне и горожане являются ногами общественного организма и, хоть и служат его опорой, все равно составляют низший слой. Как мы видим, христианская церковь, когда это отвечало ее интересам, с готовностью использовала древние индоевропейские построения, выдавая за новейшие достижения своей теоретической мысли то, что было известно много тысячелетий тому назад. Если «Голубиная книга» или, во всяком случае, ее основа существовала у полабских славян, то и у них обязательно должно было присутствовать трехчленное деление общества, засвидетельствованное как духовным стихом, так и индоевропейской традицией. Объективная сложность анализа заключается в том, что подробные описания их социальной структуры относятся ко времени после немецкого завоевания этих земель, которое самым существенным образом деформировало первоначальную структуру славянского общества. Тем не менее определенную информацию способны дать и эти источники. Договор маркграфа Оттона Мейсенского с Дитрихом, маркграфом Восточной (лужицкой) марки, 1181 г. упоминает следующие категории исконного славянского населения и устанавливает, что «сеньоры владений, которые называются на их языке жупанами, обязанные нести конную службу, то есть витязи, должны, как установлено и приказано, являться на окружные судебные собрания, именуемые ландтагами, а остальные — литы, то есть обязанные нести повседневную службу смерды и те, кто являются чиншевиками церкви или собственные, пусть остаются дома»^{606}. Итак, мы видим, что зависимое от немецких феодалов славянское население делится на две группы. К первой относятся жупаны и витязи, обязанные являться на судебные собрания, а литы-смерды и чиншевики подобного права-обязанности не имеют и составляют низший слой. Западнославянские жупаны этим источником приравниваются к сеньорам — этот термин обозначал в Западной Европе крупных и средних феодалов. Под их началом, очевидно, находились обязанные нести военную конную службу витязи, составлявшие самую низшую часть привилегированного слоя. Термин «смерды» как часть зависимого крестьянского населения был хорошо известен также и на Руси, а упомянутые в договоре чиншевики явно представляют нововведение, ставшее результатом насильственной христианизации.

Устойчивость подобного деления подтверждается дарственной грамотой гальберштадтскому епископу Рейнгарду от 1122 г., перечисляющей пять категорий западнославянского населения на подаренной земле в зависимости от их прав: cldеstеn (старшие), knechte (военные слуги), zmurde (смерды), lazze (лацци) и heyen (гейен). Обращает внимание то, что, хотя область Кальтенбрунн, в которой располагалось дарение, имела к тому времени сплошь славянское население, четыре из пяти социальных групп названы немецкими терминами, что наглядно свидетельствует о стремительно шедшем процессе германизации. Легко заметить, что старшие, которые, как гласит грамота 1122 г., пользуются особыми правами «соответственно своему происхождению», полностью тождественны жупанам-сеньорам договора 1181 г., а кнехты — витязям. Лацци — это другое обозначение чиншевиков, немногочисленной группы зависимого крестьянства, а гейенами называются дворовые крепостные, не имевшие ни земли, ни орудий производства. Поскольку смерды в обоих документах выступают не как самая низшая группа зависимого крестьянства, представляется вполне обоснованным следующее заключение Б. Рыськина: «Смерды же, то есть основная масса свободных до завоевания немцами славян, стала отныне представлять массу закрепощенного славянского крестьянства…»^{607}

Все факты свидетельствуют о том, что деление общества на жупанов, витязей и смердов существовало у западных славян задолго до немецкого завоевания. Может показаться, что эти три сословия довольна точно соответствуют царям, князьям-боярам и крестьянам «Голубиной книги», но это не совсем так. Во-первых, многочисленные источники говорят о существовании у западных славян профессионального жречества — сословия, полностью уничтоженного немецким завоеванием и насильственной христианизацией. Из приведенных выше данных однозначно следует, что именно языческое жречество занимало господствующее положение у полабских славян — обстоятельство, которое должно было неизбежно отразиться в «Голубиной книге», если она была составлена и обработана жрецами. Во-вторых, германский «Дранг нах Остен» уничтожил у западных славян не только жрецов, но и князей, обладавших светской властью и занимавших верхнюю ступеньку в политической организации второго сословия индоевропейской традиции. Жупаны же занимали вторую ступеньку, примерно соответствуя по власти и положению русским боярам. С учетом засвидетельствованного многочисленными источниками жречества, мы видим у западных славян трехчленную индоевропейскую организацию общества в его чистом виде, где второе сословие образовывали в совокупности князья, жупаны и витязи, а третье — смерды. Числовая структура общества была так устойчива и ее освященный религией и традицией авторитет был так велик, что, даже лишившись той или иной своей части, общество все равно стремилось достроить себя до трех сословий жизненно необходимой константы, требующейся для его выживания и гармоничного развития в соответствии с глобальным порядком Космоса.

Поскольку это имеет отношение к происхождению Руси, следует немного упомянуть о жупанах. Этот титул, равно как и связанная с ним административно-территориальная система жуп, был отлично известен как западным, так и южным славянам, но ни разу не упоминается ни в одном древнерусском источнике. Происхождение этого термина, впервые засвидетельствованного уже упоминавшейся в главе 5 грамотой 777 г. Тассило III, говорившей о «жупане, именуемом Фиссо»^{608}, до сих пор остается дискуссионным. Современные немецкие исследователи предлагают аварскую этимологию данного слова, однако А. Гильфердинг в свое время предлагал другое объяснение: «..Жупа, по нашему мнению, значит собственно связь, союз и находится в родстве со словацким жуп (связка соломы) и с санскритским корнем guph (связывать, соединять)»^{609}. Хотя отечественные источники ни разу не используют этот титул, он все-таки был известен на Руси. В Новгородской области в конце XV века засвидетельствована деревня Жупаново, а в Белоруссии — фамилия Жупан. Однако наиболее интересным является известие Ибн Руста, чье сочинение датируется 903–923 гг., о киевских русах: «Вооружение их состоит из дротиков, щитов и копий; другого оружия не имеют. Глава их зовется супанеч (жупан). Ему они повинуются, и от приказаний его не отступают. Жилище его находится в середине земли Славян. Помянутое выше лицо, которого титулуют они «главою глав» (великим князем), зовется у них Святопълк. Это лицо стоит выше супанеча (жупана), который считается лишь его наместником»^{610}. Судя по хронологическим данным, «главою глав» у русов в этот момент однозначно являлся Игорь (формально правивший с 879 г., а реально — со смерти Олега в 912 г. вплоть до своей гибели в 945 г.). Жупаном при нем был, скорее всего, Свенельд, а не Олег, расцениваемый русской летописью в качестве самостоятельного князя. Судя по тому, что на Руси этот титул не прижился и вскоре исчез, почти не оставив после себя следов, он был занесен к восточным славянам извне. Тот факт, что в первых двух случаях он встречается на севере Древней Руси, а в последнем случае — в варяжском окружении сына Рюрика, однозначно указывает на то, что он был занесен на Русь именно западными, а не южными славянами. Являясь еще одним доказательством западнославянского происхождения летописных варягов, этот термин указывает, что в их число входили не только ране-русы, у которых из-за небольших размеров острова и сильных позиций жреческой власти жуп не было, но и другие полабские славяне.

Установив исходное трехчленное индоевропейское деление общества, полностью сохранявшееся у западных славян, приступим теперь к более подробному анализу данного фрагмента «Голубиной книги». В первую очередь здесь необходимо помнить, что окончательная редакция духовного стиха создавалась уже в христианский период, когда сословие волхвов было ликвидировано и открытое упоминание о нем было невозможно. Как было показано выше, профессиональное жречество не только существовало в языческой Руси, но и играло в се жизни заметную роль: подчас ее влияние превышало влияние светской власти. Отголоски этой былой значимости волхвов, к советам которых прибегал правитель Киевской Руси, сохранились в единичных образцах восточнославянского фольклора. В одной сказке отмечается: «Царь собрал волхвов, стал у них выспрашивать: не знают ли, где его дочери?»^{611} Былина более конкретна:

Здесь мы видим волхвов в ближайшем великокняжеском окружении наряду с представителями военной аристократии — князьями-боярами и богатырями, соотносившимися между собой, очевидно, примерно так же, как жупаны и витязи у полабских славян.

Материалы, приведенные в главе 5, не только однозначно свидетельствуют о наличии на Руси волхвов как самостоятельного сословия, но и говорят о том, что оно, в полном соответствии с индоевропейской традицией, занимало доминирующее положение в обществе, во всяком случае на севере страны. Эта особенность неизбежно должна была быть отражена в «Голубиной книге» языческого периода, но так же неизбежно должна была исчезнуть в христианский период. Однако в высшей степени показательно то обстоятельство, что в последней редакции космогонического текста языческие жрецы оказались заменены на царей. Эта особенность присуща всем без исключения вариантам «Голубиной книги», где присутствует описание структуры общества. Поскольку после крещения место волхвов заняло опять-таки профессиональное сословие христианских священнослужителей, совершенно естественным было бы их упоминание во внешне христианском духовном стихе. Именно по этому пути пошла Западная Европа. Именно по этому пути пошел и русский героический эпос, независимо от «Голубиной книги» сохранивший память об индоевропейской традиции. Три его главных героя являются представителями трех основных сословий восточнославянского общества. Илья Муромец, как известно, «крестьянский сын». Его соратник и побратим Добрыня Никитич — выходец из семьи профессионального военного. Былина так описывает отца Добрыни:

Самый младший их товарищ Алеша Попович, как видно из самого его имени, происходит из семьи православного священнослужителя:

Благодаря тому что в теоретической схеме общества, в отличие от жизни, замена жрецов одной религии на жрецов другой религии происходила легко и безболезненно, мы видим примеры этого как на Востоке, так и на Западе Европы. Если бы создателем «Голубиной книги» был простой народ, то эта формально ничего не меняющая замена вслед за былинами произошла бы и в ней.

То, что православные попы в качестве одного из трех сословий не встречаются нам ни в одном из вариантов духовного стиха, красноречиво свидетельствует о явной неприязни к ним создателей его последней редакции. Волхвы и их духовные наследники лучше, чем кто-либо, понимали органическую несовместимость узурпировавших их место христианских попов и монахов с телом языческого Первобога и отказали носителям чужеземной веры в праве быть частью святого языческого мироздания.

Тем не менее образовавшуюся пустую ячейку для сохранения трехчленной структуры необходимо было заполнить, и вместо языческих жрецов там появились цари. Хотя первым этот титул, формально и фактически приравниваемый к императорскому, официально принял Иван Грозный, на Руси он был известен задолго до этого, в том числе и применительно к ее верховным правителям. Впервые в этом качестве он был дан Ярославу Мудрому, о смерти которого в 1054 г. каким-то прихожанином на стене Софийского собора в Киеве была сделана следующая надпись: «В (лето) 6562 месяца февраля 20-го кончина царя нашего…»^{615} До этого верховный правитель Киевской Руси носил титул кагана, также приравнивавшийся к императорскому. Целью этих заимствований было показать равнозначность и независимость правителя русов по отношению к двум ближайшим могущественным государствам того времени — Хазарскому каганату и Византийской империи. В данном контексте становится понятно, что царь в «Голубиной книге» соответствует летописному великому князю в качестве верховного правителя всей Древней Руси, подчеркивая в обоих случаях более высокое положение обладателя этих синонимичных титулов по отношению ко всем прочим князьям-боярам.

Выбор волхвами великого князя на роль своего заместителя в соответствующей вселенскому миропорядку структуре общества, естественно, не был случайным. Как уже отмечалось выше, Рюриковичи были потомками языческого бога и, по крайней мере в случае Игоря, их власть носила явно сакрально-ритуальный характер. Следы подобных представлений прослеживаются и в русском героическом эпосе. Крестивший Русь Владимир изображен там как важная, но ритуально неподвижная фигура, ни разу не вступающая в противоборство с врагами, в отличие, например, от Карла Великого или Артура во французском и кельтском эпосах. Ф. И. Буслаев, проанализировавший ближайшие к нему родственные фигуры, пришел к довольно неожиданному выводу: «Таким образом, Владимир Красно Солнышко окружен в народном эпосе таинственной сетью мифических чарований. И племянница его, и сестра, и племянник, и даже супруга — в связи с миром сверхъестественным, с существами мифическими»^{616}. Отсюда напрашивается закономерный вывод, что и сам Владимир как былинный архетип киевского великого князя мыслился также принадлежавшим потустороннему миру в не меньшей степени, чем миру земному. К сожалению, мы располагаем довольно незначительным материалом о языческих русских князьях, но и он позволяет говорить о тесной связи с волхвами по крайней мере двух из них. Первый — это упоминавшийся уже Всеслав Полоцкий, обладавший не только «вещей душой» в храбром теле, но и сверхъестественной способностью оборачиваться различными животными и даже вызывать солнечные затмения. Одно его наименование в былинах — Волх Всеславьевич — говорит о тесном переплетении в его лице жреческих и княжеских функций. Точно таким же вещим является и легендарный гусляр Боян, оборачивающийся различными животными и путешествующий в таком облике по двум сферам мироздания. Наконец, третьим вещим персонажем в русской истории является сподвижник Рюрика и предшественник Игоря великий князь Олег, фактический основатель Древнерусского государства. В древнерусском языке слово «вещий» имело следующие значения:

1) сведущий, мудрый;

2) предвидящий, предсказывающий;

3) наделенный сверхъестественной силой, волшебный;

4) красноречивый, наделенный даром слова^{617}.

Христианский летописец так объясняет прозвище киевского князя:

«И прозваша Олга — вѣщий: бяху бо людье погани и невѣигласи»^{618} — «И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными». Из этого объяснения следует, что слово «вещий» Нестор употребил именно в предпоследнем смысле, однозначно связывая его с языческими верованиями современников Олега. Об этом же говорит и восприятие Олега греками в качестве святого Дмитрия (по словам ПВЛ), и обширная вставка в летописи, помещенная сразу после известия о его смерти, про знаменитого античного волхва-чудотворца Аполлония Тианского. В. Л. Комарович остроумно подметил, что в летописях языческие волхвы постоянно претендуют на обладание знанием о будущем и все эти претензии неукоснительно и последовательно разоблачаются как лживые христианскими авторами. Единственное исключение из общего правила — пророчество волхва Вещему Олегу о его грядущей смерти от собственного коня, оказавшееся правдой. Однако из этого следует, что Вещий Олег представлялся христианским летописцам еще более опасной и неприемлемой фигурой даже по сравнению с их прямыми антагонистами — языческими жрецами. Приведенное в предыдущей главе сообщение о принесенных Олегом жертвах для отвращения опасных небесных знамений также показывает, что великому князю не были чужды жреческие функции. Оценивая с этой точки зрения первых Рюриковичей, мы имеем следующую картину. О самом Рюрике мы не знаем почти ничего. Правивший после него Олег представляет собой яркий образец «вещего» князя, как впоследствии и Всеслав Полоцкий. Игорь, равно как и Владимир, унаследовавший в эпосе некоторые его черты в ослабленном виде, — неподвижная сакрально-ритуальная фигура. Святослав — типичный воин, всей душой преданный язычеству, но, судя по всему, не связанный с функциями жреца. Владимир, его внебрачный сын, до своего крещения проводит в Киеве в 980 г. языческую реформу. Итак, о самом Рюрике мы ничего не можем сказать, Святослав всю свою прославленную жизнь посвятил войне, по зато три остальных правителя Руси явно не ограничивались светской стороной своей власти. Можно предположить, что связи Рюриковичей с миром богов, потомками которых они являлись, были довольно тесными и большинство из них в той или иной степени исполняли жреческие должности.

Данные, вытекающие из письменных и устных источников, подкрепляются археологией. Еще в XIX веке Д. Я. Самоквасов раскопал княжеское захоронение Черная Могила под Черниговом. На основании обнаруженных там вещей курган датируется 960-ми гг., то есть языческой эпохой князя Святослава. Хотя захоронение принадлежит не Рюриковичу, а какому-то местному князю, тем не менее его инвентарь красноречиво свидетельствует о том, что покойный обладал не только светской, но и духовной властью: «Здесь мы видим и два турьих рога, обязательные атрибуты славянских божеств, два жертвенных ножа и, наконец, бронзового идола. Современники покойных дали нам понять, что под насыпью Черной Могилы лежат люди, облеченные правами не только военачальников, но и жрецов, люди, которым могут понадобиться на том свете и ножи для заклания жертв, и священные ритоны для провозглашения благоденствия соплеменникам»^{619}. Наконец, и данные языка, причем опять-таки на западнославянском материале, свидетельствуют о совмещении светской и духовной власти в лице их носителя: польск. ksiaze — князь и ksiadz — священник, ксендз, первоначально жрец; чеш. knez — и князь, и жрец, predni knez — епископ, knezstwo — духовенство; луж. knez — поп.

Традиция двуединого характера верховной власти у славян также восходит ко временам индоевропейской общности. Резюмируя многочисленные западные исследования на эту тему, В. Н. Топоров отмечает: «К числу несомненных выводов из этих исследований института царской власти относится установление скорее жреческой (а не царской в более позднем понимании этого слова) функции царя, чем административно-политической. Древний царь выполнял роль жреца, который не только знал космологическую структуру мира и ведал космологическими измерениями, но и соотносил ее с социальным устройством общества; точнее, этот царь-жрец определял на уровне правил и религиозно-юридического права, каким образом должна быть организована данная социальная группа (или их совокупность) с тем, чтобы она соответствовала космическому порядку. Это соответствие идеальным образом могло осуществиться в центре мира, определяемом местом, где проходит axis mundi. Этот центр и был наиболее сакральной точкой пространства; в ней совершалось царем-жрецом жертвоприношение, также рассматривавшееся как акт установления связи (проверки соответствия) между космическим и социальным началами. Жертвоприношение совершалось не только в максимально сакральном месте, но и в максимально сакральной временной точке — на стыке старого и нового года (если говорить о главном жертвоприношении), когда Хаос одолевал Космос. Понятно, что благополучие данного социума зависело от умения царя-жреца найти эту сакральную точку в пространстве и времени. Лишь найдя ее, можно было определить место и время жертвоприношения и через него — всю структуру пространства, занимаемого данным коллективом, — алтарь, храм, поселение, его границы (четыре стороны света) и его временные координаты. Собственно, царь-жрец и определял пространственные границы поселения, устанавливал временные ориентиры и создавал свод правил поведения морально-юридического характера»^{620}. Блестящим примером подобного единства является царь Волот из «Голубиной книги», определяющий своими вопросами последовательность повествования о происхождении мира и, судя по всему, тесно связанных с ним периодических жертвоприношений. Благодаря причастности великих князей к жреческим функциям, обеспечивающим встроенность общества в глобальную структуру Вселснной и через это его сохранение и процветание, становится окончательно понятно, почему с наступлением христианства языческие волхвы уступили свое место в космическо-телесной структуре общества именно генетически связанным с ними царям, а не кому-либо другому.

Древнерусская литература дает различные примеры соотнесения представителей трех сословий с частями человеческого тела. «Слово о полку Игореве», со ссылкой на легендарного

Бояна, сравнивает самого князя с головой, а подвластную ему землю — с телом:

Тот же образ всплывает и у Даниила Заточника: «Видих: великъ звѣрь, а главы не имѣеть; тако и многи полки без добра князя»^{622}. Используя этот эпитет, митрополит Никифор обращается к князю Владимиру Мономаху: «К тебѣ, добляя глава наша, и всей христолюбивей земли слово се есть»^{623}. Ссылаясь на летописную статью 1015 г., некоторые исследователи предполагают книжное происхождение этой метафоры: «Аще бо князи правьдиви бывають в земли, то многа отдаются согрешенья земли, аще ли зли и лукави бывають, то болше зло наводить богь на землю, понеже то глава есть земли. Тако бо Исаия рсче: «Согрешиша от главы и до ногу, еже есть от цесаря и до простыхъ людий»^{624}. Однако сравнение головы с цесарем, а ног с простонародьем является добавлением летописца, отсутствующим в самом ветхозаветном тексте. Упоминание этих частей тела используется Исаией не для обозначения социальной стратификации общества, а для показа тотальной пораженности своего греховного народа: «Увы, народ грешный, народ обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святаго Израилева, — не вернулись назад. Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? Вся голова в язвах, и все сердце исчахло. От подошвы ноги до темени головы нет у него здорового места…» (Ис. 1: 4–6). У ветхозаветного пророка несколько раз действительно встречается устойчивый образ соотнесения представителей различных сословий с частями тела, но в своей совокупности он явно не имеет ничего общего с древнерусским: «И отсечет Господь у Израиля голову и хвост, пальму и трость, в один день: старец и знатный — это голова; а пророк-лжеучитель есть хвост» (Ис. 9:14–15). Приведенное выше сообщение Ибн Руста, согласно которому правителя языческой Руси славяне называли «главою глав», окончательно убеждает нас в дохристианских истоках этого образа.

Как следует из сравнения с гимном РВ, первоначальный вариант «Голубиной книги» говорил о происхождении и небесных светил, и трех сословий древнерусского общества из одного тела Первобожества. Поскольку великие князья-цари произошли от головы, они по необходимости должны были соотноситься с Солнцем как ликом божьим. Вытекающую отсюда солярную символику мы рассмотрим чуть позже, а пока отметим другую цепочку — отождествление «голова — небо», возникшее еще в индоевропейский период. О тесной связи обоих предметов свидетельствует сравнительное языкознание: др. — англ. heafod — «голова», но др. англ. heofon — «небо»; лат. caput — «голова», но русск. «купол» (неба). Благодаря соотнесенности головы с высшим уровнем мироздания эта часть человеческого тела становится и символом святости: «Ср. и.-е. ker — «голова», но арм. surb (кельт, cennd — «голова», но и.-е. kuent — «святой»; русс, «голова», но др. англ. halig — «святой»; лат. caput — «голова», но др. русск. капь — «идол, объект поклонения и святости»^{625}. Семантика всего этого комплекса представлений объясняет нам, почему уже в православной Руси прежние представления были перенесены именно на голову, а не на какую-либо другую часть тела святого Климента, которая стала восприниматься как источник высшей духовной и светской власти одновременно.

За исключением великих князей-царей все прочие, рядовые князья вместе с боярами производятся духовным стихом «от святых мощей от Адамовых». Очевидно, что в данном конкретном случае слово «мощи» взято не в его традиционном христианском значении, в смысле нетленных останков того или иного святого, а в значении, производном от ст. слав. мошть — «сила»^{626}, в значении того конкретного органа человеческого тела, в котором эта физическая мощь наиболее явно проявляется. Очевидно, что почти у всех народов этими органами тела бойца считались грудь, плечи или руки. Сделать выбор между ними помогает предшествующий фрагмент «Голубиной книги». Если происходящим от головы великим князьям-царям соответствует Солнце как лик божий, то уровню князей-бояр должен соответствовать Месяц как грудь божия. Действительно, грудь в сознании русского народа связывалась с физической силой, и В. И. Даль приводит народную пословицу: «У силача грудь высокая, крутая». По-древнерусски грудь называлась перси, и интересно отметить, что у происходящих от западных славян кривичей это слово обозначало не только часть тела, но и оборонительные укрепления города: «Солога посадникъ съ Псковичи починиша персей у дѣтинца. Псковская 1 лет., 6845 г.; Заложила Псковичи перши у крому, стѣну каменую. т. ж., 6901 г.»^{627}. Следует отметить, что подобная крепостная терминология совершенно неизвестна на юге Руси и является следствием представления города по аналогии с человеческим или божественным телом. Правильность подобного предположения подтверждает современный пакистанский город Пешавар. В I веке н. э. он был столицей Кушанской империи и назывался изначально Пурушапура, неся уже в самом своем имени прозрачный намек на космического Первочеловека Пурушу, которому центр государства и был уподоблен. Примерно из того же региона происходит другой пример, показывающий древние, еще индоевропейские истоки связи понятия «богатырь» с «грудью-персью». Как известно, иранцы в древности имели еще одно название — персы. Современные исследователи так объясняют этимологию этого слова: «Древние иранские личные имена типа Parsu и прочие показывают, что по своему происхождению соответствующие образования не могли иметь значение «край», «окраина». И другие иранские и индийские параллели к Parsu, Parsava, Parsa свидетельствуют, что такие слова относились к людям и племенам (а не к территориям). Эти данные позволяют также объяснить эти имена как «(широко)грудый», «человек крепкого телосложения», «богатырь», «могучий воин»^{628}. Так эта произошедшая от части тела характеристика стала самоназванием одного из великих индоевропейских народов, который своими обширными завоеваниями доказал, что не зря носит это гордое имя.

Низшее, последнее сословие закономерно соотносится с коленом, поскольку с низом традиционно соотносилась и земля, которую крестьяне обрабатывали. Связь эта также возникает в индоевропейский период, ср. индийского вайшью, «поднятого» до уровня бедер в связи с появлением в ведийском обществе шудр, а также данные лингвистики: «Нога символизирует землю, нижний мир: ср. лат. crux — «нога», но др. англ, hruse — «земля»; греч. skcloj — «нога», но лидийск. qela — «земля»; и.-е. ped — «нога», но тох. A pats — «земля», итал. gamba — «нога», лат. gamba — «копыто», но русск. «земля»^{629}. Однако в старославянском языке слово «колено» означало не только часть ноги, но также «род, поколение»: «Сложный узел отношений слов, форм и значений, чересполосица еще и.-с. kel- и kuel «вращать(ся)», «происходить, становиться, рождаться» с вычленением отсюда как разнообразных частей тела (в том числе koleno — «колено»), так и названий рода (ср. лит. kiltis, лтш. cilts) и члена рода, индивида (сelоуекъ), но также и со случаями обратного семантического хода вроде «колено» — «поколение, род», хорошо типологически контролируется…»^{630} Идея плодовитости в названиях низшего слоя общества, перекликающаяся с идеей плодородия земли, с которой он был непосредственно связан, фиксируется и у некоторых других индоевропейских народов: лат. populus, plebs — «плебеи», но plenus — «полный»; русск. «люди», но готск. liudan — «расти»; литов, tauta — «народ», но и.-е. teu-/tou — «тучнеть». Производители материальных благ должны были не только обеспечить изобилие продуктов питания, в первую очередь за счет земледелия и скотоводства, но и добиться собственного расширенного воспроизводства для укрепления материальной основы всего общества.

Уникальность «Голубиной книги» в русской традиции состоит в том, что это единственный источник, с минимальными искажениями целостно дающий древнюю индоевропейскую схему трехчленного деления общества в привязке к телу Первосущества. Тот же принцип присутствует и в отечественном героическом эпосе, но дается там, во-первых, не в комплексе, а разбросанным по отдельным былинам и во-вторых, вне связи с элементами тела. Как единое целое эта идея, правда уже в достаточно искаженном виде, встречается нам еще один раз — в апокрифической сказке о Соломоне. Давид, сквозь околобиблейский образ которого в очередной раз проглядывают черты Великого Гусляра, задает приезжим гостям загадку: «Поконецъ моего царства стоить древо злато, вѣтвiе самоцвѣтныя, каменья на томъ древе драгiя, мѣсяцъ сiяетъ; вкругь древа пшеница бѣлоярая, а около пшеницы нива ржаная сильна». Эту мудреную загадку отгадывает не узнанный отцом Соломон: «Поконецъ твоего царства стоить древо злато — то есть твое государство; вѣтви самоцвѣтны — то есть окольнiя царства подъ твоею державою; каменье — то есть твои царевы ближнiя прiятели и многiя князи и бояря, а сверхъ того древа мѣсяцъ сiяетъ — то ты государь царь; вкругь того древа пшеница бѣлояра — то твое воинство; вкругь пшеницы нива ржаная сильна — то православныя христiяне»^{631}. Поскольку запись довольно поздняя, изначальная трехчленная структура оказывается уже достаточно размыта, зато здесь мы видим другую древнюю черту — замену антропоморфного Первобога на мировое дерево. Это подтверждает сделанный на индийском материале вывод исследователей о том, что в некоторых случаях Пуруша оказывается тождествен мировому дереву как другому символу Вселенной во всей ее целостности.

Наряду с явным выведением трех сословий древнерусского общества из различных частей человеческого тела, исходя из их функционального назначения, «Голубиная книга» содержит их неявное отождествление с астральной символикой, оставившей тем не менее глубокий след в русской культуре. О соотношении через тело Первобога великого князя-царя с солнцем и других князей-бояр с месяцем было сказано выше, а теперь рассмотрим эти связи в русской традиции. Уже сын Рюрика Игорь зовется, согласно Ибн Русту, не только «главою глав», но Святопълком, а его сын носит имя Святослав. Мы видим, что следующие за основателем династии два великих князя всячески подчеркивают свою связь со светом — деталь, явно не являющаяся случайной и генетически восходящая к имени западнославянского «бога богов» Святовита. К этому же времени относится и возникновение института полюдья, во время которого великий князь посолонь объезжал все подвластные ему земли, собирая дань и творя суд. Хоть сын Святослава Владимир и крестил Русь, он, став архетипом верховного правителя, навсегда остался в народной памяти не как святой или равноапостольный — эпитеты, которыми щедро наградила его церковь, — а как Владимир Красное Солнышко. Данная характеристика однозначно подчеркивает неразрывную связь киевского великого князя с дневным светилом.

Традиция эта оказывается исключительно устойчива и надолго переживает языческую эпоху. Все «Слово о полку Игореве», основывающееся на параллелизме между князем и солнцем, завершается их открытым сопоставлением после освобождения главного героя из плена:

Смерть князя сравнивается с заходом солнца. Митрополит Кирилл так возвещает окружающим о смерти Александра Невского: ««Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце земли Суздальской!» Исрѣи и диакони, черноризци, нищий и богатии и вси людие глаголааху: «Уже погыбаемь!»^{633} Исходя из того, что буквально та же формула («Уже бо солнце наше зайды ны») была применена при плаче по умершему в 1178 г. Мстиславу Ростиславичу, можно предположить ее устойчивый ритуальный характер. В очередной раз этот традиционный образ всплывает в Житии Дмитрия Донского, которого именно в этом месте автор произведения называет царем: «Дмитрий же доблестен был и добр нравом, велик в своем величии, решителен в добродетельных деяниях, пока не почил в покое; в силе своей все обходит вокруг, словно солнце, лучи испуская и всех согревая, кого лучи его достигнут — таков и он. Без колебаний скажу о нем, что по всей земле пронеслась слава его и в концы вселенной — величие его. Кому уподоблю этого великого князя, русского царя?»^{634} В Житии мы видим и древние представления о неразрывной связи князя-солнце и окружающей его Вселенной: «Когда же уснул вечным сном великий царь земли Русской — Дмитрий, воздух взмутился, и земля тряслась, и люди пришли в смятение»^{635}. Хотя сравнение князя с солнцем звучало даже из уст высшего представителя Русской церкви, его языческая суть была настолько очевидна современникам, что один христианский автор, невзирая на возможные последствия, негодующе заявил: «Не нарицайте друг друга праведным солнцем, ниже самого царя земного, никогожь от властей земных не мозете нарицати праведным солнцем, то бо есть божие имя»^{636}. Тем не менее протест не подействовал, и старое миросозерцание бытовало в среде русского народа вплоть до XIX века, отразившись в следующих пословицах: «Солнце князь земли, луна — княгиня»; «Одно красно солнце на небе, один царь на Руси»^{637}.

Сравнение рядовых князей с месяцем начинается уже на уровне языка: полъск. ksiaze — «князь» и ksiezyc — «месяц». Очевидно, что и эти носители светской власти были как-то связаны с потусторонним миром — это следует не только из археологических данных Черной Могилы, но и из следующего русского заговора от зубной боли, обращаемого к молодому месяцу: «Князь молодой, рог золотой, был ли ты на том свете?» — «Был». — «Видал ли ты мертвых?» — «Видал». — «Болят ли у них зубы?» — «Нет, не болят». — «Дай Бог, чтобы и у меня, раба Божия (имярек), никогда не болели»^{638}. Выше уже приводилось сравнение рождения Волха Всеславьевича с месяцем в былине. Хотя Всеслав несколько месяцев правил в Киеве, произошло это лишь благодаря счастливой случайности, поскольку никаких реальных прав на великокняжеский стол согласно принятой в среде Рюриковичей традиции полоцкий князь не имел. В силу этого отождествление его не с дневным, а с ночным светилом было со стороны авторов былины не только оправдано астрономически, но и вполне закономерно исходя их господствовавших на Руси порядков. Проникнутое языческим мировоззрением «Слово о полку Игореве» так повествует о разгроме русских войск:

Если двумя солнцами здесь именуются оба старших князя, возглавлявших поход, — сам Игорь и его брат Буй Тур Всеволод, то двумя месяцами «Слово» именует принявших в нем участие молодых княжичей — Владимира Игоревича и Святослава Рыльского, занимавших явно подчиненное положение во всем этом предприятии. С месяцем «Голубиная книга» соотносит не только подвластных верховному правителю Руси князей, но также и бояр, то есть всю военную аристократию в широком смысле слова. Именно из этого соотношения исходит и героический эпос, так повествуя о рождении Добрыни Никитича:

Определить астральное соотношение для третьего, производящего сословия также не представляет особого труда. В русском фольклоре весьма широко распространена загадка о звездном небе «по синему пологу золотое просо рассыпано», с возможной заменой проса на горох, зерна и т. п. В другом случае о ночном небе с месяцем и звездами загадка говорит: «Поле не мерено, овцы не считаны, пастух рогат». Совершенно очевидно, что как в силу своей многочисленности, так и в силу своей связи в загадках с продуктами сельскохозяйственного труда звезды в мифопоэтическом сознании Древней Руси соотносились с крестьянским сословием.

Таким образом, в самих небесах русы видели незыблемое, наглядное и установленное самими богами трехчастное деление общества, проецирующееся на земные отношения. Лишь после рассмотрения этого неявного астрального подтекста становится понятна внешняя нелогичность «Голубиной книги», относящей установление социальной структуры общества к космогонической части. Только потому, что сами эти сословия имели астральные соответствия, рассказ об их сотворении из тела Первобожества был помещен в священном тексте непосредственно сразу за рассказом о возникновении из его же тела небесных светил. Второй рассказ является почти буквальным (за исключением образов ветра и зари-Венеры) повторением первого, но уже не на небесном, а на земном уровне. Три человеческих сословия были связаны с небесными светилами, выступающими как бы гарантами прочности и незыблемости социального космоса, устроенного по их образу и подобию. С другой стороны, вся Вселенная была пронизана сложнейшей сетью взаимных связей и взаимной зависимости. В силу этого нарушение порядка на каком-то одном уровне неизбежно должно было сказаться и на всех остальных уровнях мироздания. Только в свете этого становится попятной встречающаяся в индоевропейской традиции идея о том, что правильный порядок внутри трех сословий человеческого общества имеет космическое значение, способствуя, говоря словами «Законов Ману», «сохранению всей этой вселенной». Социальный космос оказывается во всех отношениях подобен космосу внешнему, основываясь на его непреложных законах.

Миф о происхождении трех сословий оказывается чрезвычайно важным для правильной датировки «Голубиной книги» и определения ее истинного значения. Если образ космического антропоморфного Первосущества, из тела которого происходит Вселенная, не является исключительной монополией индоевропейской традиции (из территориально более всего близких к ней инородных мифологических образов можно назвать иудейского Адама Кадмона и китайского Паньгу), то миф о происхождении из его тела трех сословий человеческого общества является специфически индоевропейской чертой и не встречается за пределами ареала расселения индоевропейцев. Следовательно, если образ космического Первосущества теоретически еще мог быть заимствован духовным стихом откуда-то со стороны, то идею происхождения из него трех сословий ниоткуда, кроме общеиндоевропейского духовного наследия, он заимствовать не мог. Имеющиеся факты позволяют утверждать, что этот миф был включен в «Голубиную книгу» только во время индоевропейской общности и не мог быть заимствован из других источников после ее распада. В историческое время праславяне не могли его заимствовать от своих ближайших соседей — германцев и ираноязычных скифов — по той простой причине, что представление о происхождении трех сословий из тела Первобога у них исчезло весьма рано (у германцев вообще исчезло целое жреческое сословие) и не фиксируется источниками. В Библии, официальной христианской литературе и апокрифах этот сюжет также полностью отсутствует и не мог быть почерпнут оттуда духовным стихом. В остальной русской традиции, в целом исходившей из трехчастного деления общества, миф о происхождении сословий из тела Прабожества также больше нигде не встречается. Следовательно, по меньшей мере эта часть «Голубиной книги» напрямую (если не считать неизбежную ее деформацию в христианский период — замену волхвов на царей и тела Первобога на тело Адама) восходит к периоду индоевропейской общности, то есть как минимум к III тысячелетию до н. э. Сравнение этого места с остальной индоевропейской традицией приводит нас к выводу, что в данном конкретном вопросе русская «Голубиная книга» наряду с индийской «Ригведой» стоит в наибольшей близости к первоисточнику, в то время как у всех остальных индоевропейских народов в историческое время данный миф был существенно искажен или почти полностью утрачен. Все это указывает на чрезвычайную древность нашего памятника, передававшегося из уст в уста, по крайней мере в данном месте, самое меньшее пять тысячелетий, с III тысячелетия до н. э. по конец II тысячелетия н. э. Причина этого легко объяснима: данное место священного сказания как в явной, так и в скрытой форме содержало секрет правильного устройства общества в соответствии с общим миропорядком Вселенной. Поскольку этот секрет обеспечивал само выживание и нормальное существование общества, он бережно передавался из поколения в поколение даже в тех условиях, когда не мог быть реализован на практике.